– Да, ему не позавидуешь! – сказал себе мистер Саттертвейт.

Внезапно он почувствовал жалость к своему другу. Влюбиться в пятьдесят два года! Надо ж такому случиться! И с кем! С Чарльзом Картрайтом, легкомысленным и беспутным сердцеедом. И ведь отлично понимает, какое разочарование его ждет. Юные тянутся к юным.

«Обычно девушки своих чувств напоказ не выставляют, – подумал мистер Саттертвейт. – А Эгг будто нарочно старается показать, что неравнодушна к сэру Чарльзу. Если бы действительно с ее стороны что-то было, она не стала бы этого афишировать. Юный Мендерс – вот кто у нее на уме».

Как правило, мистер Саттертвейт отличался большой проницательностью.

Однако он не учел одно обстоятельство, возможно, потому, что даже и не подозревал о его существовании: юные не ценят преимуществ молодости, напротив, зрелый возраст в глазах молодой девушки лишь добавляет привлекательности ее избраннику. Далеко не молодой мистер Саттертвейт был уверен, что Эгг не может предпочесть мужчину средних лет своему ровеснику. Ведь молодость – это неоценимый, волшебный дар, выше которого нет ничего на свете, так он считал.

Он еще более укрепился в этих мыслях, когда Эгг позвонила после обеда и попросила разрешения привести Оливера, чтобы, как она выразилась, «посоветоваться».

Бесспорно, он был красив, этот молодой человек – темные, с тяжелыми веками глаза, звериная грация в движениях. Казалось, он просто позволил себя привести, не в силах противиться напору Эгг. Видно было, что к ее затее он относится с ленивым пренебрежением.

– Пожалуйста, уговорите мисс Литтон Гор бросить все это, сэр, – обратился он к сэру Чарльзу. – Только ужасающе здоровая буколическая жизнь[71], которую она ведет, может породить такую неуемную энергию. Знаете, Эгг, вы просто отвратительно энергичны. И вообще, что у вас за детские пристрастия везде искать убийства, сенсации и прочий вздор?

– Однако вы скептик, Мендерс!

– Разумеется, сэр. Баббингтон – симпатичнейший старый зануда. И умер он своей смертью. Подозревать здесь убийство, по-моему, просто смешно.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, – сказал сэр Чарльз.

Мистер Саттертвейт бросил на него быстрый взгляд. Какую роль играет сейчас Чарльз Картрайт? Нет, это уже не бывалый моряк и не знаменитый сыщик. Это уже что-то новенькое.

Мистер Саттертвейт был поражен, когда понял, в каком амплуа выступает сейчас его друг. Сэр Чарльз играл вторую скрипку – при Оливере Мендерсе.

Он отсел в сторонку, в темный угол и наблюдал за Эгг и Оливером. Они, как всегда, спорили, Эгг – пылко, Оливер – томно.

Сэр Чарльз выглядел сейчас старше, чем обычно, и казался утомленным.

Эгг с обычной своей горячностью и самоуверенностью все время пыталась вовлечь его в разговор, но он отвечал неохотно и односложно.

Около одиннадцати Эгг и Оливер собрались уходить. Сэр Чарльз тоже вышел на террасу – хотел посветить им фонариком, чтобы не оступились на крутой каменистой тропинке.

Однако в этом не было никакой необходимости – стояла великолепная лунная ночь. Молодые люди ушли, их голоса доносились все слабее.

«Луна луной, а схватить простуду не хотелось бы», – подумал мистер Саттертвейт и вернулся в гостиную. Сэр Чарльз еще немного постоял на террасе. Потом вошел, запер за собою дверь и, подойдя к бару, налил себе виски с содовой.

– Завтра уезжаю отсюда навсегда, – сказал он.

– Что?! – удивленно вскричал мистер Саттертвейт.

На лице сэра Чарльза мелькнуло что-то вроде грустного удовольствия – его признание явно произвело сильное впечатление на мистера Саттертвейта.

– Это Единственное, Что Мне Остается, – сказал сэр Чарльз, делая ударение на каждом слове. – Виллу продам. Никто никогда ничего не узнает... – Голос его чуть заметно, но весьма эффектно дрогнул.

Самолюбие сэра Чарльза, уязвленное ролью второй скрипки, жаждало удовлетворения. Теперь он исполнял великолепную сцену самопожертвования, столь часто игранную им в разных спектаклях: вот он во имя священных уз брака отрекается от возлюбленной и отсылает ее назад, в объятия безутешного супруга; или в силу роковых обстоятельств отказывается от девушки, к которой пылает безумной страстью.

– Убраться с дороги – вот все, что я могу сделать, – продолжал он с веселым отчаянием в голосе. – Молодость тянется к молодости... Эти двое, они созданы друг для друга... Я должен исчезнуть...

– Куда же это? – поинтересовался мистер Саттертвейт.

Сэр Чарльз беззаботно махнул рукой.

– В никуда. Разве теперь это важно?.. Может быть, махну в Монте-Карло, – добавил он вдруг, немного выйдя из образа, но тут же спохватился и заговорил, как того требовала чувствительная сцена, упавшим голосом: – Затеряться ли в толпе... или в пустыне... Какая разница? По сути своей человек всегда одинок... Одиночество – вот мой удел...

Это была явно реплика под занавес.

Кивнув своему собеседнику и единственному зрителю, сэр Чарльз покинул комнату.

Мистер Саттертвейт, следуя примеру хозяина, тоже решил идти спать.

«Ну уж, ты если и затеряешься, то отнюдь не в пустыне», – с усмешкой подумал он.

Наутро сэр Чарльз, извинившись, объявил своему другу, что покидает его – сегодня же уезжает в город.

– Вы же оставайтесь, дружище. Хотя бы до завтра. Я знаю, вы собирались к Харбертонам в Тависток. Шофер отвезет вас туда на автомобиле. Я же, приняв решение, не должен мешкать. Главное – не мешкать!

Сэр Чарльз решительно расправил плечи, крепко пожал мистеру Саттертвейту руку и препоручил его всемогущей мисс Милрей.

Мисс Милрей, как и прежде, была готова взвалить на себя все дела и заботы. Узнав о намерениях сэра Чарльза, она не выразила ни удивления, ни каких-либо иных чувств. Тщетно старался мистер Саттертвейт вызвать ее на разговор. Ничто не могло вывести мисс Милрей из равновесия, – кажется, поумирай внезапно все кругом, она и бровью не поведет. Что бы ни случилось, она все принимала как данность и сразу начинала действовать наиболее целесообразным образом. Она телефонировала агентам по продаже недвижимости, рассылала за границу телеграммы, истово стучала на пишущей машинке. Мистер Саттертвейт, удрученный зрелищем столь сокрушительной деловитости, бежал из дома. Он бесцельно брел по причалу, когда кто-то вдруг схватил его за руку. Обернувшись, он увидел бледную и взволнованную Эгг.

– Что все это значит? – гневно выпалила она.

– Что именно? – попытался выиграть время мистер Саттертвейт.

– Говорят, сэр Чарльз уезжает... и собирается продавать «Воронье гнездо».

– Совершенно верно.

– Он уезжает?!

– Уже уехал.

– О! – Эгг выпустила его руку. Она вдруг показалась ему маленькой девочкой, которую жестоко и несправедливо обидели.

Мистер Саттертвейт не знал, что сказать.

– Куда он уехал?

– За границу. На юг, во Францию.

– О!

И снова он не нашел, что ответить. Нет, видно, сэр Чарльз для нее не просто кумир, тут еще и нечто иное...

Мистеру Саттертвейту стало жаль девушку, и он принялся сочинять в уме речь, которая могла бы ее утешить, как вдруг она сама заговорила, чем повергла его в неописуемый ужас.

– Это все они! Те две стервы! Но все-таки которая же из них? – Эгг задыхалась от ярости.

Мистер Саттертвейт смотрел на нее, разинув рот. Эгг снова схватила его за руку и принялась трясти что было сил.

– Вы знаете! – кричала она. – Которая из них? Та, что седая, или другая?

– Постойте, дорогая, я не понимаю, о чем вы?

– Как бы не так! Отлично понимаете! Конечно же тут замешана женщина! Ведь я ему нравилась, знаю, что нравилась. Проклятье! Ведьмы, они, должно быть, это поняли тогда, в тот вечер. Ненавижу женщин! Мерзкие твари! А как она одета, помните, та, что с зелеными волосами? Я чуть не лопнула от зависти. Такое платье рассчитано на то, чтобы привлекать мужчин. И не возражайте! Конечно, она стара и безобразна как смертный грех, но это ничему не мешает. По сравнению с ней любая из нас кажется чучелом. Так это она? Или другая, та, что с седыми волосами? В ней что-то есть – сразу видно. Она из тех, кто, как магнит, притягивает к себе мужчин. И он называл ее Энджи... Ту, что похожа на сухую кочерыжку, можно в расчет не брать. Так какая же все-таки – та, что разодета, или Энджи?

– Душенька, вы бог знает что выдумали. Его... э-э... Чарльза Картрайта ни капельки не интересует ни та, ни другая.

– Не верю! Во всяком случае, он-то их интересует.

– Нет, нет и нет. Вы ошибаетесь. Все это ваши фантазии.

– Стервы! – сказала Эгг. – Вот они кто!

– Не следует употреблять этого слова, душенька.

– В таком случае могу придумать что-нибудь и похлеще!

– Верю, верю. Только, заклинаю вас, не делайте этого! Поймите, вы глубоко заблуждаетесь.

– Тогда почему он отсюда бежал?

Мистер Саттертвейт закашлялся.

– Полагаю, он... э-э, думал, что так будет лучше.

Эгг так и впилась в него взглядом.

– Вы считаете, что он бежал... из-за меня?

– Ну да... отчасти, возможно.

– Так, значит, он бежал от меня... Наверно, я была более откровенна, чем следует. Мужчины терпеть не могут, когда за ними гоняются, правда? Видно, мама права... Вы не представляете, как она забавно говорит о мужчинах, так старомодно и уважительно: «Мужчина ненавидит, когда его преследуют. Порядочная девушка не должна бегать за мужчиной. Пусть он бегает». Пусть «бегает»! Звучит двусмысленно, вам не кажется? Ведь можно истолковать и наоборот. Сэр Чарльз так и сделал. Бежал от меня. Испугался. Черт побери! И ведь нельзя за ним бежать – того и гляди, загонишь его на край света.

– Гермиона, – сказал мистер Саттертвейт, – достаточно ли серьезно ваше отношение к сэру Чарльзу?

Девушка метнула на него нетерпеливый взгляд.

– Ну конечно!

– А как же Оливер Мендерс?

Но Эгг только небрежно отмахнулась от этого вопроса, а вместе с ним и от Оливера Мендерса. Ее мысли были заняты совсем другим.

– А если написать ему, как вы думаете? Конечно, ничего такого, что может его отпугнуть, так просто, вздор какой-нибудь, светские сплетни... Пусть успокоится и поймет, что ему нечего бояться, правда?

Она нахмурилась.

– Какая же я дуреха! Вот мама бы куда лучше со всем этим справилась. У них, у тех, кто воспитан в викторианском духе, столько разных уловок в запасе. Могут, например, зардеться, как маков цвет, и удалиться. Я ничего этого не умею. Я думала, его надо как-то поощрять. Немного подталкивать, что ли. Скажите, – она резким движением повернулась к мистеру Саттертвейту, – скажите, он видел, как мы с Оливером поцеловались?

– Не знаю. Когда?

– Ну в ту лунную ночь. Когда спускались по тропинке. Я думала, сэр Чарльз смотрит на нас с террасы. Мне казалось, если он увидит, как мы с Оливером... Ну, я подумала, что это его немного расшевелит. Ведь я же ему нравилась. Ей-богу, нравилась.

– Не слишком ли жестоко вы обошлись с Оливером?

Эгг решительно тряхнула головой.

– Ничуть. Оливер считает, что его поцелуй – великая честь. Конечно, это удар по его тщеславию, но, право, мне теперь не до него. Я хотела подстегнуть Чарльза. Он в последнее время переменился, стал какой-то официальный.

– Дитя мое, мне кажется, вы не понимаете, почему сэр Чарльз бежал столь поспешно. Он подумал, что вы питаете склонность к Оливеру. Он бежал, чтобы избавить себя от ненужных страданий.

Эгг круто повернулась к нему, схватила за плечи и впилась в него взглядом.

– Это правда? Неужели это правда? Остолоп! Болван! О, боже!..

Она выпустила мистера Саттертвейта и зашагала рядом, подпрыгивая от возбуждения.

– Ну, тогда он вернется, – сказала она. – Вернется. А если нет...

– А если нет?

Эгг засмеялась.

– Я его заставлю. Вот увидите.

«Разумеется, лексикон мисс Литтон Гор несколько отличается от лексикона лилейной девы, обитавшей в Астолате, – думал мистер Саттертвейт, – тем не менее между ними можно усмотреть значительное сходство. Эгг, правда, добивается своей цели совсем иными, гораздо более действенными, хоть и менее возвышенными способами, в число которых отнюдь не входит трогательное угасание по причине разбитого сердца».