Бальзак не только один из лучших романистов XIX столетия. Он среди них величайший – это мнение ныне признано почти единогласно. Разумеется, у Стендаля стиль отточен острее, в его книгах больше мерцающих блесток поэзии, но стендалевские персонажи воплощают только внутренний мир самого автора. А Бальзак сотворил огромный мир, отразивший и его время, и все времена. Флобер тоже дал жизнь нескольким долговечным типам, таким как госпожа Бовари, Оме, Фредерик Моро, госпожа Арну, Бювар и Пекюше, но Бальзак, живописуя две тысячи мужчин и женщин, в глазах его ценителей ставших более живыми, чем существа из плоти и крови, поистине создал собственный вариант государственного устройства.
Неповторимость творчества Бальзака в том, что он сочинял не отдельные романы, а историю общества, члены которого – врачи, стряпчие, судьи, государственные деятели, купцы, ростовщики, светские дамы, куртизанки – переходят из одного тома в другой, придавая бальзаковскому миру особую основательность. Однако в пору создания первых своих повестей Бальзак еще не знал, что они станут началом столь монументальной эпопеи. Бесполезно искать следы подобного замысла в первоначальном тексте «Шуанов», «Тридцатилетней женщины», «Шагреневой кожи», «Евгении Гранде» и других произведений, написанных до 1834 года. Критики давали понять, что не усматривают в них ничего, кроме разрозненных измышлений фривольного «забавника». Бальзака это задевало за живое, тем более что у него было желание, потребность создать целостную эпопею гигантского масштаба. «Мало быть человеком, – говорил он, – надо быть системой».
Вероятно, идею этой системы, внутри которой персонажи переходили из одного произведения в другое, ему подсказал Фенимор Купер. Бальзак восхищался этим американским романистом, учился у него: уже «Шуаны» написаны в манере, близкой к той, какой пользовался Купер, изображая индейцев в «Последнем из могикан». В романах американца знаменитый траппер[216] Кожаный Чулок фигурирует в центре всех интриг, без него не обходятся их завязки и развязки, короче, он занимает у Фенимора Купера то же место, какое в «Человеческой комедии» досталось Вотрену. Бальзака поразил этот прием. Он всегда огорчался, что между романами Вальтера Скотта, второго англосаксонского автора, чья манера вдохновляла его, такая связь отсутствует. Отсюда и возникла идея обеспечить целостность собственного творчества, сделав свои романы частями единой вселенной. Лора Сюрвиль[217], сестра Бальзака, рассказывает, что в 1833 году он однажды пришел к ней и весело объявил: «Поздравьте меня, я просто-напросто вступаю на путь превращения в гения». И тотчас развернул перед ней титанический план: «Историком должно стать само французское общество, мне же только и надо, что послужить ему секретарем».
«Отец Горио», созданный в 1834 году, стал первым романом, который Бальзак написал после принятия этого судьбоносного решения. Впоследствии он включил в систему и свои предыдущие книги, изменив с этой целью имена нескольких второстепенных персонажей. Так, например, в «Шуанах» появился барон дю Геник (из романа «Беатриса»), а в «Евгению Гранде» вошли герцогиня де Шолье и барон Нусинген, «завсегдатаи» «Человеческой комедии». Но в «Отце Горио» новый метод был уже применен в первоначальной версии романа. Здесь вновь появились почти все персонажи «Истории тринадцати». Так, опасный обольститель господин де Марсе, бывший некогда одним из тринадцати и сыгравший главную роль в «Златоокой девушке», в «Отце Горио» становится символом торжествующего порока, человеком, который, обладая красотой, молодостью, умом, цинизмом, ведет с обществом тайную войну, вместе с тем делая вид, будто склоняется перед его условностями. Байронический пират под маской денди – таков де Марсе; это роль, которая в ту пору частенько соблазняла и самого Бальзака.
Впрочем, Анри де Марсе – не столько персонаж, сколько символическая фигура, и в романе он мелькает как лицо эпизодическое. Отнюдь не он превращает «Отца Горио» в поворотное явление, в ключевой роман «Человеческой комедии». Помимо самого Горио (о нем речь впереди), величие этой книги составляют два героя, которым предстоит снова и снова возвращаться на страницы двадцати томов, воплощая различные стороны авторской натуры: первый из них – Жак Коллен по прозвищу Вотрен, второй – Эжен де Растиньяк.
Вотрен – бунтарь, он объявил обществу войну, вырвался за его пределы и продолжает борьбу всеми доступными способами. Он пришел к убеждению, что людьми управляют две страсти: любовь к деньгам и жажда наслаждений, причем первая – следствие второй. Все прочее для него – лицемерие. Таким образом, Вотрен отрицает общественный договор. Воровство, убийство – ему годятся любые средства. Этот беглый каторжник не считает, что он хуже других: он не так труслив, только и всего. По замечанию Бардеша, он «крупный хищник этой саванны, Кожаный Чулок парижских степей, где он рыщет в поисках добычи с такой же сторожкой оглядкой, крадется так же неслышно, как дикари в прериях».
Бальзак наделил Вотрена многими своими страстями. Как все молодые люди той эпохи, он был без ума от Наполеона и его карьеры. Он жаждал найти применение своим силам, чувствовал, что способен привести в движение миры, властвовать над ними. Да так ведь на самом деле и было: «Человеческая комедия» станет триумфом его воли и доказательством могущества. Но как бы он ни хотел быть творцом в царстве вымысла, ему были еще желаннее победы в мире вещественном, он грезил о гигантских спекуляциях, о грозном и таинственном, как франкмасонские ложи, сообществе честолюбцев. В мечтах он становился то Феррагусом, предводителем деворантов, то таким хищником, как Анри де Марсе или Максим де Трай. Это не значит, что он был чудовищем. Отнюдь нет. Мечтания человека, персонажи, выдуманные романистом, нельзя приравнивать к совершаемым ими поступкам, совсем напротив: благодаря таким фантазиям страсти очищаются от скверны. Бальзак никогда не стал бы действовать, как Вотрен, но Вотрен ему симпатичен, в некоторой степени потому, что он завидует могуществу своего персонажа, еще больше – потому, что цинизм скорее заслуживает уважения, чем лицемерие, но в основном потому, что Вотрен способен на верность. Преступник – да, но не предатель. Презрение автора вызывает не Вотрен, а мадемуазель Мишоно, которая выдала его, и читателю понятно это чувство.
Растиньяк, каким он появляется в «Отце Горио», – персонаж, находящийся в становлении. Он воплощает собой состояние перехода от подростковых иллюзий к жесткому опыту мужчины. Совсем юный, только что из провинции, он преисполнен самых добрых побуждений. В общении с матерью и сестрой он почерпнул множество примеров семейной любви и всевозможных добродетелей. Поэтому, что бы там ни говорил Вотрен, юноша знает, что мир не до конца порочен. Но в двадцать лет без единого гроша в кармане брошенный, подобно самому Бальзаку, в круговорот парижской жизни эпохи Реставрации, где любовь и слава – все продажно, где юнцы добиваются преуспеяния с помощью женщин, а женщины – благодаря покровительству стариков, Растиньяк сдает позиции. Его единственный капитал – молодость и красота. Вотрен наставляет его, как лучше пустить их в оборот. Во всем творчестве Бальзака мало найдется сцен ярче той, где Вотрен, сбросив маску, открывается Растиньяку, к которому испытывает до странности горячую привязанность (хотя и не столь двусмысленную, как та, что позднее поставит его страшную силу на службу Рюбампре), объясняя ему, что, по его мнению, представляет собой дорога, ведущая к успеху:
«Знаете ли вы, как здесь прокладывают себе дорогу? Блеском гения или ловким подкупом… От честности никакого проку… Бьюсь об заклад: в Париже вы и двух шагов не ступите, не нарвавшись на дьявольские плутни… Вот жизнь как она есть. Тут не лучше кухни: вони столько же, а если хотите что-нибудь состряпать, пачкайте руки, только потом умейте хорошенько смыть грязь, – вот и вся мораль нашей эпохи. Я так говорю об этом мире, потому что имею на это право, я-то знаю, чего он стоит. Вы думаете, я его браню? Нисколько. Он всегда был таким. Моралистам никогда его не изменить. Человек далек от совершенства…»
Тут следует понять, что этой агрессивной мизантропии Бальзак предается всей душой. Сейчас он – Вотрен. Однако по своей природе он, подобно Растиньяку, скорее нежен. Жорж Санд, знавшая толк в доброте, безапелляционно утверждает: «Сказать об этом гениальном человеке, что по самой своей сути он добр, – высочайшая похвала из всех, какие я могла бы найти в его адрес». Но как Растиньяк, как большинство людей, Бальзак не был цельной личностью. Подобно тому же Растиньяку, он знал цену верной дружбе, преклонялся перед величием возвышенных душ – таких, как Лора де Берни или Зульма Каро. Достаточно прочесть «Лилию долины» или «Сельского врача», чтобы убедиться, что ему не чужды простодушные, юношеские душевные устремления. Но он познал нищету, испытал ее соблазны, ее ожесточение и (здесь снова приходится вспомнить Растиньяка) хотел вырваться из этого плена любой ценой.
Когда Растиньяк появляется в романе «Отец Горио», он еще исполнен щепетильности. Речи Вотрена приводят его в ужас. Вынужденная необходимость принимать деньги от госпожи де Нусинген унижает его. Он не желает уподобляться Максиму де Трай. Его уважение к Орасу Бьяншону неколебимо. Он окружает папашу Горио почти сыновней заботой и один (если не считать Кристофа, лакея) идет за гробом несчастного. Но тем не менее он сдастся, пойдет на компромиссы. Когда мы снова встретимся с ним, он будет бароном, заместителем министра, более или менее сознательным сообщником мужа своей любовницы («Банкирский дом Нусингена»). В 1845 году он уже станет министром, графом и пэром Франции, обладателем трехсот тысяч франков ренты. И заявит: «Абсолютной добродетели нет, все решают обстоятельства…» («Комедианты неведомо для себя», «Депутат от Арси»). Часто высказывалось предположение, что якобы Растиньяк списан с Тьера[218], и возможно, некоторые черты Бальзак у него действительно позаимствовал, но основным прототипом этого персонажа был он сам. Растиньяк у Дельфины де Нусинген, его ребяческое удовольствие от возможности впервые в жизни покрасоваться в хорошо сшитых костюмах, все эти маленькие услады самолюбия – отражение чувств, испытанных Бальзаком от успеха у маркизы де Кастри, а позднее – у пани Ганской[219].
Романы воспитания – лучшее из всего, что создано в этом жанре (таковы «Вильгельм Мейстер», «Красное и черное», «Дэвид Копперфилд», «В поисках утраченного времени»). Суть романного конфликта – столкновение беспощадной реальности и юношеских надежд. «Утраченные иллюзии» – самое волнующее название, оно столь емко, что годилось бы и для всех других романов. «Отец Горио» применительно к образу Растиньяка открывает перед юным читателем перспективы «мира жестокого и полного услад». Госпожа де Босеан вводит Растиньяка в высший свет, каким в ту эпоху являлись обитатели Сен-Жерменского предместья. Госпожа де Ресто вводит его в круг несколько менее именитых, но близких все же к аристократии парижан того круга, к которому относились и некоторые героини Пруста. Госпожа де Нусинген открывает перед ним двери в мир финансов, общество крупных дельцов. С тем же самым при весьма незначительных вариациях придется столкнуться и молодым людям в XX веке. Мы видим вокруг себя немало растиньяков и без труда угадываем, кто станет их дельфинами.
А вот случай Горио весьма типичен, это жертва одной из тех всепоглощающих страстей, которые не без причины называют «бальзаковскими», поскольку их беспощадное нарастание, приводящее обуянную ими личность к полному разрушению, входит в число наиболее характерных тем его творчества. Идет ли речь об алчности Гранде, распутстве Юло, гурманстве и маниакальных пристрастиях кузена Понса, о любви Анриетты де Морсоф или обожании, которое папаша Горио питает к своим дочерям, – во всех подобных случаях Бальзаку интересно следить, как одно чувство, разрастаясь, словно злокачественная опухоль души, мало-помалу пожирает все прочие. В начале книги он рисует Горио как человека, который на первый взгляд еще может спастись. Старый негоциант уже растранжирил на своих дочерей изрядную часть состояния, он живет теперь замкнуто в пансионе Воке, но кое-какие средства у него еще остались. Замысел Бальзака – он в таких коллизиях почти всегда одинаков – состоит в том, чтобы от уступки к уступке, от одной жертвы к другой проследить путь своего героя, ведущий к окончательному краху.
Горио ступает на ту же дорожку, что и Гранде или Валтасар Клаас. Его всепоглощающая преданность собственным дочерям не лишена красоты, но вместе с тем она чудовищна, доходит до безумия. Таковы все слишком сильные страсти. Они более не считаются ни с нравственными, ни с общественными законами. «Горио не взвешивает, не судит, он любит, – говорит Бальзак. – Он полюбил Растиньяка потому, что того любит его дочь». Горио, падающий ниц, чтобы поцеловать край платья дочери, ни дать ни взять Гранде, который, когда священник протягивает ему серебряное позолоченное распятие, жадно хватает его, не в силах удержаться от этого кошмарного жеста. Такова бальзаковская поэтика, она требует подобных ужасающих символов. И всякий истинный ценитель Бальзака признает их неизбежность.
Главного героя, в бреду своей страсти забывающего о внешнем мире, автор окружает второстепенными персонажами, в которых основательно воплощена жизнь общества. Роману нужна опора на прочную почву действительности.
Именно в «Отце Горио» бальзаковский мир начинает приобретать вещественность, почти равную плотности мира реального. Здесь мы знакомимся с Орасом Бьяншоном, в ту пору еще студентом, которого нам потом предстоит встречать в качестве знаменитого врача во многих эпизодах «Человеческой комедии». Из сумрака на заднем плане уже проступает и бескровная тонкогубая физиономия ростовщика Гобсека. Позже нам предстоит увидеть, как в мрачном логове ростовщика (повесть «Гобсек») наступит развязка драмы, что разыгралась между Анастази де Ресто, старшей дочерью Горио, и безжалостным циником Максимом де Трай, субъектом, смахивающим на Растиньяка, но без его душевной одаренности. Повесть «Покинутая женщина» расскажет нам о печальном конце Клары де Босеан, женщины с возвышенной душой, повинной лишь в том, что она слишком верила в любовь. Что до вдовы Воке, урожденной де Конфлан, а также Пуаре и старой девы мадемуазель Мишоно, то эти персонажи при всей своей обыденности просто незабываемы. То же можно сказать о любом действующем лице романа вплоть до кухарки Сильвии и лакея Кристофа, чьи черты врезаются в память, стоит им только появиться на сцене. Вдобавок все они, так же как персонажи Пруста, предстают перед нами в трех измерениях и по ходу действия меняются, создавая тем самым ощущение, что время не стоит на месте.
Однако, для того чтобы читатель принял всерьез этот вымышленный мир, рельефно выписанных действующих лиц недостаточно. Нужен убедительный фон, который отнюдь не должен выглядеть декорацией. Отсюда эти великолепные пространные экспозиции Бальзака, состоящие почти всегда из подробных описаний. Слишком длинными они могут показаться лишь тем, кто ничего не смыслит в писательском ремесле. На самом деле без них было бы невозможно создать атмосферу, благоприятную для раскрытия назревающей драмы. Улица Нев-Сент-Женевьев наподобие бронзовой рамы очерчивает место действия трагической группы: чтобы передать настроение происходящего, не придумаешь ничего лучше, чем «темные краски и суровые размышления». Описание пансиона Воке подчинено общему замыслу: здесь «стоит особый запах, он не имеет точного наименования в нашем языке, но его следовало бы назвать запахом пансиона. В нем чувствуются затхлость, плесень, гниль, он вызывает холодную дрожь, бьет в нос чем-то промозглым, пропитывает одежду, отдает столовой, где кончили обедать, зловонной кухмистерской, лакейской, богадельней…». Вдоль стен тут стоят буфеты, покрытые липким слоем жира; мебель ветхая, гнилая, шаткая. Здесь нет места поэзии, это «царство нищеты, потертой, скаредной, душной и тесной». Эта убогая, низменная картина нужна, чтобы ярче оттенить контраст между угрюмым грязно-желтым домом, где прозябают Горио и Растиньяк, и особняками, полными цветов, с раззолоченными гостиными и розовыми будуарами, где цветут госпожа де Нусинген и госпожа де Ресто.
Развязка романа получила особенно широкую известность. Это ведь там мы видим Растиньяка одного на кладбище Пер-Лашез, когда могильщики ушли, бросив несколько лопат земли на гроб папаши Горио. Молодой человек смотрит на Париж, «извилисто раскинутый вдоль берегов Сены и кое-где уже светившийся огнями. Глаза его почти алчно впились в пространство между Вандомской колонной и куполом Дома инвалидов – туда, где обитал высший свет, в который он жаждал пробиться. Эжен окинул этот гудящий улей таким взглядом, будто уже примеривался, как выкачает его мед, и произнес слова, говорившие о грандиозном замахе:
– А теперь – кто кого!
И, бросив обществу сей грозный вызов, он для начала отправился ужинать к госпоже де Нусинген».
Круг замкнулся, порок окончательно торжествует, последняя слеза сожаления пролита. Растиньяк, автор и читатель – все вооружились для победы над Парижем. Ни протеста, ни брани: мир таков, каков есть, а Бальзак, по замечанию Алена, благочестиво скромен: он не судит, он воспаряет. Его предназначение – не переделывать, а изображать мир.
Подобно тому как ученый-натуралист, исследуя взаимоотношения биологических видов, заключает, что в данном климате между животным и растительным миром налаживается определенное равновесие, в котором нет ничего ни нравственного, ни безнравственного, оно просто существует, так и человеческое общество функционирует благодаря известному числу властных персон, чиновников, врачей, крестьян, паразитов, денди, ростовщиков, каторжников, стряпчих, светских дам, содержательниц гостиниц и служанок. Можете изменить страну или форму правления – их процентное соотношение останется прежним. Дочери отца Горио вовсе не чудовища, они просто дочери и жены.
«У них дела, они спят, они не приедут… Только умирая, – бормочет Горио, – узнаешь, что такое дети. Ах, друг мой, не женитесь, не заводите детей! Вы им дарите жизнь, они вам – смерть… Ах, если бы я был богат, не отдал им свое состояние, а сохранил у себя, они бы прибежали, вылизывали бы мне щеки своими поцелуями… Отцу обязательно надо быть богатым, он должен держать детей на поводу, как норовистых лошадей… Мир плохо устроен».
Да, устроен мир неважно. Юный Растиньяк, свидетель мучительной агонии покинутого отца, убитого своими дочерьми, до глубины души потрясен этим ужасающим зрелищем. «Да что с тобой такое? – спрашивает его Бланшон. – Ты бледен как смерть!» И Растиньяк отвечает: «Мой друг, я только что слышал такие крики души, такие жалобы… Но есть же Бог! О да, Бог существует, он создал для нас и лучший мир, если же нет, наша земля – сущая бессмыслица». Выходит, мысль о том, что мир абсурден, не нова, она посещала еще Бальзака. Но он ее отвергал. Он любил мир, любил в нем все, включая ее чудовищ, вот почему Ален находит, что Бальзаку в большей степени, чем Стендалю, присуще подлинное милосердие, ибо он «бесстрастен, почти как священник, который очень быстро исповедует прихожан». И в самом деле, Бальзак на редкость легко отпускает персонажам их грехи. Стоит лишь вспомнить защитительную речь Вотрена, и станет очевидно, что в глазах своего творца он уже оправдан. Да и то, что Растиньяк отправляется ужинать к госпоже де Нусинген в день погребения ее отца, тоже ведь форма отпущения или по меньшей мере примирения со случившимся.
О природе шедевра велось немало споров. Поль Валери, помнится, говорил, что шедевр узнают по тому, что в нем ничего невозможно изменить. Подлинный шедевр крепко сколочен, его действие развивается без остановок, даже в своих контрастах он сохраняет поразительную интонационную цельность, его сюжет не топчется на месте, не сбивается с пути, его форма безукоризненна и совершенна. «Госпожа Бовари» – пример шедевра в чистом виде. Это роман отточенный, без пробелов. «Отца Горио», «Кузину Бетту» и даже, пожалуй, «Евгению Гранде» отличают те же достоинства. Тонкие ценители могут находить не меньше прелести в книгах иного типа, ища пищу духовную в романах, не достигающих такого формального совершенства, как, к примеру, «Тридцатилетняя женщина», «Блеск и нищета куртизанок» или стендалевский «Люсьен Левен». Но ни один роман не отличается такой идеальной завершенностью, как «Отец Горио».
Если прибавить к тому же, что эта книга открывает величайший в мировой литературе романный цикл, что в ней впервые появляются многие персонажи «Человеческой комедии», что от этого перекрестка, как выразился Франсуа Мориак, «расходятся большие дороги, которые Бальзак прокладывал в людской чаще», что здесь завязывается добрая сотня драм, каждой из которых предстоит стать в свой час темой нового шедевра, выбор «Отца Горио» покажется не только оправданным, но и неизбежным.
Бальзак писал пани Ганской: «Я задумал капитальное произведение – „Цезарь Бирото“, это брат того Бирото, которого вы знаете. Так же как и первый, он жертва, но жертва парижской цивилизации, тогда как старший брат – жертва лишь одного человека. Парижский Бирото – тот же „сельский врач“, но в столице. Глупый Сократ, в безвестности капля за каплей цедящий свою цикуту, ангел, которого попирают ногами, непонятый честный человек. Ах, что за картина! Это будет самое широкое, самое значительное из всего, что я создал до сих пор. Если вы меня забудете, я хочу, чтобы мое имя дошло до вас во всей его славе, как укор…»
«Капитальное произведение…» Этот роман особенно близок авторскому сердцу, так как связан с лично пережитым. Не то чтобы Цезарь Бирото был списан с самого Бальзака: герой не одарен гениальностью автора. Но невзгоды Цезаря весьма напоминают те, что выпали на долю Оноре. Последнему тоже приходилось день и ночь пересчитывать свой актив и пассив. Правда, до полного разорения он не дошел, но был к нему достаточно близок, чтобы навсегда сохранить страх перед ним и ненависть ко всем хитросплетениям коммерческого законодательства. Бальзаку довелось познакомиться с ростовщиками, бесчестными банкирами, неумолимыми поставщиками, которые на следующий день после званого обеда уже присылают счета. Среди его романов мало найдется таких, что настолько совпадали бы с его собственным опытом. Подобно Бирото, он и сам обставлял на рю Кассини и на рю де Батай апартаменты, слишком роскошные для его кармана.
Но главное, он, как и Бирото, был дельцом романтического склада, увлекаемый воображением, он вечно соблазнялся затеями, выходившими за пределы его реальных возможностей. Бальзак хотя и не занимался изготовлением «комагенного масла», но его деловые начинания были еще безрассуднее. Сходство между героем и автором заметно даже в том, что если Бирото-Кихота урезонивает его благоразумная жена Констанс, то и рядом с Бальзаком – его Санчо в женском обличье, очаровательная и рассудительная Зульма Каро. Бирото покупает земли близ церкви Мадлен, Бальзак ввязывается в аферы с серебряными рудниками в Сардинии и земельными участками в Виль-д’Авре. И все же между Бирото и Бальзаком есть существенная разница: первый никогда не поднимается над своими ошибками, второму же дана эта возможность, коль скоро он превращает их в материал для романа.
О втором из братьев Бирото, герое «Турского священника», писатель отозвался так: «Бедняге не хватало того ясного понимания своих поступков, каким обладают лишь великие люди и мошенники, умеющие видеть себя в настоящем свете и судить о себе со стороны». Сам-то он был одарен подобной прозорливостью. Писатель и литературный критик Андре Бийи весьма проницательно подметил, что Бальзак наделил некоторыми чертами своего характера не только Бирото, но и такого кошмарного типа, как дю Тийе. Интерьер жилища дю Тийе так же экстравагантен, как у Бальзака. Госпожа Роген дает дю Тийе деньги, но и Бальзак принимал их от госпожи де Берни. Приписать собственные вкусы вору и предателю вроде дю Тийе – признак весьма любопытного душевного раздвоения. «В сущности, дю Тийе восхищал его почти так же, как Гранде». Здесь мы наблюдаем феномен, родственный Прусту: тот ведь тоже наделяет Блоха чертами, которые замечает и ненавидит в себе самом.
Великий романист умеет описывать любые состояния души человеческой, но некоторые области чувств все-таки ближе ему, чем все прочие. В его натуре есть наиболее чувствительные нервные центры, они особенно уязвимы. Когда они задеты, это причиняет ему боль, тут-то у него и появляется шанс особенно глубоко взволновать читателя. Когда Бальзак писал «Цезаря Бирото», он бередил свои старые раны. Отсюда особая сила и свежесть воздействия этой книги. Одна из ошибок французских романистов XIX столетия в том, что они ищут патетику почти исключительно в изображении любовных коллизий. Бальзак сумел разглядеть, что такое засилье любовной тематики противоречит природе вещей. Тщеславие, честолюбивые амбиции, алчность, скаредность – все это страсти, на борьбе которых роман может быть построен не хуже, чем на любви. «Разве жизнь – не машина, которую приводят в действие деньги?» – риторически вопрошает Гобсек. Конфликт, пригодный для романа, – это столкновение идеала, живущего в воображении героя, с суровой правдой существования. В коммерсанте, священнике, скупце романического не меньше, чем во влюбленном. «Из любого краха можно извлечь материал, которого хватит на четырнадцать томов, достойных «Клариссы Гарлоу». В «Цезаре Бирото» любовь отходит на второй план и представлена скорее статичной, нежели романтической, что не помешало этой истории стать одной из самых прекрасных и самых жестоких драм «Человеческой комедии».
Эта книга (наряду с «Кузиной Беттой», «Отцом Горио», «Блеском и нищетой куртизанок») – одна из тех, на примере которых всего удобнее изучать писательскую технику Бальзака. «История величия и падения Цезаря Бирото» – таково ее полное название. Взлеты и падения в судьбе героя создают самую благоприятную почву для расцвета бальзаковского таланта. Романисту нравится удовлетворять все его желания, возносить этого человека на вершину благополучия, чтобы заставить потом скатиться вниз, пересчитать все ступени и рухнуть на самое дно. Подобно барону Юло, Бирото в начале книги предстает перед нами, окруженный почестями и славой. Пышный бал, орденский крест, новое предприятие, которое он затевает, – все это высшие точки его карьеры. Но дьявол подстерегает нас именно на таких вершинах, и теперь Бальзак будет безжалостно одну за другой устранять все опоры, что удерживали несчастного парфюмера на краю бездны. Для всех триумфаторов, будь то в коммерции или в Древнем Риме, существует своя Тарпейская скала, и она всегда находится близ Капитолия. Стремительные падения завораживают Бальзака.
Он печется о них заблаговременно, в счастливую пору. Герой еще красуется на вершине, радуясь своей удаче, а Бальзак уже пристраивает у его ног скользкие камни, готовит замаскированные ямы, коварные оползни. Вокруг злополучного Бирото он организует бандитские засады, благо у этого романиста есть под рукой свои головорезы. Читатель «Человеческой комедии», уже с ними знакомый, содрогается, заслышав их имена. Цезарю Бирото предстоит соприкоснуться с ними со всеми: тут и ростовщики Пальма, Жигонне, Вербруст, Гобсек, и крупные банкиры Нусинген и Келлер, и всякие подставные лица вроде Клапарона, и подозрительный нотариус Роген, который разорит также и госпожу Декуэн («Жизнь холостяка»), и Гийома Гранде, дядюшку Евгении.
Но машина, приводимая в движение деньгами, равнодушна, как всякая машина. Враждебной она становится лишь тогда, когда чья-то упорная ненависть направляет ее против намеченной жертвы. Братья Бирото (Цезарь и герой «Турского священника») повержены вследствие гибельных планов, с большим знанием дела задуманных беспощадными врагами. Для парфюмера такой роковой фигурой стал его бывший приказчик Фердинанд дю Тийе, которого он некогда поймал на воровстве: тот не простил ему его снисходительности. Дю Тийе – грозный противник, поскольку умен, ловок, до мозга костей испорчен и бессовестен. Это он заодно с Нусингеном дотла обчистит Филиппа Бридо. Любовницей дю Тийе станет Карабина, «фигурантка Оперы», а его женой – Мари-Эжени де Гранвиль, благодаря которой он как свой человек получит доступ в салоны Сен-Жерменского предместья.
Таким образом, история несчастного парфюмера прочными узами связана со всем миром бальзаковского романного цикла. Бал у Бирото играет в «Человеческой комедии» ту же роль, какая принадлежит утреннему приему у герцога Германтского (из прустовского «В поисках утраченного времени»): это одно из тех многолюдных собраний, что дают романисту-демиургу повод с законной гордостью наполнять гостиные созданиями, вылепленными собственноручно. Бальзак, конечно, не мог собрать у парфюмера парижскую знать. Однако в книге эти имена фигурируют при упоминании клиентов лавки «Королева роз». «Боже мой, Цезарь! – урезонивает его Констанс. – Не надо слать приглашений никому из тех персон, которых ты знаешь только как поставщик… Да ты, чего доброго, вздумал пригласить заодно и обоих господ Ванденесов, де Марсе, де Ронкероля, д’Эглемона – ну, словом, всех покупателей! Ты с ума сошел, успехи вскружили тебе голову…» Однако Феликс де Ванденес все же явится в качестве личного королевского секретаря, чтобы от имени Людовика XVIII поздравить Цезаря с восстановлением во всех правах.
Дело в том, что эта книга прочно укоренена не только в «Человеческой комедии», но и в истории Франции. Это роман о Реставрации. В годы Революции Бирото был монархистом, отчасти по складу характера, отчасти в силу случайного стечения обстоятельств. Поскольку его первый патрон господин де Рагон был ярым приверженцем монархии, «Королева роз» превратилась в настоящее средоточие заговора. Туда приходили персоны из таких родов, «как Жорж де ла Биллардиер, Монторан, Бован, Лонги, Манда, Бернье, дю Геник и Фонтэн». Мы встречали представителей семейства дю Геник в Геранде, а граф де Фонтэн фигурировал в романе «Шуаны» под именем Большого Жака. Гражданин и гражданка Рагон сыграли некоторую роль в бальзаковском «Случае из времен Террора». Да и сам Цезарь получил легкое ранение в вандемьере[220], сражаясь против Бонапарта на ступенях церкви Святого Роха, и этот случай определил всю его дальнейшую жизнь. Именно ему Цезарь Бирото был обязан своим преуспеянием в годы Реставрации, муниципальными должностями и, наконец, тем самым орденом Почетного легиона, который поначалу возвеличил парфюмера, а вскоре станет первопричиной его падения. Ведь как часто бывает, выбор политической позиции, по видимости основанный на идеях и убеждениях, на самом деле не более чем следствие какой-нибудь встречи или случайного порыва! Если бы не госпожа де Берни[221], и Бальзак, может быть, не стал бы монархистом, а не случись того эпизода в вандемьере, Бирото остался бы скромным парфюмером, так и не узнав иных притязаний, кроме коммерческих. Мир устроен именно таким образом.
Одна из опасностей, грозивших Бальзаку в связи с самой темой «Цезаря Бирото», – риск поддаться извечному презрению художника к купцу и намалевать вместо картины карикатуру на торговую буржуазию. Соблазн пойти по стопам известного сатирика Анри Монье[222] был велик. Бальзак и сам это чувствовал, он с ясным пониманием проблемы писал одному из друзей: «Шесть лет „Цезарь Бирото“ пролежал у меня в черновом наброске, поскольку я отчаялся в возможности заинтересовать кого бы то ни было фигурой довольно глупого и ограниченного лавочника, чьи несчастья заурядны и символизируют лишь то, над чем мы постоянно смеемся: мелкую парижскую торговлю. И вот в один прекрасный день я сказал себе: „Надо переосмыслить этот образ, представив его как образ честности!“»
Гениальная мысль. Центральное действующее лицо романа, как правило, не должно быть посредственностью. В непонимании этого закона причина неудачи многих современных романистов. Правда, Флобер сделал «Бувара и Пекюше» горькой и диковинной карикатурой, но этих героев спасает пылкая добросовестность их начинаний. Папаша Гранде отмечен своего рода величием, как и отец Горио. Цезарь Бирото зауряден во всем, что касается культурного уровня и влияния среды, но редкая честность его поистине возвышает. Он выглядит достойным глубокого почтения, когда отдает своим кредиторам все, что имел, «вплоть до гравюры „Геро и Леандр“, подаренной Попино, и личных драгоценностей, булавки для галстука, золотых пряжек, пары карманных часов; самый добросовестный человек унес бы их, не боясь погрешить против честности». Он трогает нас и тем, что отказывается носить свой орден Почетного легиона, которым так гордился, до тех пор, пока не будет полностью оправдан. Честь коммерсанта сто́ит чести воина. И смерть Бирото – это кончина мученика.
Естественно, что центральная фигура задает тон всей картине. Преобразив Бирото, Бальзак должен был изображать с любовью и тех мелких буржуа, что «выезжают к себе в загородный дом, суетятся, тщась принять величавый вид, добиваются муниципальных почестей; они всем завидуют, и тем не менее это добродушные, услужливые, отзывчивые, чувствительные, сострадательные люди… Они попадают в дурацкое положение из-за своих добродетелей. Высший свет, который их не стоит, глумится над их недостатками… Эти благонравные буржуа воспитывают простодушных, трудолюбивых дочерей, исполненных достоинств, мгновенно исчезающих при соприкосновении с высшими классами, бесхитростных девушек, среди которых добряк Кризаль[223] охотно выбрал бы себе жену…» У Бальзака не много найдется персонажей-аристократов, по части душевного величия способных сравняться с Констанс Бирото, Ансельмом Попино, дядюшкой Пильеро.
Все это благородные и отнюдь не одномерные характеры, их глубокая человечность делает эти образы объемными и выразительными. Пильеро – человек рассудительный и мудрый. В нем очаровательна неизменная простота, с какой он совершает даже самые великодушные поступки. «Дядюшка! – восклицает злополучный Цезарь. – Как вы можете даже самые прекрасные вещи говорить так просто? У меня от этого прямо сердце переворачивается». Однако Пильеро нисколько не похож на святого с церковного витража. Это умный, видавший виды коммерсант, ему знакомы плутни жуликов и приемы ростовщиков. Он без колебаний советует племяннику объявить себя банкротом, как только приходит к выводу, что это необходимо. Если надо, он и рассердиться может, и надавить. Вот и Констанс Бирото в том же духе. Она образцовая супруга, ее здравый смысл помогает ей предвидеть катастрофы, но природная мягкость и доброта мешают их предотвратить. Однако и в ее сердце есть потаенные уголки. Некогда за ней волочился дю Тийе. Мужу она об этом ничего не сказала, под каким-то предлогом добилась, чтобы подлеца-приказчика уволили, и все же она хранит его письма, полные излияний, каких она никогда не слышала от Бирото: «Я вас обожаю, вы знаете об этом, ангел-хранитель моей жизни…» Честная супруга, презирающая низкого обольстителя, но красивая женщина, которая наслаждается своей властью. Именно благодаря подобной сложности персонажи Бальзака столь рельефны, а мир его книг настолько схож с действительностью.
Бальзак наблюдает нравы, но он людям не судья. Он знает, к примеру, что Роген страдает зловонным насморком – если бы не это, он не стал бы бесчестным нотариусом. Его недуг внушил госпоже Роген отвращение к нему. Презираемый своей женой, обманутый ею, он пытался утешиться, обрести уверенность в объятиях продажных любовниц. Отсюда его вечная нужда в деньгах, жульничество и в конечном счете бегство. Но Рогену при его физических данных было мудрено уберечься от падения. Ален обратил внимание на то, что бальзаковские персонажи никогда не признают за собой вины. Каждый из них с искренним жаром отстаивает свою точку зрения. Гобсек не испытывает ни малейших угрызений совести от того, что он ростовщик. Общая ошибка всех этих персонажей – в их склонности «полагать, будто то, что они в данный момент думают, и есть сама истина. Они простодушны и ограниченны, а потому неустойчивы и ненадежны, но Бальзак скрепляет их между собой столь прочными узами, что все вместе они становятся незыблемыми, ибо ни при каких обстоятельствах один не превратится в другого…».
У него нет, как у Диккенса, потребности вознаградить добродетель и наказать порок. Бирото удается умереть красиво, но и смерть Гобсека не лишена некоего величия. Дю Тийе ждет победоносный жизненный путь. Пильеро столь же могуществен, сколь добродетелен, но спасти остатки имущества Бирото ему помогают не высокоморальные рассуждения, а хитрость и осторожность. Ансельм погубил бы себя своей безрассудной щедростью, если бы о его интересах не пеклись Пильеро и судья Попино, два весьма опытных человека. Этот роман если чему и учит, то не нравственности, а приемам ведения дел. Для злых людей, ловко этими приемами владеющих, нет иной кары, кроме презрения, добрым, которые пренебрегают выгодой во имя добра, иная награда, кроме уважения, тоже не светит. Кто умудрился совместить владение приемами с моралью, как Ансельм, станет (в «Кузене Понсе») графом Попино и пэром Франции, предварительно несколько раз побывав государственным секретарем, но вся суетность, царящая при дворе «короля-гражданина» Луи Филиппа, не окажет тлетворного влияния на его характер. Ансельм Попино, в этом отношении не похожий на Бирото, оставшись скромным, познает прочное счастье.
Дело в том, что Бальзак считает большой ошибкой непонимание того, что в этом мире, подобном океану, колеблемому сильными течениями, взбаламученному, словно тысячами волн, столкновением интересов и амбиций, тот, кто пытается устоять против бурь на якоре своего счастья, заведомо обречен. Интересы других необходимо принимать в расчет, ведь это единственный механизм, позволяющий нам на них влиять. Простофиля Бирото мнит, что Келлер или Нусинген могут дать ему взаймы из сочувствия. А вот умница Пильеро прекрасно знает: заимодавец слишком силен, чтобы быть милосердным. Зато кредитор – это уже совсем иное дело, его положение слишком уязвимо, он поневоле должен быть снисходительным. Вот почему несостоятельному должнику необходимо объявить о своем банкротстве. С этого момента хозяином положения становится он, банкрот.
«Должник сильнее, чем кредитор». Ален говорит, что Бальзака надо бы изучать во всех коммерческих учебных заведениях. И это правда: по его книгам можно постигнуть законы кредитования, торговли и рекламы. «Цезарь Бирото» – лучший из когда-либо существовавших романов о том, как надлежит вести дела. Он не только достоверен для бальзаковских времен, но и предвосхищает то положение, что сложилось в наши дни.
Позиция невозмутимого аналитика, которую Бальзак занимает в своих романах, заставляла кое-кого из критиков того времени объявлять его аморальным. Подобные упреки оскорбляли писателя, и он был прав. Бальзак попросту не считал наше существование нравственным. Человеческое общество пронизано множеством естественных уз, семейных, классовых, отношений между господином и слугой, поставщиком и клиентом, кредитором и должником. Эти связи выше законов, поскольку они естественны. Склонность поселян торговаться, а банкиров – затевать всевозможные спекуляции идет от самой природы. Невозможно жить, не отдавая себе отчета в таких реалиях. Кто пренебрегает ими, того ждет неминуемый крах. Однако на определенном уровне и нравственность тоже является одной из естественных человеческих связей. Вот в чем урок «Цезаря Бирото». В романе эта мысль не высказывается напрямую. Бальзак слишком большой художник, чтобы доказывать ее на примерах, не снисходя до лобовых нравоучений.