Прибыв на станцию «28-я улица», окружной начальник отправил отряд патрульных вниз очистить платформу. Десять минут спустя они вернулись потные, злые, один сильно хромал, у другого было расцарапано лицо, третий поддерживал разбитую руку. Пассажиры отказались разойтись, при виде полиции толпа разразилась бранью, особо ретивые стали швырять мусорные баки. Наряд арестовал шестерых буянов, четверо из которых были отбиты толпой по пути наверх. В руках полиции осталась ревущая чернокожая женщина и молодой человек с чахлой бороденкой, по неустановленным причинам получивший удар прикладом, вследствие чего был в полуобморочном состоянии.
Толпа, продолжал докладывать сержант, была неуправляемой. В стоявшем у платформы поезде было разбито несколько окон, объявления и афиши на станции сорваны, скамейки перевернуты, по всему перрону валялась выброшенная из туалетов использованная бумага. Дэниелс с трудом улавливал донесения участников операции. Он предупредил, что работать в таком бедламе немыслимо.
Окружной начальник вызвал подкрепление. Пятьдесят полицейских в форме и десять детективов с дубинками врезались в массу пассажиров на платформе. При этом возникали новые помехи: многие пассажиры требовали возврата платы за проезд. В последовавшей свалке неустановленное количество пассажиров и минимум шесть полицейских получили телесные повреждения. Руководивший акцией капитан прорвался к разменной кассе и приказал служащему выдать деньги каждому пассажиру. Клерк отказался делать это без распоряжения свыше. Капитан выдернул пистолет, сунул его в окошко кассы и отчетливо проговорил: «Вот тебе распоряжение. Если ты сейчас же не начнешь выдавать деньги, я разнесу твою поганую рожу!»
Множество пассажиров и полицейских пострадали в давке у кассы при возврате денег (тринадцать человек настолько серьезно, что нуждались в медицинской помощи, а четверо — в госпитализации), но через пятнадцать минут после того как полиция ворвалась на станцию последний пассажир вышел на поверхность.
Центр управления продолжал крутить по трансляционной сети кассеты с информацией, задачей которой было очистить станции в зоне инцидента. Мужской голос непрерывно призывал пассажиров покинуть станции и перейти «кратчайшим путем на линии «Бруклин — Манхэттен», «Индепендент» или «Вестсайд». Кое-кто последовал увещеваниям и вышел на поверхность, но большинство отказалось трогаться с места («Вот такие они, — сказал шеф транспортной полиции окружному начальнику. — Не проси меня объяснять почему»). Дабы избежать повторения «Битвы при 28-й улице», полиция уже не пыталась применять силу. Наряды разместились около входов в подземку. Мера оказалась эффективной повсюду, кроме станции «Астор-плейс», где группа пассажиров, явно подстрекаемая кем-то, снесла двери, смяла полицейские кордоны и прорвалась вниз на платформу.
В вестибюле «Ошеаник Вуленс Билдинг» (компания, носившая это название, уже давно в погоне за дешевой рабочей силой перебралась на юг, но ее название, красовавшееся над величественным фронтоном, укоренилось за самим зданием) Эйб Розен переживал самую фантастическую удачу в своей жизни. Рядом со зданием находился вход в метро, и люди, натолкнувшись на полицейский кордон, в волнении кидались к его киоску. За полчаса он распродал весь запас сигарет, даже неходовые сорта. Потом разобрали сигары, и наконец, когда покупать уже было нечего, дошла очередь до журналов и газет. Многие обменивались мнениями, стоя в вестибюле. Таким образом, Эйб Розен был все время в курсе событий.
— Только что укатила «скорая помощь». Машин двадцать. Они там по ошибке врубили контактный рельс. Представляете, если в вас влепят миллион вольт…
— Это все кубинских рук дело. Копы погнались за ними в тоннель…
— Полиция думает выкачать из тоннеля воздух, те начнут задыхаться и выползут…
— Они заломили по миллиону за каждого пассажира, так что вынь да положь двадцать миллионов! Город пытается сторговаться по полмиллиона за каждого.
— Мэр? Да что вы? Он ездит только в богатые кварталы. Если бы это случилось в Ленокс-авеню…
— Собаки. Им нужно спустить в тоннель свору доберманов, и те перервут им глотки. Потери? Но это же будут не люди, а собаки!
— Как только они спустят в тоннель танк…
Эйб Розен только поддакивал. Он давно уже разучился чему-либо удивляться в этом сумасшедшем городе.
— Что стряслось? — спросил его вошедший новичок.
Эйб грустно покачал головой. В двух шагах развивалось преступление века, но какое это имело значение?
— Ничего особенного, — ответил он. — Парад или еще что-нибудь.
В студенчестве Прескотт был лучшим баскетболистом своего маленького колледжа в Южном Иллинойсе, но до профессионала не дотянул. Его слишком поздно заметили, и хотя он изо всех сил выкладывался на тренировках, его отсеяли еще до начала сезона. Став лейтенантом, он довольно скоро начал ощущать «потолок» карьеры в Главном управлении полиции. Конечно, работа была привилегированная, особенно для негра, но дотянет ли он до капитана? Это еще вопрос. Последнее время он подумывал об уходе. Пусть даже с меньшим жалованьем, но не в полиции. С другой стороны — жена, двое малышей, да и о пенсии следует думать…
Прескотт сидел у пульта главного диспетчера, неотрывно глядя на созвездие мерцающих лампочек. Он мог бы убедить главаря банды отсрочить назначенный предел, но сейчас, когда осталось двадцать минут, а деньгами еще не пахло, на это не было шансов.
В другом углу Корелл — само воплощение ответственности — маневрировал поездами, взывал к машинистам и «башенникам», истерично вопил. Этот, мрачно подумал Прескотт, просто расцветает от запарки. Вулканический темперамент. Очнувшись, лейтенант вызвал «Пелем 1-23».
— Да? — рявкнул Дэниелс.
— Сэр, я хотел выяснить, везут ли деньги.
— Еще нет, я сообщу вам.
— Понял. — сказал Прескотт. — Значит, везут. Я так и передам на «Пелем 1-23».
— Я же сказал — еще нет!
— Да, сэр, — сказал Прескотт. — Вопрос в том, сколько времени понадобится на их доставку.
— Слушайте, я же вам говорю… — Дэниелс внезапно замолк, и Прескотт подумал: наконец-то до него дошло. — О’кей, я понял. Давайте!
Прескотт вызвал «Пелем 1-23».
— Это лейтенант Прескотт. Деньги уже в пути.
— Понял.
Голос главаря был ровным.
— Мы действуем, — сказал Прескотт. — Вы видите. Но их физически невозможно довезти при таком движении за одиннадцать минут. Вы меня слышите?
— Десять. Десять минут.
— Это невозможно. Дайте нам десятиминутную отсрочку.
— Нет.
— Мы носимся как угорелые, — продолжал Прескотт. — Дайте нам шанс.
— Нет. Крайний срок — три тринадцать.
Голос был все так же ровен.
— Хорошо. Для нас ясно, что деньги должны быть доставлены в три тринадцать. Мы постараемся. Но ведь от станции надо еще пройти по тоннелю. Дайте нам какое-то время. Отвечайте. Вы меня слышите?
Последовала пауза.
— Хорошо. Я согласен. Но больше никаких уступок. Поняли? Когда привезут деньги, свяжитесь со мной для дальнейших инструкций. Связь кончаю.
«Вот так, — подумал Прескотт, — несколько минут я выиграл. Но это ничего не даст, деньги к трем тринадцати на станцию привезти все равно не успеют».
Патрульный Артис Джеймс стоял за колонной в двадцати метрах от хвоста захваченного вагона. Он был в безопасности, но двигаться было нельзя, и мышцы начали затекать. Ветерок доносил из тоннеля приглушенные шорохи.
Ясно, что в тоннеле позади него уже есть полиция — человек двадцать-тридцать, может, пятьдесят, со снайперскими винтовками, автоматами, гранатами со слезоточивым газом. Знают ли они о его присутствии? Такую мелочь начальство вполне могло упустить при рассмотрении ситуации. Поганое дело — впереди налетчики, позади — свои. Он оказался буквально между двух огней. Того и гляди, подкрадется сзади какой-нибудь чертов командос и прирежет — пикнуть не успеешь. Прямо как в кино!
Прижатым к стенке боком Артис явственно ощущал пачку сигарет, купленных у Эйба Розена, непреодолимое желание курить буквально пронзало его. Ему пришло на ум, что если дело кончится плохо, курить ему уже не придется — именно так для него материализовался образ смерти: не жратва, не бабы, не деньги… Неужто никто ему не поможет в этом зверинце?
Машина комиссара рванула от особняка так резво, что один из караульных рухнул на грядку рододендронов, боясь попасть под колеса. Рядом с шофером сидел комиссар, сзади — Марри Лассаль и укрытый шерстяным пледом мэр. Когда машина вырвалась на Истэнд-авеню, мэр чихнул с такой силой, что внутри машины на солнце заплясали мириады пылинок.
— Это глупость, Марри, — мэр вытер нос о плед.
— Я глупостей не делаю, — холодно ответил Лассаль. — На все, что я делаю, у меня есть веские причины.
— Лезть в грязный ветреный тоннель..
— Зато вылезать будем в теплынь и уют, — отпарировал Лассаль. — Слушайте, все, что от вас требуется, это взять громкоговоритель и произнести возвышенное ходатайство о помиловании.
— Они не могут в меня выстрелить?
— Встанете за столбом. Явных поводов стрелять в вас у них не должно быть.
Мэр так скверно себя чувствовал, что не поддержал шутку.
— Вы думаете, они из горожан?
— Расслабьтесь, — сказал Лассаль. — Смотрите на это как на благотворительное мероприятие.
— Знай я, что это на самом деле может помочь…
— Может.
— Заложникам?
— Нет, — ответил Лассаль. — Вам.
Толпа, собравшаяся на автостоянке близ юго-западного выхода станции «28-я улица», напоминала гигантскую молекулу, электроны которой то и дело перескакивали с одной орбиты на другую. Окружной начальник смотрел на часы, где пульсировали секунды.
— Три минуты четвертого, — сказал он. — Еще десять минут.
— Если они кого-нибудь убьют, — отозвался начальник транспортной полиции, — я за то, чтобы спуститься вниз и вышибить их оттуда.
— А я за то, чтобы выполнять указания, — ответил окружной начальник. — Если они убьют одного, останется еще шестнадцать. А если мы начнем стрелять, они перебьют всех. Вы возьмете на себя ответственность за такое решение?
— Пока еще, — заметил начальник транспортной полиции, — меня никто не просил принимать решения.
К машине подошел полицейский капитан, назвавшийся газетному репортеру капитаном Миднайтом. Его щеки пылали.
— Сэр, — выпалил он, — что мы делаем?
— Стоим и ждем. Вас осенили какие-нибудь идеи?
— Сэр, неужели мы должны подчиняться бандитам на глазах у…
— Капитан, сделайте одолжение, подите вон, — утомленно произнес окружной начальник.
Краска начала растекаться по лицу капитана. Он резко повернулся и зашагал прочь.
— Я его не виню, — сказал окружной начальник. — Он — мужчина. А нынче не время мужчин, нынче время торговцев.
— Сэр, — сидевший боком в дверях машины сержант протянул ему трубку радиотелефона. — Это комиссар, сэр.
В трубке раздался голос комиссара: «Докладывайте».
— Мы ждем денег. Они еще не выехали, и я не представляю, как их можно привезти вовремя. Следующий ход их. — Сделав паузу, он добавил: — Если только приказ не изменен.
— Нет, — вяло проговорил комиссар. — Я говорю с пути. Мы едем к вам. Со мной мэр.
— Прекрасно, — сказал окружной начальник, — я придержу для него толпу.
Федеральный резервный банк (ФРБ) называют «банком для банков». Он выполняет функции неправительственного органа по контролю денежного обращения: накапливает денежные запасы во время спада и безработицы и спускает их в периоды процветания и инфляции.
ФРБ трудно вывести из себя, это — хладнокровный организм. Однако звонок президента «Госэм Нэшнл Траст» вызвал легкую панику. Все операции с поступающими и выдаваемыми банкнотами проводятся на третьем этаже здания банка на Либерти-стрит, 33. Оно выглядит неприступной крепостью, сложенной из монолитных камней, с зарешеченными на нижних этажах окнами. Посетитель третьего этажа (а таких немного) проходит через массивные двери с вооруженной охраной и попадает под непрерывный контроль телекамер. С левой стороны коридора помещаются лифты повышенной безопасности для спуска денег к погрузочным платформам. Дальше за зарешеченными окнами — отдел выплат и приема денег, а за стеклянными окнами виден отдел сортировки и подсчета. Там обрабатывают деньги, пересылаемые в Федеральный резервный банк ассоциированными банками. Запертые в отдельных клетушках счетчики, в большинстве своем мужчины, взламывают печати на холщовых мешках с деньгами и пересчитывают количество пачек в них.
Сортировщицы (эту работу выполняют женщины) работают в большом помещении, смахивающем на коровник. Они распределяют бумажки в соответствии с номиналами по пазам машины, которая автоматически подсчитывает их по мере поступления. Несмотря на головокружительную скорость, сортировщицы умудряются не только выуживать истертые и поврежденные ассигнации, но и высматривают фальшивые банкноты, которые должны перехватывать кассиры банков, но, увы, часто пропускают.
Экстренный чек на миллион долларов, подписанный президентом «Госэм Нэшнл Траст», был обработан служащим отдела выплат в несколько минут. Подавляя в себе раздражение от нарушения процедуры, он отобрал десять связок пятидесятидолларовых банкнот и пять связок сотенных, затем сорвал на связках бечевки и обтянул их крест-накрест резинками.
Окончив работу, служащий сложил деньги в холщовый мешок и просунул его через зарешеченное окошко двум охранникам, дожидавшимся в соседней комнате. Схватив весивший одиннадцать килограммов мешок, охранники кинулись направо по коридору. Один из них рванул дверь лифта, и они провалились вниз, к погрузочной платформе.
Люди из подразделений спецопераций были привычны к импровизации, тем не менее патрульный Уэнтуорс, сидевший за рулем грузовичка, припаркованного к тротуару перед погрузочной платформой Федерального резервного банка, был ошарашен произошедшим, а его напарник, патрульный Альберт Риччи, онемел от всего случившегося (что Уэнтуорс не мог не рассматривать как дар божий). Риччи был из неумолкающих трепачей, причем сюжет не менялся никогда: его необъятное сицилийское семейство. Грузовик окружали восемь мотоциклистов, все — в защитных очках, сапогах, затянутые в кожу. Они беспрерывно поджимали акселераторы, будоража Мейнд-авеню рыком моторов.
Голос по радио требовательно спросил — заметьте, пятый раз за последние пять минут, — получили ли они наконец деньги. «Нет, сэр. Еще нет, сэр, — ответил Риччи, — ждем». Голос исчез, и Риччи, покачав головой, бросил Уэнтуорсу: «Ну и ну! Приспичило, значит».
Народ, проходя по узкой старой улице, оглядывал грузовик и особенно эскорт мотоциклистов. Большинство не задерживалось, но все же помаленьку скопилась группка зевак. К их запястьям цепочками были прикреплены «кейсы», и Уэнтуорс сообразил, что это — инкассаторы. У них наличными сотни тысяч, может, миллионы!
— Ну как, ты польщен таким конвоем? — спросил Уэнтуорс у Риччи.
— Ну и ну! Приспичило, значит, — пропел тот.
— Еще добавь, — заметил Уэнтуорс, — по «копу» на каждом перекрестке на всем пути. Только не говори, пожалуйста, «ну и ну»!
— Думаешь, успеем? — спросил Риччи, глядя на часы. — Чего они там копаются?
— Считают, — ответил Уэнтуорс. — Представляешь, сколько раз надо обслюнявить палец, чтобы сосчитать миллион?
Риччи недоверчиво глянул на него.
— Не полощи мозги. У них есть какая-нибудь машина.
— Точно. Машинка, которая им пальцы слюнявит.
Риччи заметил:
— Нет, не успеем. Это просто невозможно. Даже если они выскочат с деньгами сейчас…
По платформе затопали двое охранников. Одной рукой они вцепились в холщовый мешок, другой держали автоматы. Они подбежали к окну Уэнтуорса.
— С другой стороны, — кивнул Уэнтуорс, заводя мотор. Риччи открыл дверь. Охранники швырнули мешок ему на колени и захлопнули дверь, Мотоциклисты, включив сирены, двинулись вперед.
— Ну, и мы с богом, — проговорил Уэнтуорс. Риччи рядом докладывал по рации.
Полицейский на углу махнул им рукой, они свернули на Нассау-стрит — одну из самых узких, но оживленнейших магистралей города. Весь транспорт был остановлен и прижат к тротуарам, они величественно проплыли по ней и по встречной полосе Парк-роу двинулись к видневшемуся слева зданию мэрии.
— Не рассыпь денежки! — хохотнул Уэнтуорс.
У здания мэрии он вырулил на правую сторону улицы. Поток машин с Бруклинского моста поднимался на виадук. За Чамберз-стрит эскорт мотоциклистов ворвался на Сэнтр-стрит и пронесся мимо белоколонного здания федерального суда. Сделав зигзаг, они вылетели на Лафайетт.
Количество копов, задействованных в операции, ошеломляло. Во всем остальном городе полицейских, по-видимому, днем с огнем не сыщешь. Вот раздолье уголовщине! Засверкали тормозные сигналы мотоциклов, Уэнтуорс увидел, что ближайший перекресток заблокировала машина. Он нажал на тормоз, но мотоциклисты тут же стали отрываться от него, и он понял, что они не собирались останавливаться, а просто инстинктивно коснулись тормозов. Как раз в момент, когда мотоциклисты должны были врезаться в нее, проклятая колымага с ревом освободила перекресток. В окружении стаи мотоциклистов Уэнтуорс срезал угол.
— Нам не успеть! — прокричал Риччи.
— А я и стараться не буду. На следующем углу сверну влево и врублю газ, после чего у нас с тобой будет миллион.
Риччи метнул на него взгляд, в котором смешались недоверие, страх и — Уэнтуорс был в этом убежден — тоска.
— Твоя доля — полмиллиона, — добавил Уэнтуорс. — Представляешь, сколько тонн макарон можно на эти денежки купить?
— Слушай, — сказал Риччи, — у меня чувство юмора не хуже твоего, но националистских выпадов я не люблю.
Уэнтуорс проскочил еще один поворот, и еще один полицейский растаял в гаревой дымке. Перед ним открылась широкая Хьюстон-стрит.
В 15.09 из грузовичка, везшего деньги, сообщили об аварии на Хьюстон-стрит. Избегая столкновения с пешеходом, демонстративно перебегавшим улицу прямо у них перед носом — возможно, потому, что он рассматривал воющие сирены как нарушение его конституционных прав, — два несшихся впереди мотоциклиста резко свернули и врезались друг в друга. Обоих вышибло из седел. Они еще крутились на мостовой, а Риччи уже был на связи. Центр в свою очередь связался с окружным начальником. Какие будут инструкции? Окружной начальник приказал двум мотоциклистам из конвоя оказать помощь раненым, а остальным мчаться дальше. Время на исходе, осталось девяносто секунд.
Группа, окружавшая командный пункт у автостоянки, понурила головы. Капитан Миднайт бил по крылу машины кулаком.
Внимание окружного начальника привлек шум толпы в полуквартале от него. Каски полицейских из тактических частей неистово затряслись: они пытались сдержать натиск толпы. Приподнявшись на цыпочки, он заметил мэра, без шляпы, но укутанного в плед. Тот улыбался, кивая головой, в ответ раздалось улюлюканье. Рядом шел комиссар. Десяток копов прокладывали им путь.
Окружной начальник взглянул на часы: 15.10. Почти тут же он снова поглядел на них. Все еще 15.10, но секундная стрелка стремительно неслась по кругу.
— Не успеют, — пробормотал он.
Чья-то рука хлопнула его по плечу. Это был Марри Лассаль, а около него — улыбавшийся, но бледный, со слезящимися полуприкрытыми глазами — мэр. Он в изнеможении прислонился к комиссару.
Лассаль сказал:
— Мэр спустится в тоннель и лично обратится к налетчикам.
— Ни в коем случае, — покачал головой окружной начальник.
— Я не спрашиваю вашего разрешения. Вам надлежит все подготовить, —обрезал его Лассаль.
Окружной начальник поглядел на комиссара, тот был абсолютно невозмутим. Уяснив позицию комиссара как невмешательство, окружной начальник обратился к мэру:
— Сэр, я высоко ценю вашу тревогу по поводу этого инцидента, — и после паузы, во время которой он пришел в восторг от собственной дипломатической изысканности, — но об этом не может быть и речи. Не только из соображений вашей собственной безопасности — ради безопасности заложников.
Он увидел, как комиссар еле заметно кивнул. Мэр тоже кивнул, но что было тому причиной — согласие или физическая слабость — понять было трудно.
Лассаль пронзительно взглянул на него, затем круто повернулся к комиссару:
— Господин комиссар, прикажите этому человеку подчиняться.
— Нет, — сказал мэр окрепшим голосом, — офицер прав. Это — полная ахинея. Я еду домой, Марри.
Он пошел к машине, за ним неотступно плелся Лассаль.
— Сэм, ради всего святого, вы ставите под угрозу политическое будущее…
Комиссар бросил:
— Продолжайте, Чарли. Я их провожу и вернусь. Ваше шоу еще впереди.
Улицу прорезал вой сирены. Окружной комиссар резко повернулся, но звук внезапно оборвался.
— Охрана на припаркованной машине сработала, — сказал кто-то.
Окружной начальник посмотрел на часы: 15.12. «У того лейтенанта из транспортной полиции была недурная идея». Он повернулся к полицейскому на связи:
— Вызывай Дэниелса. Пусть связываются с налетчиками и передают, что деньги привезли.