Они прижались к балюстраде метро, избегая толчеи.

— Я не успел снять для тебя номер в гостинице, — извинился Равинель. — Но думаю, что с этим проблем не будет.

— О каком номере ты говоришь! Мне в шесть часов необходимо уехать. Сегодня у меня ночное дежурство.

— Даже так! Но ты же…

— Что я?.. Не брошу ли я тебя одного? Ты это хочешь сказать? Ты считаешь, что тебе грозит опасность, не так ли?.. Послушай, здесь есть поблизости какое-нибудь тихое кафе, где мы могли бы спокойно поговорить? Я ведь для этого и приехала. Чтобы посмотреть, не заболел ли ты…

Она сняла перчатку, пощупала его пульс, потом, ничуть не стесняясь прохожих, потрогала его лицо, ущипнула его за щеку.

— Да ты похудел за эти дни! Кожа желтая, какая-то вялая, глаза мутные.

В этом сила Люсьены. Ее никогда не интересует мнение других, не заботит, что о ней могут подумать. Среди воплей продавцов газет она способна спокойно пощупать его пульс, осмотреть его язык или проверить состояние его желез. Равинель сразу же ощутил себя в безопасности. Для него Люсьена, если можно так сказать, полная противоположность всему непонятному, смутному. Люсьена решительна, несколько резка, иногда почти агрессивна. У нее четкий голос, она никогда и ни в чем не сомневается. Иногда ему хочется стать таким, как Люсьена… А иногда он ненавидит ее именно за это… Она напоминает ему какой-то хирургический инструмент — холодный, гладкий, полированный и бездушный. Тем не менее сегодня ей будет сложно объяснить то, что с ним произошло.

— Пойдем по улице Рен. Там наверняка есть какое-нибудь бистро.

Они перешли площадь, причем она держала его под руку, как бы направляя или поддерживая, чтобы он не упал.

— Я ничего не поняла из твоих телефонных звонков. Прежде всего, было очень плохо слышно, а ты говорил так быстро. Давай все по порядку. Итак, когда вчера утром ты вернулся домой, труп Мирей исчез. Правильно?

— Совершенно верно.

Он внимательно наблюдал за ее реакцией, спрашивая себя, как она решит эту проблему. Ведь она всегда твердила: «Не следует волноваться… Немного здравого смысла…» Они сосредоточенно шагали, не обращая никакого внимания на перспективу улицы, которая спускалась, как в долину, к перекрестку Сен-Жермен. Равинель постепенно приходил в себя. Пусть теперь она возьмет на себя часть этого тяжкого бремени!

— Вариантов совсем немного, — сказала вдруг она. — Труп не могло унести течением?

Он улыбнулся:

— Это невозможно. Прежде всего, потому, что течения там почти нет, ты это сама видела. И потом, даже если допустить, что это так, труп неминуемо застрял бы после водослива, перегородив его. Я увидел бы это сразу. Ведь прежде чем позвонить тебе, я обыскал все вокруг.

— Я думаю…

Она начала хмурить брови, а он, несмотря на все свое волнение, испытывал радость, видя, что она, подобно школьнику, растерялась, застигнутая врасплох вопросом, которого она не ожидала.

— А может, тело украли, чтобы шантажировать тебя? — сказала она без обычной уверенности в голосе.

— Это невозможно.

Он произнес это с некоторой долей иронии, чтобы унизить Люсьену.

— Абсолютно невозможно! Я об этом уже думал, уверяю тебя. Я даже расспросил дочку почтальона — ту девочку, которая каждое утро выводит свою козу на луг напротив сарая.

— Ты расспрашивал ее?.. А она ничего не заподозрила?

— Я был осторожен. И потом, девчонка совсем глупенькая… Короче, эта гипотеза не годится. Кому могло понадобиться украсть труп? Даже чтобы шантажировать меня, как ты предполагаешь, или чтобы просто навредить мне. Я ведь никого не интересую… Подумай сама, украсть труп… А вот и кафе, которое нам подойдет.

Два чахлых цветка в горшках, крошечный бар, три столика, сдвинутые вокруг печки. Хозяин заведения, сидя за кассой, читал спортивную газету.

— Нет. Обедов мы не подаем… Но если желаете, можно сделать бутерброды… Очень хорошо! И два пива!

Хозяин ушел на кухню, которая, наверно, была совсем махонькой. Равинель отодвинул стол, чтобы Люсьена могла сесть. Прямо перед кафе время от времени со скрипом останавливались автобусы и, выпустив из дверей двух-трех пассажиров, продолжали свой путь, отбрасывая тень на окно кафе. Люсьена сняла шляпку и облокотилась на столик.

— Теперь рассказывай, что это еще за история с письмом?

Она уже протянула руку, но он покачал головой.

— Оно осталось там, дома. Я туда не возвращался. Но я знаю его содержание наизусть. Слушай: «Мне нужно уехать дня на два, на три. Не волнуйся, ничего страшного… Хм!.. Продукты в шкафу… Не открывай новую банку варенья…»

— Что-что?

— Да, именно так: «Не открывай новую банку варенья, пока не доешь початую, и перекрывай газ, когда не пользуешься плитой, а то ты вечно об этом забываешь. До скорого свидания. Целую тебя…»

Люсьена бросила на любовника пристальный взгляд. Помолчав немного, она спросила:

— И ты, конечно, узнал ее почерк?

— Еще бы!

— Почерк легко подделать.

— Это мне известно. Но дело не только в почерке, а в самом тоне письма. Я абсолютно уверен, что письмо написано Мирей.

— А почтовый штемпель? Он настоящий?

Равинель пожал плечами.

— Ну, теперь тебе осталось лишь спросить, настоящий ли был почтальон.

— В таком случае я вижу только одно объяснение. Мирей написала это письмо до своего отъезда в Нант.

— Но ты забыла о дате на почтовом штемпеле! Письмо было отправлено пневматической почтой из Парижа в тот же день. Кто, по-твоему, отнес его на почту?

Хозяин кафе вернулся, неся на тарелке горку бутербродов. Он принес и два бокала пива. Потом вернулся за кассу и вновь уткнулся в свою газету. Равинель понизил голос.

— И потом, если бы у Мирей возникло хоть малейшее сомнение, она непременно обратилась бы в полицию. Она не ограничилась бы упоминанием о початой банке варенья.

— Начнем с того, что она не поехала бы в Нант, — заметила Люсьена. — Да нет, все говорит о том, что она написала это письмо… до того.

Она вонзила зубы в бутерброд. Равинель отпил полбокала пива. Никогда еще он не осознавал так ясно всей абсурдности того положения, в которое они попали. И он чувствовал, что Люсьена тоже понемногу теряет свою обычную уверенность. Она положила бутерброд, отодвинула от себя тарелку.

— Не хочу есть. Это так… неожиданно — все, что ты мне сейчас рассказываешь!.. Но заметь: если письмо не было написано до того, то как оно могло быть написано после?.. И в нем нет ни единой угрозы, как если бы у отправителя начисто отшибло память.

— В том-то и дело! — прошептал Равинель. — Ты к этому подходишь.

— Каким образом?

— Ход своих мыслей я понимаю. А ты продолжай.

— В том-то все и дело… Я не понимаю.

Они долго смотрели в глаза друг другу. Наконец она отвела свой взгляд и прошептала как бы в раздумье:

— А не может это быть двойник?

Наконец-то она признала свое поражение. Двойник! Значит, они утопили в ванне двойника Мирей?

— Нет! — сразу же ответила она себе. — Это же смешно!.. Даже если предположить, что есть женщина, как две капли воды похожая на Мирей, ты же не мог ошибиться?.. Да и сама я видела ее мертвой… и потом, кто же согласится так прийти, зная, что/ ее ожидает?

Он оставил ей еще некоторое время для размышления. Автобусы по-прежнему причаливали к тротуару, выбрасывая очередную порцию пассажиров, которые теснились в них, как селедки в бочке. Время от времени кто-нибудь заходил в кафе, заказывал стаканчик и посматривал на странную пару — не едят, не пьют, не играют в шахматы…

— Я тебе еще не все сказал, — выпалил Равинель. — Сегодня утром Мирей навестила своего брата.

Глаза Люсьены выразили сначала удивление, потом откровенный испуг. И это гордая Люсьена? Теперь не по себе было уже ей.

— Она поднялась к нему, они поболтали, потом она его поцеловала…

— Конечно, — сказала Люсьена, задумавшись лишь на минуту. Кто знает, может, эта, живая, и есть двойник. Но ведь Жермена, как, впрочем, и нас, так просто не проведешь! Говоришь, он с ней разговаривал и она его поцеловала… А может ли быть у другой женщины такой же голос, такая же интонация, такое же поведение, наконец, такие же жесты?.. Нет, это невозможно! Знаешь, двойники — это больше подходит для романов.

— Но есть еще один вариант, — решился Равинель. Каталепсия! У Мирей были все признаки смерти… но в сарае она пришла в себя.

Видя недоумение в глазах Люсьены, он продолжил:

— Каталепсия существует! Я читал об этом раньше.

— О какой каталепсии ты говоришь? После двух-то суток в воде?

Он почувствовал, что она начинает злиться, и жестом призвал ее говорить потише.

— Слушай, — сказала Люсьена, — если б это действительно была каталепсия, я бы сразу бросила свою работу, понимаешь? Потому что тогда медицина была бы уже не наукой, а…

Ее это задело. Губы ее дрожали.

— Мы все-таки в состоянии отличить мертвеца от живого! Ты что, хочешь, чтобы я тебе это доказала? Чтобы сказала, по каким признакам констатировала смерть?.. Неужели ты вообразил себе, что мы выдаем разрешение на погребение просто так?

— Прошу тебя, Люсьена.

Они замолчали, но глаза их сверкали. Она всегда так гордилась своими знаниями, своим положением. Она знала, что благодаря своей профессии стоит неизмеримо выше его. Она нуждалась в его восхищении. И вот те раз: он позволяет ceбе… Она буравила его взглядом, ожидая слов или хотя бы жеста извинения.

— Говорить больше не о чем, — начала она тоном, каким обычно командовала в своей больнице, — Мирей мертва! А уж как ты себе объяснишь все остальное — это твое дело.

— Мирей мертва. Но вместе с тем она жива.

— Я говорю серьезно!

— И я тоже. Я считаю, что Мирей…

Следует ли говорить это Люсьене?.. Он ведь никогда не поверял ей свои сокровенные думы, но тем не менее знал, что она изучила его как никто и без труда читает все его мысли. Наконец он решился:

— Мирей — призрак, — шепнул он.

— Что?

— Я же говорю: призрак. Является там, где хочет, когда хочет… И материализуется…

Люсьена вновь схватила его за запястье, чтобы послушать пульс. Он покраснел.

— Заметь, я бы никогда не сказал ничего подобного кому-то другому. К тому же я лишь высказываю предположение… Но мне оно кажется вполне допустимым.

— Да, тобой нужно серьезно заняться, — прошептала Люсьена, мне сдается, что у тебя какой-то комплекс. Ты ведь мне рассказывал однажды, что твой отец…

Внезапно ее лицо посуровело, а пальцы до боли сжали запястье Равинеля.

— Фернан!.. Посмотри на меня… Ты что, со мной в какие-то игры решил играть?

Она нервно засмеялась, скрестила руки на груди и наклонилась вперед. При взгляде с улицы могло показаться, что она подставляет любовнику губы для поцелуя.

— Слушай, ты меня за дурочку принимаешь?.. И долго это будет продолжаться? Мирей мертва. Я это знаю. Ты пытаешься мне доказать, что кто-то похитил ее труп, что она воскресла и гуляет по Парижу… А я, поскольку… Ну да, я могу в этом признаться поскольку люблю тебя… просто ломаю голову над этими небылицами!

— Потише, Люсьена, прошу тебя.

— Теперь я начинаю понимать… Ты рассказываешь всякие басни! Конечно, ведь меня там не было! Но всему же есть предел! Будь откровенным хоть раз: чего ты добиваешься?

Он никогда еще не видел ее такой потрясенной. Она почти заикалась от ярости, и по лицу ее, начиная от носа, разливалась какая-то бледность.

— Люсьена! Да я клянусь тебе, что не вру.

— Ну хватит! И не настаивай больше! Я готова принять на веру многое, но не могу поверить в то, что круг — это квадрат, что мертвые ожили, что невозможное стало возможным.

Хозяин бара невозмутимо продолжал читать газету. Ох уж эти пары, он их столько уже повидал! И столько всего слышал! Однако Равинель, спиной ощущая его молчаливое присутствие, помахал купюрой.

— Прошу вас!

Он едва не извинился за то, что они не съели бутерброды. Люсьена, закрыв лицо сумочкой, пудрилась. Она встала первой и вышла, даже не проверяя, идет ли он за ней.

— Послушай, Люсьена… Клянусь, я говорил чистую правду.

Она шла отвернувшись к витринам, а он даже не осмеливался говорить громче, чтобы прохожие не услышали.

— Ну послушай же, Люсьена!

Он вовсе не предвидел такую идиотскую сцену, а между тем время шло! Совсем скоро она вернется на вокзал, оставив его наедине со всеми его страхами и опасениями… В полном отчаянии он схватил ее за руку.

— Люсьена… Тебе же прекрасно известно, что в этом деле у меня нет никакой корысти…

— Как же… А страховка?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да это совсем просто! Нет трупа — нет и страховки. А потом ты будешь мне рассказывать, что страховая компания не поддалась на уловку и ты ничего не получил.

Какой-то прохожий пристально посмотрел на них. Может, услышал последние слова Люсьены? Равинель испуганно огляделся. Этот спор прямо на улице… Хуже не придумаешь!

— Люсьена, умоляю тебя! Ты даже представить себе не можешь, что мне пришлось вынести… Зайдем сюда!

Они миновали перекресток Сен-Жермен и шли сквером, примыкавшим к церкви. Скамейки были мокрые. Чахлый свет просачивался через голые ветви.

Нет трупа — нет и страховки. До сих пор Равинель еще ни разу не рассматривал проблему под таким углом. Он присел на угол скамейки. На этот раз все кончено. Люсьена осталась стоять возле него, разгребая носком туфли опавшие листья. Он слышал свистки полицейских, шуршание машин по асфальту, звуки органа, смутно пробивавшиеся через плотно закрытые двери церкви… Чужая жизнь!.. Ах, если бы он мог стать другим человеком!

— Значит, ты меня бросаешь, Люсьена?

— Извини, я подумала, что все наоборот…

Он раскинул по скамейке полу своего пальто.

— Садись… Не будем же мы сейчас спорить?

Она села. Женщины, выходящие из сквера, смотрели на них с каким-то опасением. Эти двое совсем не походили на влюбленных…

— Ты же прекрасно знаешь, — начал он усталым уже голосом, для меня деньги никогда не стояли на первом месте. И потом, подумай… Допустим, я вру. Но могу ли я рассчитывать на то, что ты никогда не узнаешь правды?.. Для этого тебе достаточно будет приехать в Ангьен, расспросить людей, и ты сразу же все узнаешь…

Она раздраженно пожала плечами.

— Оставим вопрос о страховке. А если бы ты побоялся довести дело до конца? Если, например, ты предпочел спрятать тело, зарыть его?

— Но для меня это было бы еще опаснее. Тогда речь шла бы уже не о несчастном случае, и меня заподозрили бы в первую очередь… И потом, зачем мне было бы выдумывать историю с письмом и с приходом Мирей к Жермену?

День клонился к вечеру. Начали зажигаться витрины. Водители тоже включали подфарники, но на перекрестке было еще светло. Равинель всегда боялся этого времени, когда приходил конец его детским играм в узкой длинной комнате, где его мать вязала перед постепенно темнеющим окном и сама вскоре превращалась в какой-то неясный силуэт; казалось, в ее руках уже не спицы, а ножи. Он вдруг осознал, что бежать ему больше некуда. Прощай, мечта об Антибе!

— Ты ведь не понимаешь простой вещи, — пробормотал он. Если страховку не выплатят, то у меня просто не будет сил для… для…

— Дружок, а ведь ты всегда думаешь только о себе. Если бы ты к тому же делал хоть что-нибудь! Но нет. Ты предпочитаешь погружаться в какие-то бредовые мысли! Я готова согласиться с тем, что труп исчез. Но что ты сам сделал, что-бы найти его? Ведь трупы не ходят просто так по улицам, не правда ли?

— Я узнал, что у Мирей это случалось — убегать из дома.

— Что? Да ты просто насмехаешься надо мной!

Он осознавал всю нелепость этого своего замечания. Тем не менее у него было такое ощущение, что эта история с побегами из дома важна и каким-то образом связана с исчезновением трупа. Он передал ей рассказ Жермена, но Люсьена снова лишь пожала плечами.

— Хорошо! Допустим, что Мирей убегала из дома, но ведь тогда она была жива. Ты все время забываешь, что она мертва. Давай отвлечемся от письма, от этого ее визита к брату…

Ее любимое выражение: «Давай отвлечемся…» Легко сказать!

— Главное для нас — тело. Должно же оно где-то находиться!

— Но Жермен-то не сумасшедший.

— Этого я не знаю. И не хочу знать. Я опираюсь на факты. Мирей умерла, но труп ее исчез. Все остальное ровно ничего не значит. Следовательно, нужно искать и найти труп. Если ты его не ищешь, значит, ты потерял интерес к нашим планам. В таком случае…

По тону Люсьены было легко понять, что она-то не отказалась от своих планов и будет выполнять их одна и уедет тоже одна. Мимо прошел священник в длинной рясе и исчез, как привидение, в маленькой боковой двери.

— Если бы я все это знала, — сказала вдруг Люсьена, — я бы все сделала по-другому.

— Ну хорошо. Я буду продолжать искать.

Она топнула ногой.

— Надо действовать, Фернан. Ты, по-моему, не понимаешь, что исчезновение трупа грозит нам опасными последствиями. Ведь рано или поздно тебе придется обратиться в полицию!

— В полицию? — испуганно пролепетал он.

— Да, черт возьми! Ведь твоя жена исчезла…

— А письмо?

— Что — письмо?.. На худой конец оно может послужить тебе предлогом для того, чтобы немного обождать… Так же как и эта история с ее побегами. Но результат будет все тот же. Это просто вопрос времени. Тебе придется это сделать.

— Сообщить в полицию?

— Да, в полицию… От этого не уйдешь. И поверь мне, Фернан, не трать зря время, ищи. И ищи серьезно! Эх, если бы я не жила так далеко, клянусь, я бы мигом ее нашла!

Она встала, одернула пальто, резким движением зажала сумочку под мышкой.

— Мне пора. Иначе придется всю дорогу стоять.

Равинель тоже поднялся — с большим трудом. Итак, на помощь Люсьены рассчитывать больше не приходится. Еще тогда, во время вынужденной остановки на шоссе, она была готова покинуть его… В конце концов, в этом нет ничего удивительного. Они все это время были лишь партнерами, сообщниками, не более того.

— Ты, конечно, будешь держать меня в курсе событий…

— Да, без сомнения, — вздохнул Равинель.

Они говорили о Мирей, только о Мирей, и, как только эта тема была исчерпана, оказалось, что говорить им больше не о чем. Они молча шли вверх по улице Рен. Их призрачный союз распался, но достаточно посмотреть на Люсьену, чтобы понять, что уж она-то выйдет сухой из воды. Если полиция займется ими всерьез, платить по счетам придется ему одному. В этом он уверен. Впрочем, к этому он уже привык. Он только этим и занимался всю свою жизнь!

— Тебе следует также обратить внимание на свое здоровье, — сказала Люсьена.

— Ох, знаешь, не до этого сейчас.

— Я вовсе не шучу.

Да, конечно! Она никогда не шутит. Он ни разу не видел ее расслабленной, улыбающейся, доверчивой. Она живет вперед на недели, на месяцы! Для нее будущее — убежище, как прошлое убежище для большинства людей. Чего она ожидает от будущего? Из какого-то суеверного страха он никогда не задавал ей этого вопроса. Однако уверен, что в этом ее будущем ему отведено весьма незначительное место.

— Меня волнует то, что ты мне сказал, — снова начала она.

Он сразу понял, что она имеет в виду, и, понизив голос, произнес:

— Но ведь это самое простое объяснение.

Она взяла его за руку и слегка прижалась к нему.

— Ты действительно веришь, что видел это письмо? Дорогой, я начинаю понимать, что с тобой происходит. Я слегка погорячилась и была не права. Но, видишь ли, я всегда рассуждаю как врач… Люди не лгут просто так. Если это так, то это больные люди. Я вдруг подумала, что ты собрался подложить мне свинью. Мне показалось, что это наше путешествие той ночью и все, что ему предшествовало, плохо подействовали на тебя.

— Но ведь Жермен видел ее своими глазами…

— Оставь Жермена в покое. Его свидетельство вызывает большие сомнения, и ты первый признал бы это, если бы мог здраво рассуждать… Нужно показать тебя доктору Брише, нашему психоаналитику.

— А если я разговорюсь и расскажу ему все, как было?

Люсьена резко вскинула вверх подбородок. Она бросала вызов и Брише, и всем прочим исповедникам. Она бросала вызов добру и злу!

— Если ты боишься Брише, то меня-то ты не боишься, правда? Я сама тебя обследую. И обещаю, что призраков ты больше не увидишь. А пока я выпишу тебе рецепт.

Она остановилась под фонарем, вынула из сумки блокнот и начала что-то писать. Равинель инстинктивно чувствовал, что все это фальшиво, надуманно, что Люсьена пытается хоть как-то ободрить его. В то же время она прекрасно знает, что больше не вернется и не увидит его. Он ощущал себя часовым, которого оставили на ничейной земле, пообещав, что скоро придет смена.

— Вот!.. Я выписала тебе одни только успокоительные лекарства. Тебе нужно поспать, малыш. Ведь ты уже пять дней живешь на одних нервах. Это может очень плохо кончиться.

Между тем они уже подошли к вокзалу. «Дюпон» светился всеми своими огнями. Кто знает, может, это знамение?.. Продавцы газет, такси, толпа… С каждой секундой Люсьена все больше отдалялась от него. Она купила целую охапку журналов. Она еще может что-то читать!

— А если мне тоже уехать?

— Фернан, ты с ума сошел? Ты должен играть свою роль.

И Люсьена неожиданно добавила:

— Ведь Мирей была все-таки твоей женой.

Подумать только, она не чувствует за собой никакой вины! Это он захотел, чтобы его жена исчезла. А она лишь помогла ему в этом своим умом, своей инициативой, но при одном условии: деньги пополам. И больше никакой ответственности! А он пусть теперь выпутывается сам. Ему вдруг пришла на ум довольно странная мысль: а ведь оба они — и Мирей и он — совсем одиноки в этом мире.

Он купил перронный билет и последовал за Люсьеной.

— Ты потом вернешься в Ангьен? — спросила вдруг она. — Это будет разумно. И начинай поиски с завтрашнего дня, не откладывая.

— Хорошо, — машинально ответил он с какой-то грустной иронией в голосе.

Они шли мимо пустых вагонов, перешли мост, с которого была видна вереница огней, сливавшихся вдали под низким серым небом.

— Не забудь зайти на фирму. Попроси у них отпуск. Они не откажут тебе… И читай газеты. Кто знает, может быть, что-то узнаешь из них.

Грустное утешение. Пустые слова, служащие лишь для того, чтобы нарушить тишину, перебросить между ними хрупкий мостик, который сразу же обрушится в бездонную пропасть. Равинель счел своим долгом доиграть эту комедию до конца. Он нашел пустое купе в новом вагоне, еще пахнущем краской. Люсьена настояла на том, чтобы остаться на перроне до самого отхода поезда, пока контролер не показал ей знаком, что пора подниматься в вагон. Она поцеловала Равинеля с таким пылом, что это даже удивило его.

— Мужайся, дорогой. Звони мне!

Поезд мягко тронулся. Лицо Люсьены в окне, удаляясь, вскоре превратилось в белое пятно. Мимо проплывали другие лица, и Равинелю показалось, что все взгляды направлены на него. Он поднял воротник пальто. Чувствовал он себя отвратительно. Поезд вскоре растаял в дали, расцвеченной разноцветными огнями. Равинель круто развернулся и зашагал прочь.