Равинель проснулся в номере какой-то гостиницы и сразу же вспомнил свои ночные блуждания. Перед ним снова встал образ Мирей, и он тяжело вздохнул. Ему понадобилось немало времени, чтобы сообразить, что сегодня воскресенье. Конечно, воскресенье, и Люсьена должна приехать поездом в двенадцать с минутами. Сейчас она уже в пути. Как убить время до ее приезда? Чем вообще можно заняться в воскресенье? Это ведь пустой день, ломающий всю неделю, а Равинель так спешит. Пора наконец докопаться до истины!

Девять часов. Он встал, оделся, отдернул старенькую занавеску, загораживавшую окно. Серое небо. Бесконечные крыши. Чердачные окна, еще не все отмытые от маскировочной краски. Смешно! Спустившись, он заплатил за номер старой женщине с накрученными на бигуди волосами. Выйдя из гостиницы, он осознал вдруг, что находится в районе Центрального рынка, в двух шагах от дома Жермена. Почему бы не зайти к нему? Это сократит время ожидания…

Брат Мирей жил на пятом этаже, и, поскольку автомат освещения не работал, Равинелю пришлось подниматься ощупью, слушая звуки и ощущая запахи воскресного дня. За тонкими стенками люди что-то напевали, включали радио, говорили о предстоящем футбольном матче, о фильме, который они собирались пойти смотреть вечером. У кого-то шипело на плите убежавшее молоко. Где-то горланили дети. Навстречу Равинелю попался какой-то человек в пальто, надетом прямо поверх пижамы, — он вел выгуливать собаку. Сам Равинель в этом празднике не участвует. Он здесь совершенно посторонний. Ключ торчал в двери. Жермен всегда оставлял ключ в двери. Но Равинель им не воспользовался и постучал. Открыл ему сам Жермен.

— Гляди-ка, Фернан! Как твои дела?

— А твои?

— Понемногу превращаюсь в старую развалину… Извини за беспорядок. Я только что встал. Кофе выпьешь? Конечно, выпьешь.

Он прошел впереди Равинеля в столовую, отодвинув стулья и спрятав по пути домашний халат.

— А где Марта? — спросил Равинель.

— Пошла в церковь, должна вот-вот вернуться… Садись, старина Фернан! О твоем здоровье я не спрашиваю. Мирей сказала, что ты, как всегда, в отличной форме. Везет же людям! Не то что я… Кстати, ты ведь не видел мой последний рентгеновский снимок… Давай, наливай кофе, а я пойду принесу…

Равинель с опаской вдохнул воздух, весь пропахший запахом эвкалиптовой настойки и еще каких-то лекарств. Возле кофеварки стояла кастрюлька со шприцем и иглами. Равинель уже начал жалеть, что зашел. Жермен искал что-то в своей комнате и кричал ему оттуда:

— Сейчас посмотришь, четкий ли он… Доктор сказал, что при хорошем уходе…

Когда женишься, думаешь, что берешь себе одну женщину, на самом же деле получаешь целую кучу родственников, и все они считают себя обязанными рассказывать тебе свои истории. Ты должен выслушивать рассказы Жермена о том, как он был в плену, постигать его секреты, узнавать о его болезнях. Жизнь так обманчива. В детстве она кажется чудесной, а потом…

Жермен вернулся, неся несколько больших желтых конвертов, которые скорее походили на почту какого-нибудь политического деятеля.

— Ну что же ты, старик? Наливай себе кофе. Ты ведь, наверное, уже позавтракал. Знаешь, этот доктор Глез — настоящий ас в своем деле! Он так здорово делает снимки!.. И еще объясняет тебе все!.. Ты ведь видишь только какие-то черные и белые штуки. Так вот, он тебе все объясняет, как по учебнику…

Он поднес к окну похрустывающий снимок.

— Вот, смотри, над сердцем… Да, вот это белое пятно — это сердце. Я уже сам научился распознавать, где что… Видишь, вот эта маленькая черточка над сердцем… Да ты далеко сидишь… Подойди поближе!

Равинель этого не выносил. Он не хотел знать, как устроены внутренние органы. Он всегда испытывал тошноту при виде этих фрагментов скелета, слегка опоэтизированных рентгеном. Есть вещи, которых не должен видеть никто! И никто не имеет права их показывать! Некоторые тайны разглашению не подлежат. Равинель всегда недолюбливал Жермена за это его чудовищное любопытство.

— Рубцевание идет нормально, — говорил меж тем Жермен, — но, конечно, нужно еще быть очень осторожным. Тем не менее это радует!.. Постой, сейчас я тебе покажу еще результаты анализов мокроты… Куда же я сунул эту бумажку из лаборатории?.. Ох уж эта Марта, вечно куда-нибудь засунет… А может быть, она уже отослала ее в отдел социального страхования? Ну да ладно, Мирей тебе все расскажет…

— Да, конечно.

Жермен с какой-то нежностью сунул снимок обратно в конверт. Потом, ради собственного удовольствия, вынул другой и принялся рассматривать его на свет, покачивая головой.

— Три тысячи франков за каждый снимок!.. Хорошо еще, что мне скоро повысят пенсию. Но, черт возьми, действительно хорошая работа! Как говорит доктор: «У вас очень интересный случай».

В двери повернулся ключ: Марта пришла из церкви.

— Здравствуйте, Фернан! Очень рада вас видеть. Вы ведь у нас не частый гость.

Марта вся какая-то приторная. Сняла шляпку, аккуратно свернула вуаль. Она все время носит по кому-нибудь траур и вообще любит черный цвет, считая, что он придает человеку значительность, выделяет его из толпы. Видя женщину в трауре, люди говорят себе: «Бедняжка, как ей не повезло».

— Ну как, дела идут? — спросила она с ноткой пристрастия в голосе.

— Да ничего. Грех жаловаться.

— Везет же людям… Жермен, лекарство!

Она уже надела халат и теперь быстрыми, точными движениями убирала со стола.

— Как Мирей?

— Да я же только что видел ее, — сказал Жермен. — Ты только ушла, вы разминулись буквально на несколько минут.

— Что это вдруг она стала такой ранней пташкой? — заметила Марта.

Равинель силился понять, о чем они говорят.

— Извините, извините, — пролепетал он, — вы говорите, что Мирей заходила… Когда?

Жермен вслух отсчитывал капли лекарства, которые он капал в стакан с водой:

— Десять, одиннадцать… — Он морщил лоб, стараясь не сбиться со счета. — Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

— Когда? — рассеянно спросил он. — Да примерно час тому назад, может, чуть больше. Шестнадцать, семнадцать…

— Мирей?

— Девятнадцать, двадцать…

Жермен завернул пипетку в кусочек ваты, потом в мягкую бумажку и поднял наконец голову.

— Ну да, Мирей. А что тут такого? Что с тобой, Фернан?.. Я что-нибудь не так сказал?

— Постой, — пролепетал Равинель, — постой… Она заходила сюда, и ты ее видел?

— Черт побери! Точно так же, как сейчас вижу тебя. Я был еще в постели. Она вошла как обычно. Поцеловала меня.

— Ты уверен, что она тебя поцеловала?

— Слушай, Фернан. Я тебя что-то не понимаю…

Марта, направившаяся было в спальню, задержалась на пороге, наблюдая за мужчинами. Чтобы как-то скрыть замешательство, Равинель вынул сигарету.

— О нет! — взмолился Жермен. — Ты же знаешь… дым… доктор строго-настрого запретил.

— Ах да! Извини.

Равинель машинально крутил сигарету в пальцах.

— Интересно, — выдавил он наконец, — почему же она мне ничего не сказала?

— Она хотела посмотреть мой последний снимок, — уточнил Жермен.

— Она тебе показалась… вполне нормальной?

— Совершенно.

— А когда она тебя поцеловала, ее кожа… Ну, она была такая, как всегда?

— Что-то я тебя не пойму… Да что с тобой, Фернан? Марта, послушай-ка его. Фернан не верит, что Мирей была здесь.

Марта подошла, и Равинель инстинктивно почувствовал, что ей что-то известно. Он оцепенел, как обвиняемый перед зачтением приговора.

— Когда вы вернулись из Нанта, Фернан?

— Вчера… Вчера утром.

— И что, в доме никого не было?

Равинель посмотрел на нее и мысленно отметил, что никогда еще не видел такого блеска у нее в глазах. Губы ее были крепко сжаты.

— Нет, Мирей дома не было.

Марта покачала головой.

— Ты думаешь… — пробормотал Жермен.

— Я не думаю, я уверена, — отрезала Марта.

Равинель не смог сдержаться.

— Да говорите же, черт возьми! Что вам известно?.. Вы были там, у нас, вчера утром?

— Да ты что? — обиженно воскликнул Жермен. — С моим-то здоровьем!

— Я думаю, ты должен наконец все ему объяснить, — сказала Марта, исчезая в спальне.

— Что объяснить? — взорвался Равинель. — Прямо заговор какой-то!

— Спокойно, спокойно… — сказал Жермен. — Марта права… Будет лучше, если ты об этом узнаешь… Вообще-то мне следовало бы предупредить тебя сразу после свадьбы. Но тогда я думал, что все наладится. Доктор утверждал, что…

— Слушай, Жермен, давай выкладывай все, что ты знаешь, и покончим с этим!

— Мне очень не хочется тебя огорчать, старина Фернан. Но, видишь ли, Мирей время от времени сбегает из дома.

Из глубины спальни Марта наблюдала реакцию Равинеля. Он ощущал на себе ее инквизиторский взгляд. Совершенно ошарашенный, он спросил:

— Как это — сбегает?.. Что за бред!

— Да нет, это случается не часто, — ответил Жермен. — Это началось у нее в возрасте четырнадцати лет.

— Она убегала с мужчинами?

— Нет, что ты! Как ты мог такое подумать, старина! Я же тебе говорю: сбегает из дома. Ты что, не понимаешь, что это значит? Мирей неожиданно пропадала. Доктор говорил, это связано с какими-то переживаниями. Словом, в переломном возрасте это довольно частое явление. Она либо садилась в поезд, либо просто бродила по улицам до полного изнеможения… Каждый раз ее приходилось разыскивать с помощью полиции.

— Все соседи судачили об этом, — пробормотала Марта, взбивая подушку.

Жермен пожал плечами.

— В каждой семье, даже самой, казалось бы, благополучной, бывает что-то не так. И как же она потом терзалась, бедняжка! Но ничего не могла с собой поделать! Когда это на нее находило, она опять убегала куда глаза глядят.

— Ну и что? — раздраженно спросил Равинель.

— Как это — что? Ну ты даешь, Фернан! Я думаю, у нее наступил очередной кризис. Ее отсутствие дома, ее появление здесь сегодня утром… Да ты не волнуйся. Уверяю тебя, через несколько дней она вернется.

— Но это же невозможно! — взорвался Равинель.

Жермен только вздохнул.

— Вот этого я и боялся. Ты не хочешь нам поверить… Марта, он нам не верит.

Марта подняла руку, как если бы клялась на Библии.

— Я вас прекрасно понимаю. Ничего приятного, когда вам сообщают такие вещи. Когда я, например, узнала, что Мирей… Словом, бедная девочка… Я ведь ничего против нее не имею. Но, будь моя воля, я бы сразу же предупредила вас. И все-таки вам не следует обижаться на Бога. Хорошо еще, что у вас нет детей. А то родился бы какой-нибудь с заячьей губой.

— Марта!

— Я прекрасно отдаю себе отчет в своих словах. Я ведь тогда спрашивала у доктора.

Опять доктор! И эти рентгеновские снимки на краю стола! Эта пипетка, завернутая в бумагу! И Мирей, которая, оказывается, убегала из дома с четырнадцати лет! Равинель схватился руками за голову.

— Хватит! — пробормотал он. — Вы меня с ума сведете.

— Я, когда вошла, сразу поняла: что-то не так, — невозмутимо продолжала Марта. — Я-то не так проста, как Жермен. Он никогда ничего не замечает. Будь я дома, когда зашла Мирей, я бы сразу увидела, что она не в себе.

Равинель уже раскрошил свою сигарету в черно-белую кучку на краю стола. Его душило желание схватить обоих супругов за шкирку и стукнуть их лбами, чтобы стереть с их лиц это выражение притворного сочувствия. Очередное бегство! Как будто Мирей могла куда-то убежать! Мирей, которую он собственными руками завернул в брезент! Нет, это какой-то заговор! Все они заодно… Но нет, Жермен слишком глуп. Он бы давно уже раскололся.

— Как она была одета?

Жермен задумался.

— Погоди! Я смотрел против света. Кажется, на ней было серое меховое пальто. Да, и шапочка! Я еще подумал, что она оделась тепло не по сезону. Так недолго и простудиться.

— А может, она собиралась сесть на поезд? — высказала предположение Марта.

— Нет, у меня такого впечатления не возникло. И потом, чем больше я об этом думаю, тем больше мне все кажется странным… Она была совершенно спокойна. Раньше во время кризисов она бывала раздраженной, нервной, плакала по самому пустяковому поводу. А сегодня утром она была абсолютно нормальна…

Увидев, что Равинель сжал кулаки, Жермен добавил:

— Наша Мирей — славная девочка, Фернан.

Марта гремела кастрюлями за спиной Равинеля, то и дело приговаривая:

— Не беспокойтесь… Я прекрасно пройду.

Однако Равинелю все время приходилось двигать свой стул, а ведь каждое движение давалось ему с трудом. Стрелки на нелепых стенных часах, украшенных двумя гологрудыми русалками, показывали десять часов двадцать минут. Люсьена, должно быть, уже проехала Ле-Ман. В комнате стало светлее, но хмурый день оставлял тени в углах, и от этого казалось, что на стенах, мебели, лицах лежит тонкий слой пыли.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал вдруг Жермен.

Равинель даже вздрогнул от неожиданности.

— Ты ведь думаешь, что она тебе изменяет?

Какой идиот! Но он сказал это совершенно искренне.

— Если ты так думаешь, то зря. Я хорошо знаю Мирей. Иногда ее трудно понять, но она очень порядочная женщина.

— Бедный Жермен, — вздохнула Марта, чистя картошку.

Это явно означало: «Бедный Жермен! Ну что ты можешь понимать в женщинах?»

Жермен вспыхнул.

— Мирей? Ну вот еще! Да у нее все мысли о доме, о домашних делах. Достаточно на нее взглянуть.

— Она слишком часто остается одна, — тихо заметила Марта. — Я никоим образом не упрекаю вас, Фернан. Такая уж у вас работа. Но, по-моему, для молодой женщины это не очень радостно. Вы, конечно, скажете, что отлучаетесь совсем ненадолго… Это так. Но отлучка есть отлучка.

— А вот когда я был в плену… — начал Жермен.

Именно этого ему не следовало бы говорить. Теперь он заведется и начнет рассказывать истории, которые все уже слышали по крайней мере два десятка раз. Равинель не слушал его. И ни о чем не думал. Он находился в каком-то полусне. Он раздвоился. Он как бы вернулся в Ангьен и бродил по пустым комнатам. Окажись там кто-нибудь в этот момент, он, несомненно, увидел бы неясный силуэт, смутно напоминающий Равинеля. Ведь телепатия скрывает еще столько тайн! Жермен утверждал, что видел Мирей. Но ведь огромное количество людей, видевших привидения, тоже поначалу думали, что перед их глазами живые, совершенно реальные существа! Мертвая Мирей решила явиться своему брату именно в тот момент, когда он еще не совсем проснулся и был неспособен отличить реальное от мнимого. Классический случай! Равинель читал о множестве таких случаев в «Метафизическом журнале», который он выписывал до своей женитьбы. С другой стороны, внезапные побеги Мирей доказывали, что у нее есть способности медиума. Она, должно быть, легко поддается любому внушению. Даже сейчас! Быть может, достаточно подумать о ней сосредоточенно и с любовью, и она тотчас явится.

— Что она тебе сказала? Только вспомни все точно, — спросил Равинель.

Жермен был в это время увлечен рассказом о своих стычках с санитарами в лагере. Прервав свой рассказ на полуслове, он ответил с некоторой обидой:

— Что она сказала?.. Знаешь, я ведь не записывал ее слова… Скорее говорил я, ведь ее интересовали мои снимки…

— Она долго пробыла здесь?

— Буквально несколько минут.

— Могла бы и меня подождать, — проворчала Марта.

Действительно! Будь Марта дома, Мирей не осмелилась бы показаться. У привидений тоже есть своя логика.

— Тебе не пришло в голову открыть окно и посмотреть, куда она пошла?

— Да нет. А чего мне за ней смотреть?..

Жаль! Если бы Жермен проследил за сестрой, он убедился бы, что Мирей не вышла из дома… Вот и доказательство!

— Да не ломай ты себе голову, старина! — сказал Жермен, — Хочешь совет? Возвращайся в «Веселый уголок». Она, может быть, уже там и ждет тебя… А если ей не по себе, ты знаешь, как утешить женщину, не так ли?

Он хихикнул, потом кашлянул, но Марта посмотрела на него суровым взглядом.

— А когда она была маленькой, — спросил Равинель, — она не была подвержена лунатизму?

Жермен нахмурился.

— Она — нет… А вот у меня случалось. Нет, я не бегал по крышам в лунном свете. Но я разговаривал во сне, делал какие-то жесты. Порой просыпался в коридоре или в другой комнате. И не знал, где нахожусь. Тогда меня опять укладывали спать и держали за руки. Но уснуть я больше не осмеливался.

— Мне кажется, этот разговор доставляет вам удовольствие, Фернан, — язвительно заметила Марта.

— Ну а теперь, — продолжал Равинель, — у тебя больше не бывает таких приступов?

— О чем ты говоришь… Давай-ка выпьем, старина Фернан. Обедать я тебя не приглашаю, потому что у меня очень специальная диета.

— Ему нужно вернуться домой, — отрезала Марта. — Нельзя, чтобы наша девочка оставалась в полном одиночестве.

В это время Жермен доставал из буфета графин с крошечными рюмочками на серебряных ножках.

— Ты же знаешь, что сказал доктор! — воскликнула Марта.

— О Боже мой! Ну капельку-то можно.

Равинель собрался с духом.

— А если Мирей не вернется сегодня вечером? Что, по-вашему, мне нужно будет делать?

— На твоем месте я бы подождал. Как ты думаешь, Марта?.. Опять же, завтра тебе ведь никуда не надо ехать? Ты же должен понимать, что речь идет о твоем собственном счастье! Если вдруг, возвратившись, она найдет дом пустым?.. Поставь себя на ее место… Я тебе советую: возьми недельку отпуска и поспрашивай в округе, но незаметно. Если действительно она убежала, она должна быть где-то в Париже. В детстве, когда она убегала, ее всегда тянуло в Париж. Париж притягивал ее, и она ничего не могла с собой поделать.

Равинель уже ничего не понимал. Он даже не знал, жива его жена или мертва. Они чокнулись.

— За твое здоровье, Жермен!

— За здоровье Мирей!

— И за ее скорое возвращение! — добавила Марта.

Равинель залпом проглотил рюмку ореховой наливки и протер глаза рукой.

Нет, он не спит. Наливка приятно пощипывает горло. Часы звонят одиннадцать. Но он по-прежнему по эту сторону границы. Он знает, что он увидел, чего коснулся руками… Например, подставки. Ведь тащить многокилограммовые подставки — это не такое уж легкое дело!

— Передавайте ей привет от нас!

Что?.. Ах да, Марта его уже выпроваживает. Он поднялся совершенно машинально.

— Поцелуй ее за меня, — крикнул вдогонку Жермен.

— Да, непременно.

Ему хотелось крикнуть им: «Она же умерла, умерла… Мне-то это хорошо известно, поскольку я сам убил ее». Однако он сдержался, потому что Марта была бы слишком счастлива услышать это.

— До свидания, Марта. Нет, не стоит меня провожать. Я знаю дорогу.

Тем не менее она, перегнувшись над перилами, наблюдала, как он спускается по лестнице.

— Если будет что-нибудь новенькое, не забудьте известить нас, Фернан!

Равинель входит в первое же попавшееся на пути бистро и выпивает два коньяка. Время идет. Да и Бог с ним! Он возьмет такси и будет на вокзале вовремя. Главное, основное — это разобраться во всем немедленно, здесь же. Итак, я, Равинель, нахожусь перед стойкой бара. Я не брежу, рассуждаю совершенно спокойно. Я ничего не боюсь. Да, вчера мне было страшно. На меня что-то нашло, вроде бреда. Но это все прошло! Теперь следует проанализировать факты совершенно хладнокровно. Мирей мертва. В этом я уверен, как уверен в том, что я — Равинель. И потом, в моих воспоминаниях нет ни одного пробела: я касался ее трупа, и я в этом уверен, как уверен в том, что сейчас сижу и пью коньяк. Это — реальность… Но Мирей жива, и в этом я тоже уверен, потому что она своей рукой написала мне письмо, которое принес мне почтальон, и потому что ее видел Жермен. У меня нет оснований сомневаться в этом. Но тем не менее! Она не может быть одновременно и живой и мертвой… Значит, она либо жива, либо мертва! По логике вещей, она должна быть призраком. Я ничуть не стараюсь себя успокоить. Но простое рассуждение наводит на эту мысль. Мирей является своему брату. Кто знает, может быть, вскоре явится и мне. Я приму это, потому что знаю, что такое возможно. Но Люсьена это не воспримет. По той простой причине, что у нее университетское образование. У нее свой образ мышления. Ну так что? Что же мы друг другу скажем?

Он заказал еще рюмку коньяка, потому что ощущал внутри какой-то холод. Ах, если бы не Люсьена…

Равинель расплатился и пошел к стоянке такси. Не хватало только разминуться с Люсьеной.

— На Монпарнас. И побыстрее!

Он откидывается на сиденье и слегка задремывает. Он уже думает, а не были ли все его предыдущие мысли просто плодом больного воображения? И начинает потихоньку убеждать себя, что он в безвыходном положении. Во всяком случае, он — хорошая добыча для полиции. Он устал. Еще вчера он вновь хотел бы увидеть Мирей, чувствовал, что это возможно. Теперь же он боится ее, считает, что она будет его мучить. Ведь она ничего не забыла! Мертвые ничего не забывают… Опять эти проклятые мысли!..

К счастью, машина уже останавливается. Равинель не ждет сдачи. Он устремляется вперед, расталкивая людей, и оказывается на перроне. Электричка замедляет ход и останавливается. Толпа пассажиров высыпает на перрон. Равинель подходит к дежурному по станции.

— Это поезд из Нанта?

— Да.

Его одолевает какое-то странное нетерпение. Он поднимается на цыпочки, вытягивает шею и наконец замечает Люсьену, одетую в строгий костюм, с беретом на голове и относительно спокойную.

— Люсьена!

Исключительно из предосторожности они лишь пожимают друг другу руки.

— Бедный Фернан! Да на тебя просто страшно смотреть. — Это потому, что мне страшно, — грустно улыбается он.