Равинель медленно спустился по ступенькам вокзала Монпарнас, купил пачку «Голуаз» у входа в вестибюль и направился в кафе «Дюпон». «У Дюпона поешь как дома». Светящаяся вывеска была бледно-розовой в лучах восходящего солнца. Сквозь стекло витрины были видны спины сидящих у бара людей, огромная кофеварка с какими-то колесиками, ручками и циферблатами, которые до блеска начищал зевающий официант. Равинель уселся за столик возле двери и наконец слегка расслабился. Сколько раз ему уже приходилось заходить сюда в такую рань? Он специально проезжал через Париж, чтобы не приехать слишком рано и не разбудить Мирей. Так что это утро для него похоже на многие другие…

— Кофе… и три круассана.

Все просто: он начинает отходить от кошмара прошедшей ночи. Он начинает ощущать свои ребра, свои локти, свои колени, каждую свою мышцу. При малейшем движении волна усталости обрушивается на него. В голове его как будто что-то кипит, давит на глаза, сушит кожу лица, больно натягивая ее на скулах. Еще немного, и он заснет прямо на стуле, несмотря на шум в кафе. Однако самое трудное еще впереди. Теперь ему предстоит «обнаружить» труп. А ему так хочется спать! Все подумают, что горе подкосило его. В некотором смысле его изнуренный вид сослужит ему хорошую службу.

Он положил деньги на стол, обмакнул круассан в кофе. Кофе показался ему горьким, как желчь. Если поразмыслить, то встреча с жандармами не имеет абсолютно никакого значения: даже если жандарм вспомнит, что в машине сидела женщина, всегда можно сказать, что это была незнакомка, которую он согласился подвезти. Он подобрал ее на выезде из Анжера, а высадил в Версале. Никакого отношения к смерти Мирей… И потом, кому в голову придет выяснять его обратный маршрут? Даже если и будут какие-то подозрения на его счет, основное внимание уделят установлению его алиби. Равинель за пределы Нанта не выезжал. Примерно тридцать свидетелей смогут это подтвердить. Проверить, чем он занимался в это время, можно с точностью чуть ли не до часа. Никаких проколов. Например, среда четвертого числа (ведь вскрытие позволит уточнить время смерти с точностью до часа). Итак, в среду четвертого? «Да, конечно, я провел вечер в пивной «Фосс». Сидел там до полуночи, если не позже. Спросите официанта, Фирмэна, — он обязательно вспомнит. Пятого с утра я разговаривал с…» Но зачем лишний раз ворошить все это? Люсьена снова повторила ему все на вокзале, перед тем как сесть в поезд. Версия несчастного случая возникнет сама собой. У Мирей вдруг закружилась голова, она упала в ручей и сразу же захлебнулась… Такое случается сплошь и рядом. Конечно, возникнет вопрос: почему на ней одежда для выхода? Не в ней же она собиралась стирать белье? Но и этому можно найти объяснение: забыла отнести в дом выстиранное белье, пошла за мылом… Да никто и не будет задаваться подобными вопросами. А если кому-нибудь более по душе версия самоубийства, то и Бог с ним. Ведь два года, в течение которых страховые компании не выплачивают возмещения, уже прошли…

Без десяти семь. Пора! Равинель так и не съел третий круассан, а первые два застряли у него в горле какой-то тошнотворной массой, он никак не мог их проглотить. Он в раздумье постоял на краю тротуара. Мимо проносились автобусы и такси. Толпы служащих — обитателей пригородов — вываливались из дверей вокзала. Шорох шин по асфальту. Шарканье ног. Унылый пасмурный день в Париже. Да, пора идти.

Его пикап стоял неподалеку от билетных касс вокзала. Там висела большая карта Франции, очертаниями напоминающая раскрытую ладонь. Вся она была испещрена линиями, идущими сверху вниз: Париж — Бордо, Париж — Тулуза, Париж — Ницца… Линии удачи, линии судьбы. Фортуна! Судьба! Равинель задним ходом выбрался из вереницы машин. Нужно как можно быстрее уведомить страховую компанию. Послать телеграмму Жермену. Потом проблема с похоронами…

Мирей, без сомнения, хотелось бы чего-нибудь торжественного и, конечно, отпевания в церкви. Равинель вел машину как автомат. Ведь он так хорошо знает все эти улицы, бульвары… Да и движение еще не очень насыщенное… Мирей не была верующей, но ходила в церковь. Особенно по праздникам: ее привлекали орган, пение, красивые одежды священников. Во время поста она никогда не пропускала транслировавшиеся по радио проповеди отца Рике. Она не все в них понимала, но ей нравился его голос. И вдобавок этот отец Рике — перемещенное лицо!.. Порт-Клиньянкур. Розовый луч пытается пробить плотные облака… А что, если душа действительно существует? Говорят ведь, что мертвые видят нас. Кто знает, может быть, Мирей видит его сейчас? Тогда она должна понять, что он сделал это не по злобе. Смешно!.. Да, у него ведь нет никакой черной пелерины. Придется забежать в лавку, попросить соседку сшить ему траурную повязку. А Люсьена в это время будет преспокойно сидеть в Нанте. Ну где же справедливость?

Равинелю пришлось отвлечься от этих мыслей: перед ним оказался старенький «пежо», упорно не желавший уступить дорогу. Наконец удачным маневром Равинелю удалось обойти его перед самым Эпине, но он тут же притормозил. «Постой, постой… Я возвращаюсь из Нанта. Я еще не знаю, что моя жена мертва». Вот, это самое трудное. Я этого еще не знаю…

Вот и Ангьен. Он останавливается у табачной лавки.

— Здравствуй, Морен!

— Доброе утро, господин Равинель. Вы что-то припозднились. По-моему, обычно вы приезжаете раньше.

— Это из-за тумана. Ужасный туман! Особенно под Анжером.

— Знаете, я даже не представляю, что это такое — просидеть за рулем всю ночь.

— О, уверяю вас, это вопрос привычки. Дайте мне спички… Да, что у нас новенького?

— Ничего. Да и что здесь может произойти?

Равинель вышел из лавки. Тянуть время больше нельзя. Если бы он был не один, все было бы намного проще и не так страшно! И потом, если бы кто-нибудь мог подтвердить… Боже мой! Папаша Гутр собственной персоной. Вот это удача!

— Как дела, господин Равинель?

— Ни шатко ни валко… Я рад, что встретил вас. Я как раз вас искал.

— Что я могу для вас сделать?

— Мой сарай совсем разваливается. Того и гляди крыша кого-нибудь придавит. Вот жена мне и сказала: «Обратись к папаше Гутру».

— Вы говорите о сарае с маленькой прачечной в конце вашего участка?

— Совершенно верно! У вас найдется минутка? А заодно и выпьем хорошего винца.

— Понимаете… Мне пора на стройку.

— Да полно вам! Стаканчик мюскаде из Басс-Гулена. Прямо от производителя. Прекрасное вино, уверяю вас.

Сомнения Гутра длились недолго, и он уселся в машину.

— Но только на минутку! Тэлад уже ждет меня.

Они молча проехали несколько сотен метров, петляя между роскошными виллами. Равинель остановил машину возле железных ворот, украшенных табличкой «Веселый уголок», и дал продолжительный гудок.

— Подождите выходить. Сейчас моя жена нам откроет.

— Она, может быть, еще спит, — заметил Гутр.

— В такой-то час? Да еще в субботу? Вы шутите.

Он выдавил из себя улыбку и еще раз просигналил.

— Ставни еще закрыты, — сказал Гутр.

Равинель вышел из машины и крикнул:

— Мирей!

Гутр тоже вышел из машины.

— Она, должно быть, пошла на рынок.

— Вряд ли. Она же знает, что я должен приехать. Я ее всегда предупреждаю, если есть такая возможность.

Равинель сам открыл ворота. Голубое небо проглядывало кое-где в разрывах облаков.

— Бабье лето, — сказал Гутр. И добавил: — Ваши ворота в плачевном состоянии. Надо бы ими тоже заняться.

В почтовом ящике лежала газета. Равинель вынул ее вместе с торчащей из нее открыткой.

— Моя открытка, — пробормотал он. — Значит, Мирей ее не получила. Наверное, поехала к брату. Не дай Бог, если с Жерменом что-нибудь случилось. После войны он сильно сдал.

Он пошел к дому.

— Только скину пальто и вас догоню. Вы же знаете дорогу.

В доме пахло затхлостью и сыростью. Равинель зажег в коридоре лампу с розовым абажуром с кисточками. Мирей сделала его сама по модели, которую нашла в журнале «Мода и досуг». Гутр по-прежнему топтался у крыльца.

— Идите, идите, — крикнул ему Равинель, — Я иду следом.

Он задержался на кухне, чтобы дать Гутру возможность отойти подальше. Гутр крикнул, уже издали:

— До чего же хорош цикорий! У вас легкая рука.

Равинель вышел, оставив дверь дома открытой. Чтобы немного успокоиться, закурил сигарету. Гутр уже подходил к сараю. Потом он вошел, а Равинель остановился посреди аллеи, не в силах сделать больше ни шагу. Он не мог даже дышать.

— Эй, господин Равинель!

Гутр звал его, но ноги отказывались повиноваться Равинелю. Как поступить? Закричать, разразиться рыданиями? Или упасть Гутру на грудь, как это сделал бы человек, потерявший голову от горя? Гутр появился в дверях сарая.

— Вы уже видели?

Равинель вдруг с удивлением заметил, что он бежит.

— Что? Что случилось?

— Ох! Да не расстраивайтесь вы так. Все это еще можно поправить. Посмотрите!

Он показал на стропила и кончиком своего складного метра потыкал в дерево.

— Сгнило, совершенно сгнило. Стропила придется менять полностью.

Стоя спиной к ручью, Равинель не осмеливался повернуться.

— Да… Вижу… Совершенно сгнило… — невнятно пробормотал он. — Там еще мостки на берегу…

Гутр повернулся, и Равинель вдруг перестал видеть стропила. Все вокруг — сруб, стропила с толстыми балками — медленно поплыло у него перед глазами, вызывая приступ тошноты. «Я сейчас упаду в обморок», — подумал он.

— Цементные опоры в порядке, — продолжал Гутр совершенно нормальным голосом. — Мостки? Да, конечно. Но что вы хотите? Все изнашивается!

Идиот! Невероятным усилием воли Равинель заставил себя повернуться, и сигарета выпала у него изо рта. Перед мостками ручеек образовывал маленькое озерцо. В прозрачной воде были отчетливо видны камни на дне, ржавый обруч от бочки, длинные тонкие водоросли и край слива, где бегущая вода была насквозь пронизана солнечным светом. Гутр ощупал доски, выпрямился и оглядел внутренность сарая. Равинель тоже внимательно разглядывал все вокруг: поросшее чахлой травой поле, больше похожее на пустырь, мостки для стирки, заполненный золой очаг и пустую, голую цементную площадку, на которой они каких-нибудь два часа тому назад разворачивали брезент.

— Держите, — сказал Гутр, протягивая Равинелю сигарету и постукивая себя метром по ноге. — По правде говоря, — продолжил он, подняв голову, следовало бы заменить всю крышу. Но, будь я на вашем месте, я бы ограничился тем, что положил бы несколько кусков шифера…

Равинель смотрел на ручей за водосливом. Даже если допустить, что тело отнесло водой, что уже мало вероятно, оно неизбежно застряло бы в том месте, где ручей опять сужался.

— Все удовольствие обойдется вам тысяч в двадцать. Вы правильно сделали, что предупредили меня. Давно пора этим заняться. Иначе в один прекрасный день все это обрушилось бы вашей супруге на голову… Да что с вами, господин Равинель? На вас лица нет!

— Нет, ничего… Устал… Всю ночь за рулем!

Гутр что-то замерял, что-то записывал на конверте большим плоским карандашом.

— Так, завтра у нас воскресенье… В понедельник я работаю у Веруди… Вот! Вторник. Я пришлю вам плотника во вторник. Госпожа Равинель будет дома?

— Не знаю, — промямлил Равинель. — Думаю, да… Хотя, пожалуй, нет… Ну, в общем, это зависит от… Я дам вам знать, хорошо?

— Как вам будет угодно.

Больше всего Равинелю сейчас хотелось лечь в постель, закрыть глаза и собраться с мыслями. Следовало что-то сделать, понять и наконец что-то предпринять. Это же невероятно! Немыслимо! Тем временем папаша Гутр набил табаком свою трубочку, наклонился к грядке с салатом, потом принялся рассматривать грушевые деревья, неодобрительно покачивая головой.

— Вы их никогда не окуриваете дымом?.. А зря… Вчера Шодрон мне рассказывал… Нет, не вчера… Это было в четверг… Да нет же, правильно, вчера…

Равинель готов был уже кусать себе кулаки, кричать, умолять Гутра, чтобы он наконец ушел.

— Продолжайте, папаша Гутр. Я иду следом за вами.

Ему было просто необходимо вернуться в этот абсолютно пустой сарай, еще раз все осмотреть. Бывают ведь галлюцинации, когда видишь то, чего на самом деле нет. Как знать, может, бывают и галлюцинации с обратным эффектом? Когда не видишь того, что должен видеть. Да нет же! Ведь это вовсе не сон. Косой луч уже не греющего солнца касается края мостков, высвечивая все дно до мельчайших подробностей. Камни на прежних местах. Можно подумать, они оставили труп в другом сарае, как две капли воды похожем на этот, но расположенном в другом месте, где-то в стране кошмаров, дороги куда не знает никто. Этот проклятый папаша Гутр уже, должно быть, заждался его… Весь в поту, Равинель пошел по аллее. Гутр ждал его на кухне. О Боже! Он сидел на стуле, положив свою кепку на стол возле себя, и перебирал какие-то бумаги, постоянно слюнявя большой палец.

— Располагайтесь, господин Равинель. Я вот о чем подумал. Я предложил вам шифер, а наверное, лучше будет покрыть крышу гофрированным железом…

Равинель вдруг вспомнил об обещанном мюскаде. Черт побери! Вот почему он не уходит!

— Минутку, папаша Гутр. Я только спущусь в погреб.

Надо скорей угостить его вином, и тогда он наконец уберется восвояси. А если нет? Равинель сжимал кулаки. Его буквально колотила дрожь от сильнейшего волнения. У двери погреба он остановился, охваченный странной мыслью. Погреб!.. Но с какой стати Мирей оказалась бы вдруг в погребе? Что за идиотская мысль! Он включил свет. Разумеется, в погребе никого. Равинель не стал здесь задерживаться. Выхватил бутылку из ящика и быстро поднялся наверх. Он ничего не мог с собой поделать: громко хлопнул дверцами буфета, доставая стаканы, едва не разбил бутылку о край стола. Руки совершенно его не слушались. Вытаскивая пробку, он чуть не расколол горлышко.

— Наливайте вы, папаша Гутр. У меня руки дрожат… Знаете, восемь часов за рулем…

— Да, такое вино грех пролить, — сказал Гутр, глаза которого загорелись при виде бутылки.

Медленно, с видом знатока он наполнил два стакана и встал, воздавая должное качеству вина.

— За ваше здоровье, господин Равинель! И за здоровье вашей супруги… Надеюсь, ваш шурин пребывает в добром здравии. Хотя с этой слякотью… Вот меня, например, мучают боли в ноге…

Равинель залпом выпил свой стакан, налил еще один, снова опустошил его, налил третий…

— Вот и правильно, — одобрил Гутр. — Сразу видно, что у вас крепкая голова.

— Когда я устаю, вино помогает мне прийти в форму.

— О! Такое вино оживит даже мертвеца, — кивнул Гутр.

Равинелю пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. На этот раз голова у него кружилась не на шутку.

— Папаша Гутр, я извиняюсь, но мне необходимо… У меня все время расписано по минутам… С вами приятно поболтать, но…

Гутр надел свою кепку.

— Конечно, конечно. Я исчезаю. Да и на стройке меня заждались. Без меня они ведь не начнут работать.

Он взял бутылку и, наклонив ее, прочитал надпись на этикетке: «Мюскаде высшего качества — Басс-Гулен».

— Славное винцо. Поздравьте от меня того, кто его сделал, господин Равинель. Он настоящий специалист, уж поверьте знатоку!

На пороге они еще раз обменялись любезностями, и Равинель наконец закрыл дверь, запер ее на ключ, дотащился до кухни и допил остатки вина прямо из бутылки. «Это просто невероятно!» прошептал он. Голова у него оставалась совершенно ясной, но он чувствовал себя как во сне: ты видишь дверь, трогаешь ее, понимаешь, что она действительно существует, но тем не менее проходишь сквозь нее, ощущая всем телом ее твердость, и считаешь это совершенно нормальным. Будильник на камине неторопливо тикал, напоминая ему другой будильник — тот, что стоял в столовой там, в Нанте.

— Невероятно!

Равинель поднялся, прошел в столовую. Сумочка Мирей по-прежнему лежала тут. В коридоре то же самое: и пальто, и шляпка висели на вешалке. Он поднялся на второй этаж. Дом был пуст, абсолютно пуст и безмолвен. Только сейчас Равинель заметил, что держит пустую бутылку за горлышко, как дубинку. Страх пронизывал все его тело. Он тихонько поставил бутылку на пол, как будто отныне ему нельзя было производить ни малейшего шума. Он открыл свой секретер, стараясь не скрипнуть дверцей. Револьвер лежал на месте, завернутый в промасленную тряпку. Он вытер его, передернул затвор, досылая патрон в патронник. Послышался щелчок, и Равинель резко обернулся. Это сильнее его! Что он делает? Зачем ему этот револьвер? Разве призрака можно убить из револьвера? Он вздохнул, сунул револьвер в карман брюк. Может, это и смешно, но он почувствовал себя более уверенным. Он сел на кровать, уперся руками в колени. Что делать? Тела Мирей в ручье нет — это факт. Очевидность этого факта не оставляет места для сомнений. Тела нет ни в ручье, ни в сарае, ни в доме. Черт возьми! Он же забыл про гараж!

Равинель кубарем скатился по лестнице, пересек аллею и открыл гараж. Пусто! Это становится даже смешно. В гараже он увидел три или четыре канистры с маслом да замасленные тряпки. На ум Равинелю пришла еще одна мысль. Он медленным шагом прошел по аллее. На ней были четко видны следы Гутра и его собственные. Больше никаких. Равинель уже и сам не знал, что ищет, о чем думает. Он поддавался внезапным порывам, потому что нужно было действовать, что-то решать. В отчаянии он огляделся. Как слева, так и справа находились незастроенные участки. С улицы самые ближайшие его соседи могли видеть только фасад «Веселого уголка». Равинель вернулся на кухню. Может, начать расспрашивать всех подряд? Сказать: «Я убил свою жену… Вы случайно не видели, куда делся ее труп?» Идиотизм! Люсьена?.. Но в данный момент Люсьена едет в поезде. Бесполезно звонить ей раньше полудня. Вернуться в Нант?.. Под каким предлогом? А если тело все-таки найдут где-нибудь в течение дня? Как тогда он объяснит свой отъезд, свое бегство?

Какой-то заколдованный круг! Нельзя уйти. Невозможно ничего узнать. Равинель посмотрел на будильник. Десять часов. Следовало бы зайти в контору фирмы «Бланш и Лэюеде» на бульваре Мажанта. Равинель тщательно запер дом, сел в машину и поехал в направлении Парижа. Погода стояла мягкая и приятная. Начало ноября, а напоминает скорее раннюю весну. Навстречу Равинелю ехал кабриолет «Пежо-203» с опущенным верхом. Его пассажиры весело смеялись, ветер трепал им волосы. Равинель вдруг ощутил себя слабым, старым и виноватым. Он злился на Мирей, считая, что она его подло предала. Ей с первого раза удалось то, что он безуспешно пытался сделать уже давно: она пересекла таинственную границу и находится теперь по ту сторону, невидимая, неуловимая, как призрак, как клочья тумана над дорогой. Можно быть одновременно и живым, и мертвым. Он сам это неоднократно ощущал. Но где же все-таки тело?

Мысли путались у него в голове. Очень хотелось спать. У него было впечатление, что кто-то другой сидит за рулем и безошибочно управляет машиной, ведя ее по знакомым улицам и перекресткам. Словно сама по себе, машина остановилась перед магазином.

С бульвара Мажанта он направился в центр, в район Лувра, куда практически никогда не заезжал. Но сегодня он уже не владел собой. По дороге он что-то подсчитывал, путаясь в цифрах… Так, поезд прибывает в одиннадцать двадцать… или в одиннадцать сорок… Весь путь занимает пять часов… Тогда, значит, в одиннадцать десять… Больница находится в пяти минутах ходьбы от вокзала. Люсьена должна уже быть на месте. Он остановился перед маленьким кафе.

— Месье желает позавтракать?

— Да, если хотите.

— Простите, не понял…

Официант с удивлением смотрел на небритого клиента, который постоянно тер глаза. Да, видно, славно покутил накануне!

— Где у вас телефон?

— В глубине зала направо.

— Междугородную связь получить можно?

— Возьмите жетон в кассе.

Позади Равинеля дверь кухни беспрестанно хлопала. «Три закуски! И один антрекот!» В трубке стоял неумолчный треск. Он с трудом узнал голос Люсьены, который доносился откуда-то издалека, так что ему приходилось кричать. Никакой возможности спокойно поговорить в таком шуме.

— Алло! Алло, это Люсьена?.. Да, это я, Фернан… Она исчезла… Да нет, никто за ней не приходил… Она исчезла… Утром ее там не оказалось.

Кто-то за его спиной тоже хочет позвонить, а пока причесывается перед зеркалом.

— Люсьена! Алло, ты меня слышишь?.. Тебе нужно приехать… Что? Роды? Да плевать мне на эти роды!.. Нет, я не болен… и не пьян… Я знаю, что говорю. Нет! Никаких следов… Что?.. Не считаешь же ты, что я все это придумал, чтобы заставить тебя вернуться… Что?.. Конечно, я предпочел бы такое решение… Но если у тебя нет никакой возможности выехать сегодня вечером… Тогда завтра, в двенадцать сорок… Что? Вернуться и еще раз все осмотреть? Да что там осматривать?.. Я сам ничего не понимаю… Да, хорошо! До завтра.

Равинель повесил трубку и сел за столик у окна. Люсьену можно понять. Если бы ему вдруг позвонили и сообщили такую новость, он тоже не поверил бы. Он машинально съел то, что принес ему официант, и снова сел в машину. Опять Порт-Клиньянкур, дорога на Ангьен. Люсьена права. Нужно вернуться на место и по крайней мере показаться на глаза соседям. Выиграть время. Самое главное — выглядеть нормально, чтобы никто ничего не заподозрил.

Равинель отпер дверь ключом и испытал некоторое разочарование. Чего он, собственно, ждал? По правде говоря, он не ждал больше ничего. Ему хотелось тишины, покоя, хотелось отрешиться от всего. Он выпил таблетку и поднялся в спальню. Заперся, предварительно положив револьвер на тумбочку возле кровати, и завалился спать, даже не раздевшись. Он моментально погрузился в тяжелый сон.