Равинель проснулся около пяти часов. Все тело ныло, в желудке была какая-то непонятная тяжесть, лицо заплыло, ладони были мокры от пота. Он сразу же задал себе вопрос: «Куда делось тело?» Ответ пришел на ум немедленно и был совершенно очевиден: «Его украли». Равинель сразу же несколько успокоился. Он встал, тщательно умылся холодной водой, побрился. Черт возьми, его действительно украли! Это серьезно, зато дело принимает совсем другой оборот. С вором всегда можно поладить. Достаточно назначить хорошую цену.

Он окончательно проснулся. Знакомая комната, привычная мебель… Жизнь продолжается. Он присел. Ноги хорошо держат его. Он находится в своем доме, в привычной обстановке, где нет ничего таинственного. Нужно все хладнокровно обдумать. Тело украли — это ясно!

Однако по мере того, как он возвращался к этой мысли, сомнения все более одолевали его. Кому могло понадобиться украсть труп? Зачем этот риск? Своих соседей он знает достаточно хорошо: справа — Биго, железнодорожный служащий, пятидесяти лет, обычный добродушный человек. Увлечения: работа, сад, карты. Никогда не повышает голоса. Чтобы Биго спрятал труп? Да это просто смешно! А у его жены язва желудка. Дунь на нее, она и упадет… Слева Понятовский, бухгалтер на мебельной фабрике, разведенный, дома практически не бывает. Поговаривают даже, что он хочет продать свой дом… Опять же ни Биго, ни бухгалтер не могли видеть того, что произошло ранним утром в прачечной. Могли ли они обнаружить тело потом? Но с их участков нет доступа к ручью — если, конечно, не пройти пустырем или по лугу напротив. С другой стороны, зачем им труп, если они ничего не знают о преступлении?.. Таким образом, напрашивается единственный вывод — шантаж. Но ведь никто не знает о страховке. И потом, шантажировать коммивояжера? Всем известно, что Равинель честно зарабатывает себе на жизнь, но не более того… Конечно, некоторые шантажисты довольствуются малым. Небольшая сумма… нечто вроде ренты… Но все-таки!.. Потом, не следует упускать из виду, что тут нужна определенная смелость. Трудно представить, что первый встречный способен похитить труп. У Равинеля, например, никогда не хватило бы на это духу.

Он перебирал в уме все эти доводы, но никак не мог собрать их воедино. Чувство бессилия вновь охватило его. Да нет, труп никто не крал. Однако на месте его не оказалось. Значит, его все-таки украли. Но с какой целью? Равинель почувствовал боль в левом виске и помассировал себе лоб. Не хватало только заболеть в такой момент! Но что делать, черт возьми? Что же делать?

Он метался по комнате, кусая губы, маясь от одиночества. У него даже не было сил убрать измятую постель, прочистить раковину, до краев заполненную грязной водой, поднять с пола забытую бутылку. Он просто затолкал ее ногой под шкаф. Потом взял револьвер и спустился по лестнице. Куда идти? К кому обратиться за советом? Он открыл дверь. Смеркалось. По небу тянулись длинные розовые полосы, где-то гудел самолет. Вечер, такой обычный и вместе с тем не похожий на прочие вечера, наполнял его сердце тоской, злобой, угрызениями совести. Именно в такой вечер он впервые встретил Мирей на набережной Гранз-Огюстен, неподалеку от площади Сен-Мишель. Он рылся в будке букиниста, а она стояла рядом и перелистывала какую-то книгу… Вокруг загорались фонари, от моста доносился свисток полицейского… Зачем он все это вспоминает? Ведь это причиняет ему такую боль!

Равинель спустился к сараю. Ручей слегка пенился у водослива, отливая розовым. На другом берегу проблеяла коза, принадлежавшая почтальону. Равинель даже вздрогнул от неожиданности. Коза почтальона… Каждое утро дочка почтальона приводит ее на луг и привязывает на длинной веревке к столбику. И каждый вечер приходит за ней. А что, если?..

Почтальон — вдовец. У него дочка, которую зовут Анриеттой. Девочка умственно отсталая и потому по большей части сидит дома. Стряпает, занимается хозяйством… И управляется с этим довольно хорошо, несмотря на свои двенадцать лет.

— Я хотел бы спросить у вас кое о чем, мадемуазель.

Никто никогда ее так не называл, и она даже испугалась. Она не пригласила Равинеля войти в дом, а он, смущенный и слегка запыхавшийся от бега, не знал, с чего начать.

— Сегодня утром вы отводили козу на луг?

Девочка покраснела и встревожилась.

— Она что-нибудь натворила?

— Я живу напротив, в «Веселом уголке». Маленький сарай на берегу ручья принадлежит мне.

Девочка немного косила, и он по очереди смотрел то в один, то в другой ее глаз, пытаясь предугадать возможную ложь.

— Моя жена развесила носовые платки для просушки… Должно быть, их унесло порывом ветра.

Предлог был наивен и смешон, но он настолько устал от всего, что не смог придумать ничего более убедительного.

— Сегодня утром вы ничего не видели возле сарая?

У нее длинное лицо, две тощие косички. Два передних зуба выдаются вперед, хотя рот закрыт. Равинель вдруг почувствовал в этой встрече нечто трогательное.

— Вы же привязываете козу рядом с ручьем. Вам никогда не приходило в голову посмотреть на другой берег, на сарай?

— Да…

— Тогда постарайтесь вспомнить. Сегодня утром…

— Нет… Я ничего не видела.

— В котором часу вы пришли на луг?

— Я не знаю.

Из глубины коридора послышалось какое-то шипение. Девочка еще больше покраснела и начала мять в руках свой фартук.

— Суп закипел, — сказала она, — Можно я пойду посмотрю?

— Конечно, конечно… Идите скорее.

Она убежала, а он вошел в коридор, чтобы не попасться на глаза соседям. Ему был виден угол кухни, развешанные на веревках полотенца. Наверное, ему следовало бы уйти. Нехорошо учинять допрос бедной девочке.

— Так и есть, суп, — сказала Анриетта. — Закипел и выплеснулся на огонь.

— Много?

— Да нет, не очень… Может, папа ничего и не заметит.

У нее слегка сплюснутые ноздри и веснушки вокруг носа, совсем как у Мирей.

— Отец сердитый? — спросил Равинель и тут же пожалел о своих словах, поняв, что, несмотря на свои двенадцать лет, девочка уже достаточно натерпелась.

— В котором часу вы встаете?

Она нахмурила брови и принялась теребить косичку, видимо соображая, что ей ответить.

— Ну, когда вы встаете, на улице еще темно?

— Да.

— И вы сразу же ведете козу на луг? Так?

— Так.

— И немного гуляете по лугу?

— Нет.

— А почему?

Она вытерла губы ладошкой и что-то пробормотала, отвернув голову в сторону.

— Что-что?

— Я боюсь.

В двенадцать лет он, когда шел в школу, тоже боялся. Темнота, моросящий дождик, узкие улицы, на которых стоят бесконечные мусорные баки… Ему всегда казалось, что за ним кто-то идет. А если бы тогда ему пришлось отводить козу на луг?.. Он смотрел на маленькое личико, на котором читались страх и сомнение, и ему вдруг показалось, что он видит маленького Равинеля, о котором ему никто никогда не рассказывал, о котором он не любил думать, но который всегда был с ним как молчаливый свидетель. Вот если бы он увидел, как что-то плавает в воде?..

Невозможно узнать. Это их тайна, тайна двоих детей.

— А на лугу никого не было?

— Нет… Кажется, нет.

— А в сарае?.. Вы никого не видели?

— Нет.

Он выудил из кармана десятифранковую монету, вложил ее в ладошку девочке.

— Это вам.

— Он все равно отберет.

— Не отберет. Вы же найдете местечко, где ее спрятать.

Она задумчиво покачала головой, зажала монету в руке, но в глазах ее все равно было сомнение.

— Я еще зайду к вам, — пообещал Равинель.

Уходить следовало с добрыми словами, оставив приятное впечатление, чтобы девочка не вспомнила о его расспросах, о козе, о сарае. Равинель вышел и столкнулся лицом к лицу с почтальоном маленьким тщедушным человечком, который нес свою сумку, выпятив живот, как беременная женщина.

— Здравствуйте, месье… Вы хотели меня видеть? — спросил почтальон. — Наверное, по поводу письма, что пришло пневматической почтой?

— Нет. Я… Видите ли, я жду заказное письмо. А о каком письме вы говорите?

Почтальон смотрел на него из-под сломанного пополам козырька своей форменной фуражки.

— Ну как же. Я звонил, но мне никто не открыл. Тогда я сунул его в почтовый ящик. Вашей половины что, нет дома?

— Она в Париже.

Ничто не обязывало его отвечать на этот вопрос, но теперь он чувствовал себя зависимым буквально от всех. Ему нужно жить в ладу со всеми.

— Ну, тогда привет! — сказал почтальон, входя в дом и захлопывая за собой дверь.

Письмо? Ну не от фирмы «Бланш и Лэюеде» по крайней мере. Ведь он буквально несколько часов назад был там. Может быть, от Жермена? Тоже мало вероятно. А вдруг письмо адресовано Мирей?

Равинель возвращался к себе по освещенным улицам. Внезапно похолодало, и мысли его побежали быстрее.

Дочка почтальона ничего не видела, а если и видела, то ничего не поняла. Она будет молчать. Мирей знала вся округа, и, если бы обнаружилось ее тело, его, Равинеля, без всякого сомнения, известили бы в первую очередь.

Но вот письмо. Может, его написал вор, предлагая свои условия?

Конверт лежал в почтовом ящике. Равинель прошел на кухню и внимательно исследовал его под лампой. «Г-ну Фернану Равинелю». Этот почерк!.. Он закрыл глаза, сосчитал в уме до десяти и подумал вдруг, что он болен, серьезно болен. Он опять открыл глаза и уставился на надпись на конверте. Провалы в памяти… Раздвоение личности… Давным-давно, еще когда он увлекался философией, он читал об этом в старом учебнике Малаперта… Раздвоение личности… Шизофрения… Но это не почерк Мирей. Боже мой, да это и не может быть ее почерком!

Розовый конверт аккуратно заклеен. Равинель открыл ящик буфета и взял нож. Держа его как оружие, он опять подошел к столу, на котором лежало злосчастное письмо. Кончиком ножа он поискал хоть какую-нибудь щелочку в конверте. Напрасный труд! Тогда Равинель просто распорол конверт, как дикарь, и прочитал письмо одним духом, ничего не понимая:

«Дорогой!

Мне нужно уехать дня на два, на три. Не волнуйся, ничего страшного. Я потом тебе все объясню. Продукты в шкафу в погребе. Не открывай варенье, пока не доешь початую банку. Не забывай перекрывать газ, когда не пользуешься плитой, а то ты вечно об этом забываешь. До скорого свидания.

Целую тебя во все места, мой волчонок!

Равинель еще раз перечитал письмо, на этот раз медленней. Потом еще раз. Само собой, письмо старое, завалялось на почте. Скорее всего, Мирей ездила куда-нибудь в начале недели. Он взглянул на почтовый штемпель на конверте: Париж, 7 ноября, 16 часов. Седьмое ноября?.. Да это же сегодня! Черт возьми, а почему бы и нет? Ну конечно, Мирей в Париже. Все нормально! В горле у него встал ком, и он начал хохотать как сумасшедший. Слезы навернулись ему на глаза, и он вдруг со всего маху метнул нож через кухню. Нож вонзился в дверь и задрожал, как стрела. Равинель застыл на месте, ошарашенный, с перекошенным ртом и ужасной гримасой на лице. Пол под ним вдруг заходил ходуном, и он упал между столом и плитой, стукнувшись о пол головой. В углах его рта запузырилась слюна.

Очнувшись через какое-то, вероятно довольно продолжительное, время, он сперва подумал, что умирает или уже умер. Но мало-помалу он начал выходить из этого странного оцепенения. Он вдруг почувствовал себя легким, как бы освободившимся от силы земного притяжения. Весь он будто разделился надвое, на два непроницаемых друг для друга слоя, как вода и масло. Одна его часть испытывала чувство полной свободы, бесконечного облегчения. Другая была по-прежнему тяжелой, непонятной, какой-то липкой. Нужно сделать небольшое усилие, чтобы эта двойственность исчезла. Нужно просто открыть глаза. Но увы, его глаза более не подчиняются ему. Существует некая граница, которую он не в силах преодолеть. Вдруг он ощутил себя в каком-то мертвенно-бледном пространстве. Преддверие рая? Наконец-то он окончательно свободен. Он не испытывал боли, но что-то было не так в его мозгу… Он ощущал свое тело, но оно было аморфным, способным, как жидкость, принять любую форму… Душа… Он превратился в душу. Он может все начать сначала… Но что начать? В данный момент этот вопрос не имел ни малейшего значения. Главное — следить за этой ослепительной белизной, проникаться ею, напитываться, чувствовать себя светлым, как вода, пронизанная солнечными лучами. Стать водой, чистой, прозрачной водой! Где-то там, впереди, белизна становилась золотистой. Это не просто пространство. В нем есть более темные зоны, и в частности большое мутное пятно, из которого исходит мерный механический звук. Может, это отзвук его прошлой жизни? Среди белизны вдруг что-то шевельнулось, какая-то черная точка, которая начала беспорядочно двигаться. Чтобы все узнать, достаточно одного слова. Только одно слово — и граница будет окончательно преодолена, ощущение великого покоя станет прочным, постоянным. Оно трансформируется в спокойную, несколько меланхоличную радость. Это слово носится в воздухе; пока оно еще далеко, но оно приближается и жужжит. Звук становится даже угрожающим. Да это же просто муха!

Да, муха, которая сидела на потолке… А большое темное пятно оказалось буфетом. Все начинается сызнова в тишине и в холоде. Я ощупываю кафельные плитки на полу. Я весь заледенел. Я лежу на полу. Я — Равинель. А на столе лежит письмо.

Главное — не стараться ничего понять. Не задавать себе вопросов. Как можно дольше оставаться в этом состоянии какого-то безнадежного безразличия. Это сложно. Даже мучительно. Но не нужно ни о чем думать. Нужно попытаться обрести контроль за своими мышцами. Итак, тело, кажется, начинает повиноваться. Если есть желание, можно поднять руку. Пальцы сгибаются. Глаза с удовольствием останавливаются на знакомых вещах. Их можно даже назвать: плита, пол. Все верно. Но на столе лежит это письмо на розовой бумаге, вскрытый конверт… Опасность! Надо бежать отсюда… Вот так, спиной к стене, потихоньку открыть дверь, сразу же резко захлопнуть ее и запереть на один — нет, на два оборота. Теперь уже неизвестно, что происходит за этой дверью. Да лучше этого и не знать. А то увидишь вдруг, как буквы надуваются, разделяются, образуют линии, из которых в конце концов получается ужасный силуэт.

Добежав до конца улицы, Равинель оборачивается. Он не погасил свет, и от этого создавалось впечатление, что в доме кто-то есть. Часто по вечерам, возвращаясь из своих поездок, он видел за шторами тень Мирей. Но сейчас он отошел слишком далеко и, если бы даже тень мелькнула, не смог бы ее увидеть. Равинель идет на вокзал. Голова его не покрыта. Он выпивает две кружки пива в привокзальном кафе. Официант, которого зовут Виктор, слишком занят, иначе он обязательно подошел бы, чтобы поболтать о том о сем. Он подмигивает Равинелю, улыбается. Как объяснить, что прохладное пиво обжигает ему грудь, как спирт? Бежать? А что это изменит? Ведь комиссар полиции может получить другое письмо на такой же розовой бумаге, в котором речь будет идти о преступлении. Мирей может подать жалобу, что ее убили. Стоп! Не думать об этом. На вокзале много народа. Свет режет глаза. Красный сигнал кажется слишком ярким, а зеленый — каким-то бледным, расплывчатым. Газеты в киоске пахнут типографской краской. Даже от людей несет запахом дичи, а поезд пахнет, как вагоны метро в час пик. Да, к этому все и шло. Рано или поздно он неизбежно должен был обнаружить то, чего другие люди не понимали и не чувствовали. Живые, мертвые — все едино. Люди грубы, они воображают себе, что мертвые ушли далеко, в иной мир. Неправда! Они здесь, невидимые, но продолжающие свою работу. «Не забывай перекрывать газ». Они говорят с нами своими немыми устами, они пишут нам письма своими невидимыми руками. Равнодушные и рассеянные, люди этого не замечают, но порой это становится явным. Лучше всего вовсе не рождаться, не быть вовлеченным в эту шумную многоцветную жизнь, в этот ураган звуков, цветов, форм… Письмо Мирей — лишь начало его посвящения в тайну. Так чему же ужасаться?

— Ваши билеты, пожалуйста!

Контролер. Багровое лицо, две жирные складки на затылке. Он отстраняет пассажиров нетерпеливым жестом. Он уверен, что таким образом отделяет умерших от живых. Но далеко не все с ним согласны. Например, Мирей, которая не преминет появиться. Письмо — лишь предупреждение. Она не захотела прийти сама. Она скрылась на два-три дня просто из скромности. «Мне нужно уехать дня на два, на три» — да это же просто детская уловка! «Не волнуйся, ничего страшного. Я потом тебе все объясню». Конечно, в смерти нет ничего страшного, это же очевидно. Просто перемена веса, плотности. В сущности, это та же жизнь, но без холода, без забот, без тревог и опасений, что делаешь что-то не так. Мирей счастлива! И все ему объяснит. Да много объяснять и не придется. Он и так все знает. Как он знает все свое прошлое. Все, кто его окружал, — отец, мать, друзья — всегда стремились привлечь его, привязать к себе, отвлечь от чего-то главного. Экзамены, профессия — сколько ловушек! Даже Люсьена не понимает его. Деньги, деньги. Как будто деньги овеществляют силу притяжения. Ведь это она первая заговорила об Антибе…

Вот если бы было солнце, много солнца, все бы изменилось! Мирей не показалась бы более. Ведь солнце гасит звезды, не так ли? Но тем не менее звезды продолжают существовать. Антиб! Единственный способ окончательно уничтожить Мирей. Стереть ее из памяти. Люсьена прекрасно знает, как это сделать. Однако теперь он понял, что у него самого не было никакого желания убежать, скрыться на просторах залитого солнцем юга. Вот и Мирей уже не сердится на него за это. Остается только победить свой собственный страх. Этот ужасный страх, который только и ждет подходящего момента, чтобы обрушиться на него. Привыкнуть будет трудно. Придется приучить себя без содрогания думать о ванне, о мертвой и холодной Мирей с прилипшими ко лбу волосами.

Рельсы то скрещиваются, то разбегаются в стороны на пути поезда. Встречные поезда, вокзалы, склады с шумом проносятся мимо. Вагон тихо покачивается, освещенный синими лампами. Такое чувство, что ты отправился в долгое путешествие. На самом деле ты уехал уже давно и не приедешь никуда, ибо в конце концов придется вновь оказаться среди живых!

Идет дождь. Дым паровозов прибивает вниз, к перрону, где он рассеивается. Повсюду снуют носильщики, мешая пройти. Мужчины, женщины бегут, делают друг другу какие-то знаки, обнимаются. «Целую тебя во все места, мой волчонок!» Нет, Мирей здесь быть не может. Ее час еще не пробил.

Равинель заходит на почту.

— Я хотел бы позвонить в Нант.

Стены телефонной кабины испещрены надписями, номерами телефонов, похабными рисунками.

— Алло, Нант? Больница? Попросите доктора Люсьену Могар.

Вокруг кабины слышен только шум толпы, похожий на шум реки под мостом.

— Алло!.. Это ты?.. Знаешь, я получил от нее письмо. Она должна вернуться через несколько дней… Как кто? Мирей… Она прислала мне письмо… Пневматической почтой… Уверяю тебя, что это она… Нет-нет. Я в здравом уме… Я вовсе не собираюсь тебя изводить, но я решил известить тебя об этом… Да, я полностью отдаю себе отчет в своих словах. Но я, кажется, начинаю кое-что понимать… Это долго объяснять. Что я собираюсь делать? Да я и сам не знаю. Да, хорошо. До завтра!

Бедная Люсьена с этой ее манией все обговорить и понять… Она увидит сама и убедится. Коснется, так сказать, тайны своей собственной рукой. Она увидит письмо.

Но сможет ли она увидеть письмо? Ну разумеется, поскольку почтальон его принес, служащий на почте его проштемпелевал и еще один почтарь доставил его по назначению! Нет, письмо — это реальность! Вот только содержание его понятно не каждому. Для этого нужно уметь мыслить одновременно в двух мирах.

Бульвар Денена. Светящиеся стрелы дождя. Сверкающее под дождем стадо машин. Люди, более похожие на привидения. Кафе походят на большие сверкающие светом пещеры, уходящие в бесконечность благодаря невидимым зеркалам. Граница между двумя мирами проходит и здесь, хотя никто ее не замечает.

Темнота заполняет бульвар как поток, как мутная вода, стирающая свет, запахи, людей. Слушай! Нужно быть откровенным с самим собой. Тебе ведь уже много раз казалось, что ты утонул в этих больших канавах, которые именуют улицами. Или же ты представлял себя рыбкой и забавлялся тем, что тыкался носом в витрины, проплывал мимо церквей, поставленных прямо посреди потока, мимо скверов, похожих на верши, где неясные силуэты мелькают, стремясь пожрать друг друга в тенетах тьмы. И эта идея с ванной — ты ведь принял ее только из-за того, что вода играла в ней определенную роль, не так ли? Ты сразу же подумал об этой гладкой и блестящей поверхности, под которой происходит что-то, от чего у тебя кружится голова. Ты хотел, чтобы Мирей поучаствовала в этой игре. Теперь у тебя возникло такое же искушение. Может быть, ты ей завидуешь?

Равинель долго и бесцельно бродил по улицам. Вот он вышел на берег Сены и идет вдоль парапета, почти достигающего его плеча. Чуть впереди виднеется мост — большая арка, под которой вода бурлит, отсвечивая чем-то маслянистым. Город кажется пустынным. Дует ветер, приносящий запахи шлюза и канализации. Мирей где-то здесь, прячется в темноте. Они оба существуют каждый в своей сфере и не могут соединиться. Они находятся в разных измерениях. Но контакт возможет. Они еще могут встретиться и обменяться сигналами, как пассажиры двух расходящихся в море судов.

— Мирей!

Он произносит ее имя тихо. Он не может откладывать встречу с ней. Ему хочется бежать и подобно ей разбить это зеркало, разделяющее два мира.