Райдер открыл дверь кабины, и Лонгмен встретил его вопрошающим взором. Стивер сидел у задней двери с направленным в тоннель автоматом. В центре, расставив ноги, по-хозяйски стоял Уэлком, зажав автомат под мышкой и презрительно глядя на пассажиров.
— Прошу внимания, — произнес Райдер.
Он оглядел повернувшиеся к нему лица. Только двое из пассажиров встретились с ним взглядами: старик — мрачно, но с живым интересом, и черный активист — вызывающе из-под обагренного кровью носового платка. Бледный машинист беззвучно шевелил губами. Хиппи сонно-отсутствующе улыбался. Мамаша с усилием гладила своих мальчишек. Девица в брезентовой шапочке сидела, закинув ногу и выставив напоказ колени.
— У меня новая информация, — сказал Райдер. — Город согласился выкупить вас.
Мамаша притянула к себе ребят и крепко их поцеловала. На челе черного активиста не дрогнуло ни жилки. Старик захлопал ручками, без всякой иронии имитируя овацию.
— Если все пойдет по плану, вы целыми и невредимыми разойдетесь по своим делам.
— Что вы имеете в виду, говоря «по плану»? — поинтересовался старик.
— Если город сдержит свое слово.
— О’кей, — сказал старик. — Мне все-таки очень интересно, просто из любопытства, а сколько денег?
— Миллион долларов.
— За каждого?
Райдер покачал головой.
— То есть примерно по шестьдесят тысяч на нос. Это все, чего мы стоим?
— Заткнись, старый.
Голос Уэлкома, автоматический, скучный. Райдер видел почему: тот заигрывал с девицей, чья шикарная поза была адресована явно Уэлкому.
— Сэр, —мамаша подалась к нему, сминая мальчишек. — Сэр, как только вы получите деньги, вы нас отпустите?
— Нет, но очень скоро.
— А почему не сразу?
— Хватит вопросов! — отрезал Райдер. Он сделал шаг назад к Уэлкому и прошептал: — Кончай окручивать девку. Нашел время!
Едва понизив голос, Уэлком ответил:
— Не беспокойся. Я могу пасти эту компанию и порезвиться с пташкой. Нигде не промажу.
Райдер нахмурился, но смолчал. Он вернулся в кабину, не реагируя на тревожный взор Лонгмена. Ничего не оставалось, кроме как ждать. Он не пытался гадать, принесут деньги к сроку или нет. Он даже не давал себе труда взглянуть на часы.
Через день должно было исполниться три месяца, как его послали в переодетый патруль на Ист-Вилледж. В патруль набирали добровольцев, и одному богу известно, зачем он высунулся. Наверно, ему просто надоело мотаться на машине по району со своим напарником, толстошеим убежденным нацистом, ненавидевшим евреев, негров, поляков, итальянцев, пуэрториканцев и практически всех остальных; единственное, что ему нравилось, это война, не только вьетнамская, а война вообще. Его разговоры вызывали у Тома тошноту.
Отрастив волосы до плеч, отпустив бороду, напялив на себя пончо, ленту на голову и бусы на шею, он отправился слоняться среди мотоциклетных групп, бродяг, наркоманов, студентов, радикалов, сбежавших из дому подростков и вырождавшихся хиппи Ист-Вилледжа.
Опыт оказался несколько с сумасшедшинкой, но уж никак не скучным. Ему довелось познакомиться и даже сдружиться с несколькими хиппи, переодетыми под хиппи карманниками (а чем они хуже его?!), чернокожими ребятами, собиравшими запоздалый долг с потомков рабовладельцев, и, наконец, через Диди — с горевшими революционным огнем детьми богатых родителей, сменившими домашний комфорт и элитарные студенческие кампусы на прокуренные берлоги. Их богом был Мао, но даже он не пришел бы в восторг от такого пополнения.
Диди он повстречал в первую неделю хождения. В это время его основной задачей являлись акклиматизация и знакомство с подопечными. Он изучал заглавия книг, выставленных на витрине книжного магазина на площади св. Марка — пестрый набор от Мао до Маркузе, когда она вышла из дверей и задержалась у объявления. Одетая в джинсовый костюм и тенниску, она выглядела стандартной нонконформисткой, но длинные, падающие на плечи волосы были вымыты, джинсовка и тенниска выстираны (подобные обстоятельства им всегда учитывались), фигурка стройная, приятные черты лица.
От его внимательного взгляда ей стало не по себе.
— Книги в витрине, бэби.
Голос у нее был не уличный, мягкий. Он улыбнулся:
— Мне эти книжки нравились, пока вы не вышли. Вы лучше.
Она насупилась:
— На сколько долларов?
В ее словах он услышал трубный отзвук феминистской полемики.
Когда они встретились на другой день, Диди начала его идеологическое образование. А на следующей неделе она пустила его не только в свое обиталище, но и в постель. Тут ему пришлось проявить некоторую ловкость рук, чтобы она не заметила пистолет. Но несколькими днями позже он снебрежничал, и она разглядела кобуру под мышкой. Пришлось показать.
С округлившимися глазами она ткнула пальцем в дуло «тридцативосьмерки» и проговорила:
— Зачем тебе эта свинячья пушка?
Быть может, ему следовало и дальше морочить ей голову, но у него не хватило духу ей врать.
— Я… Видишь ли, Диди, так получилось, что я и есть «свинья»…
Она поразила его тем, что энергично дала ему в зубы, так, что он зашатался, а потом бросилась на пол и, уткнув голову в руки, горько заплакала, как самый обыкновенный буржуазный птенчик. Потом, после взаимных упреков, поношений, обвинений, признаний и клятв любви, они решили не разрывать отношений, а Диди дала тайный обет — хотя долго хранить тайну она и не могла — посвятить себя освобождению «свиньи».
Лонгмен с самого начала возражал против убийства пассажиров за просрочку времени.
— Мы должны угрожать, — сказал Райдер, — и это должно быть убедительным. В тот момент, когда они перестанут верить, что мы приведем угрозу в исполнение, нам крышка.
Доводы Райдера были логичными, но от этого не становились менее ужасными. Временами он казался Лонгмену машиной без страстей и даже эмоций. К примеру, в вопросе о деньгах он был сдержаннее самого Лонгмена, настаивавшего на том, что требовать надо пять миллионов.
— Слишком много, — сказал Райдер. — Они могут не согласиться. Миллион — это та сумма, которую человек может себе представить, понять, допустить. Она обычна.
— Это гаданье на кофейной гуще. Вы же не знаете, захотят они платить или нет. А вдруг вы ошибетесь? Тогда мы упустим жирный кусок.
Наградой Лонгмену была редкая улыбка Райдера. Но он остался непреклонен: «Не надо рисковать. Вы выйдете из тоннеля с четырьмя сотнями тысяч, причем не облагаемых налогом. Неплохой доход для безработного».
Решение было принято, но у Лонгмена остался от разговора осадок. Что значили для Райдера деньги? Важнее, пожалуй, было само предприятие, возбуждение, лидерство. То же можно было отнести и к прошлому Райдера, к его наемничеству. Человек не станет подставлять себя под пули, если им руководит желание только заработать. Наверно, есть и другие, не менее сильные мотивы.
Закупая «материальную часть», Райдер не скупился. Он платил за все сам, даже не спрашивая Лонгмена о том, как они поделят расходы после получения денег. Лонгмен знал, что четыре автомата стоят дорого, так же как и амуниция, специально сшитая одежда и прочее…
Лонгмена начали беспокоить Уэлком и девица в солдатской шапочке. Несмотря на замечание Райдера, ничто не изменилось.
Он не был ханжой, нет. И у него были бабы, и разные, но чтобы вот так, на людях?!
Анита сделала вид, что поправляет юбку, и украдкой посмотрела на золотые часики. Даже если ей удастся выбраться из этого поганого поезда сейчас, она уже опоздала. А это значит, что поганец помощник режиссера возьмет кого-нибудь другого, хотя ей пришлось переспать с ним для того, чтобы он выпустил ее в крохотной роли в рекламном ролике.
Проклятая жизнь в этом проклятом городе. У нее не осталось пятнадцати долларов на такси, пришлось сесть в поезд и вот — на тебе. Роль, конечно, не стоила и ломаного гроша, но была надежда после стольких мытарств, унижений и просьб зацепиться за телевидение. В маленьком городке на юге, где она выросла, ей восхищенно свистели вслед все парни. Выйти замуж не составляло проблемы. Но остаться гнить в глуши, когда она знала цену себе и своей внешности? Нет уж, увольте.
Нью-Йорк отказался покупать ее. Разумеется, охотников заплатить наличными за вечер в ее постели было сколько угодно, но это не окупало расходов. Квартира в приличном районе, театральные курсы, одежда — все это было рабочей необходимостью. Без этого пришлось бы расстаться с мечтой об экране, могучей силой, тянувшей ее в этот проклятый город.
Роль, крохотная роль, заветная роль — все это сейчас уплывало из-за четырех кретинов, надумавших играть в солдатики. Ситуация становилась опасной. Даже если они нарочно не станут стрелять в нее, столько оружия вокруг представляло угрозу. Что напишут потом в рубрике происшествий? «Анита Лемойн, молодая…» Кто? Просто девушка, не получившая еще ни одной работы. Сколько снимков она видела за это время в «Ньюс» — тело, заботливо укрытое полицейским… «Я не хочу быть случайной жертвой нелепого происшествия. Мне нужно выбраться отсюда! Любой ценой!! Если понадобится, я пойду сейчас с этим диким итальяшкой в кабину или просто лягу на скамейке на глазах у всех…»
Анита в панике взглянула на ухмылявшегося парня с автоматом, нагло взиравшего на нее.
Рана на виске Комо все кровоточила. «Я получил ее, — со злостью думал он, — из-за парочки трусливых негров, которые от страха даже не подняли головы». Он отнял платок от виска и взглянул на них. «Боже, я готов отдать всю кровь по капле ради того, чтобы мой народ вздохнул свободно. Но посмотрите — этим двум крысам нет никакого дела!»
Кто-то тронул его за рукав. Вертлявый старик рядом протягивал ему большой свернутый платок.
Мобуту мотнул головой:
— Я у вас ничего не просил.
— Возьмите. Мы все в одной лодке.
— Нет уж, вы сидите в своей лодке, а я останусь в своей. Нечего мне мозги пудрить.
— Хорошо, не надо лодки. Но платок возьмите, а то ваш промок.
— Я не беру подаяний.
— Хорошо, заплатите мне пять центов. Я купил платок два месяца назад и с учетом амортизации он больше не стоит.
— Я ничего не беру у белых свиней.
— Белый — согласен. А насчет свиньи вы ошиблись: у меня другая религия, — улыбнулся старик. — Берите и не ершитесь.
— Ошиблись адресом, старина. Мы — враги, и нечего сюсюкать. Настанет день, и я вас отделаю так же, как они — меня. Вы все заодно.
— О’кей, — ответил старик. — В тот день я возьму ваш платок.
Комо посмотрел на толстый платок в руке старика. В конечном счете он наверняка куплен на доходы, высосанные из его черных братьев и сестер. По справедливости, платок принадлежал им, ему; это была мизерная репарация за вековое рабство. Он взял платок и с вызовом взглянул на старика. Морщинистое лицо того расплылось в улыбке.