Фурнье долго и пристально смотрел на Элизу, но, убедившись, что она сказала правду, отвернулся и в отчаянии махнул рукой.

– Очень жаль, мадемуазель. Вы поступили честно. Но все же очень жаль.

– Ничем не могу вам помочь, мосье. Простите.

Фурнье сел и вытащил из кармана блокнот.

– В прошлый раз, мадемуазель, вы заявили мне, будто не знаете фамилий клиентов мадам Жизель... А сегодня рассказали, что некоторые из них просили о снисхождении. Значит, все-таки вы кое-что знаете об этих людях?

– Я вам все объясню, мосье. Мадам никогда никого не называла по имени. Она никогда ни с кем не обсуждала своих дел. Но все же человек есть человек, не так ли? Иногда у нее вырывались отдельные восклицания, замечания. Иногда мадам рассуждала вслух.

Пуаро весь превратился во внимание.

– Вот если бы вы привели нам некоторые примеры, мадемуазель...

– Сейчас... Ну вот, хотя бы такой. Приходит письмо. Мадам вскрывает его, смеется коротким, безразличным смехом и говорит: «Хнычете, умоляете, моя дорогая леди. Все равно вам придется платить». Или, обращаясь ко мне, она говорит: «Подумай только! Вот идиоты, нет, они настоящие дураки. Думают, я буду давать им крупные суммы без гарантий! Знать – значит иметь гарантии, Элиза. Знать – это значит обладать властью».

– А вы видели кого-нибудь из клиентов мадам, приходивших сюда?

– Нет, мосье, почти никогда. Вы ведь знаете, они проходили сразу на второй этаж. Чаще всего они приезжали вечером, когда уже было темно.

– До поездки в Англию мадам Жизель находилась в Париже?

– Она приехала в Париж накануне днем.

– А где она была?

– Уезжала на две недели в Довиль, Ле-Пине, Пари-пляж и Вимрё. В сентябре она обычно разъезжала по этим городам.

– А теперь, мадемуазель, подумайте и скажите, не знаете ли вы такого, что могло быть хоть как-то помочь нам?

Элиза задумалась. Но потом покачала головой и сказала:

– Нет, мосье. Я ничего не знаю. Мадам была в хорошем настроении. Дела ее шли превосходно, поездка была выгодной, она принесла ей доход. Потом мадам попросила меня позвонить в авиационную компанию «Юниверсал Эйрлайнз» и заказать ей билет на следующий день. На утренний рейс билетов не оказалось, и она получила место на двенадцатичасовой рейс.

– Она говорила, зачем летит в Англию? Она спешила туда по неотложным делам?

– О, нет, мосье. Мадам бывала в Англии довольно часто. Обычно она мне сообщала о своей поездке накануне.

– А в тот вечер к ней приходили клиенты?

– По-моему, был один человек, мосье. Но я в этом не уверена. Может быть, Жорж знает лучше. Мне мадам ничего не говорила.

Фурнье вытащил из кармана несколько фотографий, в основном это были моментальные снимки, сделанные в суде во время показаний свидетелей.

– Вы узнаете кого-нибудь из этих людей, мадемуазель?

Элиза взяла фотографии, внимательно посмотрела на них и покачала головой.

– Нет, мосье.

– Надо спросить об этом же Жоржа.

– Да, мосье. Но, к сожалению, у Жоржа совсем плохое зрение. Нам очень жаль его.

Фурнье встал.

– Ну что ж, мадемуазель, мы уходим. Я еще раз спрашиваю: вы абсолютно уверены, что ничего не забыли нам рассказать?

– Я? Но что же еще?

У Элизы был страдальческий вид.

– Ладно, все ясно. Пойдемте, мосье Пуаро. Простите, вы как будто что-то ищете?

И действительно, Пуаро как-то странно оглядывал комнату.

– Да, – сказал он, – я ищу и нигде не нахожу...

– А что именно?

– Фотографий. Фотографий родственников мадам Жизель, членов ее семьи.

Элиза покачала головой.

– У нее не было семьи, мосье. Она была совсем одна на целом свете.

– У нее была дочь, – резко сказал Пуаро.

– Да, верно. У нее была дочь, – ответила Элиза и вздохнула.

– Но здесь нигде нет фотографии дочери.

– О, мосье, вы этого не поймете. Это верно, у мадам была дочь, но все это было очень давно. Мадам ни разу не видела ее с самого младенческого возраста.

– Но как же так? – спросил Фурнье.

– Я не знаю, – Элиза многозначительно развела руками. – Все это было в дни молодости мадам. Я слышала, раньше она была очень красивой. Красивой и бедной. Может быть, она вышла замуж, а может, и не вышла. Я, например, думаю, она не была замужем. Несомненно, об этом ребенке как-то позаботились. А потом мадам заболела оспой, болезнь оказалась тяжелой, мадам почти умирала, а когда поправилась, от красоты не осталось и следа. Мадам отказалась от личной жизни и стала деловой женщиной.

– Но ведь она завещала все свои деньги дочери.

– И правильно поступила, – сказала Элиза. – Кому же, как не своему единственному ребенку, должна она была оставить наследство? Друзей мадам не имела, всегда одна-одинешенька. Страстью ее стали деньги, она хотела иметь их все больше и больше. А тратила она мало. И роскоши не любила.

– Она и вам оставила кое-что.

– Да, мне уже сообщили. Мадам всегда была щедрой и великодушной. Каждый год кроме жалованья давала мне значительную сумму. Я очень благодарна мадам.

– Хорошо, – сказал Фурнье. – Мы уходим, а по пути еще заглянем к Жоржу.

– Разрешите мне присоединиться к вам через минуту, друг мой, – сказал Пуаро.

– Как хотите.

Фурнье ушел.

Пуаро еще раз обошел комнату, сел и в упор посмотрел в лицо Элизе. Под его испытывающим взглядом француженка почувствовала себя беспокойно.

– Мосье хочет еще что-то спросить?

– Мадемуазель Грандье, знаете ли вы, кто убил вашу хозяйку?

– Нет, мосье. Клянусь вам перед богом.

Она произнесла это искренне. Пуаро испытывающе посмотрел на нее и отвел взгляд.

– Bien, – сказал он. – Допустим, это так. Но знать – это одно, а подозревать – другое. Нет ли у вас предположений относительно того, кто мог это сделать?

– Понятия не имею, мосье. Я уже сказала об этом инспектору полиции.

– Вы могли сказать ему одно, а мне – другое.

– Зачем вы так говорите, мосье? Почему я должна так поступать?

– Потому что давать показания полиции далеко не одно и то же, что давать их частному лицу.

– Да, – согласилась Элиза, – вы правы.

На ее лице появилось выражение нерешительности. Казалось, она о чем-то задумалась. Пристально разглядывая ее, Пуаро наклонился поближе и сказал:

– Хотите, я вам сам расскажу, мадемуазель Грандье? В мои обязанности входит не верить никаким рассказам без подтверждений. Я никогда не подозреваю какого-то одного человека. Я подозреваю всех сразу. Все, имевшие отношение к преступлению, рассматриваются мной как преступники до тех пор, пока тот или иной человек не подтвердит свою невиновность.

Элиза Грандье сердито посмотрела на него.

– Не хотите ли вы сказать, что и меня подозреваете в убийстве мадам? Это уж чересчур! Подобная мысль – просто нелепа. Вам никто не поверит.

Грудь ее то поднималась, то опускалась.

– Нет, Элиза, – сказал Пуаро. – Я не подозреваю вас в убийстве мадам, ее убил один из пассажиров самолета. Значит, это было сделано не вашей рукой. Но вы могли способствовать этому убийству, могли кому-то сообщить подробности поездки мадам в Англию.

– Я этого не делала, клянусь вам.

Пуаро какое-то время молча смотрел на нее. Потом он кивнул головой.

– Я вам верю, – сказал он. – Но, тем не менее, вы что-то скрываете. Да, скрываете! Послушайте меня внимательно. В каждом деле, связанном с преступлением, при допросе свидетелей сталкиваешься с одним и тем же. Каждый что-то старается утаить, хотя довольно часто на поверку это оказываются мелкие, не имеющие отношения к делу детали. Вот и с вами происходит то же самое. О, не отрицайте! Мое имя – Эркюль Пуаро, я-то уж знаю! Когда мой друг мосье Фурнье спросил, уверены ли вы, что ничего не забыли нам рассказать, вы растерялись. И, не желая этого, против своей воли отвечали уклончиво. Значит, что-то здесь есть. И я хочу знать, в чем дело.

– Но это сущий пустяк.

– Возможно. Но все равно, почему бы вам не рассказать? Помните, – сказал он, заметив ее нерешительность, – я не из полиции.

– Да, верно, – согласилась Элиза. Она все еще колебалась. – Мосье, я в трудном положении. Не знаю, как отнеслась бы к этому сама мадам.

– Существует поговорка: «Одна голова – хорошо, а две – лучше». Давайте посоветуемся, вместе обсудим это дело.

Женщина все еще никак не могла решиться.

– Вы очень преданный человек, Элиза, – сказал Пуаро с улыбкой. – Я понимаю, это касается вашего отношения к умершей хозяйке?

– Вы совершенно правы, мосье. Мадам доверяла мне с первого дня, я всегда честно исполняла ее приказания.

– И вы, кроме этого, были еще благодарны ей за очень большую услугу, которую она вам оказала, правда?

– Мосье очень догадлив. Да, правильно. Я этого и не хочу скрывать. Меня обманули, мосье, украли все мои сбережения. У меня был ребенок. Мадам отнеслась ко мне с участием. Она позаботилась, чтобы ребенка устроили на ферме у добрых людей. Ферма была чудесная, мосье, а люди честные. Именно в тот момент она и сказала мне, что она тоже мать.

– Она говорила, сколько лет ее дочери, где она живет и так далее?

– Нет, мосье. Она говорила об этом так, будто этот момент в ее жизни давно прошел и забыт навсегда. Она сказала, так будет лучше. Девочка хорошо обеспечена, ее вырастят, обучат профессии. А она оставит ей наследство после своей смерти.

– Она вам больше ничего не говорила ни о ребенке, ни о его отце?

– Нет, мосье. Но я догадывалась...

– Говорите, мадемуазель Элиза.

– Но ведь это только моя догадка, вы понимаете?

– Да, понимаю.

– Мне казалось, отец ребенка – англичанин.

– А почему вы подумали именно так?

– Я не могу сказать ничего определенного. Но в голосе мадам всегда звучала горечь, когда заходил разговор об англичанах. И еще она очень радовалась, если ей представлялся случай проявить свою власть над англичанином. Но это всего лишь мое впечатление...

– Да, но оно может быть очень ценным. Оно раскрывает возможности... А что с вашим ребенком, мадемуазель Элиза? Это девочка или мальчик?

– Девочка, мосье. Она умерла. Умерла уже пять лет тому назад.

– О, примите мои сожаления.

Они помолчали.

– А теперь, мадемуазель Элиза, – сказал Пуаро, – расскажите мне о том, о чем вы так упорно старались умолчать.

Элиза встала и вышла из комнаты, но тут же вернулась с маленькой потрепанной записной книжкой в руках.

– Эта книжка принадлежала мадам. Она везде брала ее с собой. Но перед отъездом в Англию вдруг потеряла ее и нигде не могла отыскать. Очевидно, положила не на свое место. После отъезда мадам я нашла ее. Она упала за спинку кровати. Я взяла ее в свою комнату, чтобы сохранить до приезда мадам. Все бумаги я сожгла, как только узнала о смерти мадам, но эту книжечку оставила. Потому что о ней мне мадам ничего не говорила.

– А когда вы узнали о смерти мадам?

Элиза замялась.

– Вы ведь услышали об этом от полиции, не так ли? – спросил Пуаро. – Они пришли к вам смотреть деловые бумаги мадам. Но сейф оказался пуст, все документы уничтожены, сказали вы. Но на самом деле в это время они были еще целы.

– Все это правда, мосье, – призналась Элиза. – Пока они искали бумаги в сейфе, я вытащила их из сундука. Да, я сказала, будто сожгла их. И это была почти правда. Я их сожгла при первом удобном случае. Я была обязана исполнить волю мадам. Теперь вы понимаете мое затруднение, мосье? Вы об этом не расскажете в полиции? Для меня это может обернуться очень плохо.

– Я верю, мадемуазель Элиза, вы действовали из самых лучших побуждений. И все же, вы понимаете, очень жаль, что этих бумаг нет. Очень жаль. Но не стоит печалиться о свершившемся. Я не вижу необходимости сообщать нашему уважаемому мосье Фурнье о точном времени их уничтожения. А теперь давайте посмотрим, нет ли в этой книжечке чего-нибудь интересного.

– Не думаю, чтобы вы сумели там что-нибудь найти,  мосье, – сказала Элиза, покачав головой. – Это книжка, в которую мадам заносила незначительные заметки для памяти. В ней только цифры. Без документов и других бумаг они просто бессмысленны.

Она неохотно протянула книжечку Пуаро. Он взял ее и перелистал несколько страниц. На них были карандашные заметки, наспех сделанные небрежным почерком. И все казались совершенно одинаковыми. Вначале шла цифра или группа цифр, затем небольшая приписка:

«CX-256. Жена полковника. Проживает в Сирии. Полковая касса.

GF-342. Французский депутат. От Ставиского».

И так дальше. Всего около двадцати таких записей. На последней страничке карандашом было записано:

«Ле-Пине, понедельник. Казино, 10:30. Отель «Савой». 5 часов.

ABC. Флит-стрит, 11 часов».

Ни одна из записей не была полной, казалось, они должны были давать Жизель лишь какой-то намек.

Элиза, встревоженная, наблюдала за Пуаро.

– Эти значки ни о чем не говорят, мосье, так мне кажется. В них могла разобраться лишь сама мадам, а посторонним они недоступны.

Пуаро закрыл книжечку и положил ее к себе в карман.

– Она может нам пригодиться, мадемуазель. Вы правильно поступили, отдав ее мне. И ваша совесть может быть вполне спокойна. Ведь мадам никогда не просила вас сжечь эту книжечку?

– Вы правы, – сказала Элиза, и лицо ее просияло.

– Значит, раз уж вы не получили указаний на этот счет, ваш долг отдать эту книжечку полиции. А мы с мосье Фурнье побеспокоимся о том, чтобы вас никто не обвинил в ее сокрытии.

– Мосье очень добр.

Пуаро встал.

– Сейчас я должен пойти к своему коллеге. Еще один последний вопрос: заказывая билет на самолет для мадам Жизель, вы звонили в аэропорт Ле-Бурже или в контору авиакомпании?

– Я звонила в контору авиакомпании «Юниверсал Эйрлайнз», мосье.

– Мне кажется, она находится на бульваре Капуцинок?

– Совершенно верно, мосье. Бульвар Капуцинок, дом 254.

Пуаро записал адрес и, попрощавшись, вышел из комнаты.