Равинель часто ездит ночью. Это ему нравится. Ты один. На полном ходу врезаешься в темноту, вспарываемую светом фар. Не нужно притормаживать, когда проезжаешь деревни. Фары причудливо освещают ленту дороги, которая походит на подернутый рябью канал. Возникает впечатление, что мчишься на моторной лодке. И вдруг проваливаешься вниз, как на американских горках. Мимо с головокружительной быстротой проносятся белые столбики, обозначающие повороты, — они сверкают катафотами, как бриллиантами. Ты рулишь, как бы управляя всей этой завораживающей феерией; становишься волшебником, который, касаясь своей магической палочкой чего-то бесформенного за расплывчатым горизонтом, высекает снопы искр, зажигает гирлянды огней, россыпи звезд, целые солнца. Ты отдаешься мечтам, как бы покидая свое тело. Представляешь себя неприкаянной душой, блуждающей в этом уснувшем мире. Улицы, луга, церкви, железнодорожные станции беззвучно проносятся мимо и исчезают в темноте. А может, их и не было вовсе? Ты — властелин вещей! Стоит прижать акселератор, и уже не видно ничего, кроме волнообразных горизонтальных линий, которые со свистом проносятся за стеклами автомобиля, как стенки туннеля. А если приподнять с педали затекшую от напряжения ногу, декорации тут же меняются, хотя и остаются какими-то нереальными. Перед глазами бежит вереница картин; отдельные отпечатываются на сетчатке подобно листьям, прилипающим к радиатору и ветровому стеклу мчащегося автомобиля: колодец, телега, будка железнодорожного обходчика, сверкающие флаконы в витрине аптеки… Равинелю нравится ночь. Он уже проехал Анжер, и в зеркале заднего вида видно лишь созвездие огней, медленным вращательным движением уходящее вбок, прочь из зеркала. Дорога пустынна. Люсьена сидит молча, засунув руки в рукава, как в муфту, и уткнув подбородок в воротник пальто. После Нанта Равинель сбавил скорость и плавно входит в повороты. Он не хочет, чтобы толчки беспокоили тело, лежащее сзади. Ему не надо даже смотреть на спидометр. Он знает, что держит в среднем пятьдесят километров в час. Так что в Ангьене они окажутся до восхода солнца, как и было задумано. Если, конечно, ничего не случится… Только что, когда они проезжали Анжер, мотор вдруг зачихал. Нажим на стартер — и снова все в порядке. Но какой идиот! Не позаботился прочистить карбюратор. Не хватало только застрять на дороге в такую ночь! Ладно, спокойней. Нужно следить за двигателем. Сейчас они как летчики, пересекающие Атлантический океан. Авария для них означает…

Равинель на секунду зажмурился. Дурные мысли порой притягивают беду. Впереди замаячил красный огонек. Это грузовик, исторгающий густой мазутный дым. Он катит посреди дороги, оставляя слева чересчур узкую для обгона полосу, в которую приходится буквально протискиваться. Перестроившись затем вправо, Равинель чувствует, что оказался прямо в фокусе фар грузовика. Из своей высокой кабины шоферу, должно быть, видна внутренность его пикапа. Равинель прибавляет газу, и двигатель сразу же начинает слегка захлебываться. Наверняка засорился жиклер. Люсьена ни о чем не подозревает. Она спокойно дремлет. Она совершенно бесчувственна к тому, что так волнует Равинеля. Странно, но она совсем не похожа на женщину. Даже в минуты близости… Как получилось, что она стала его любовницей? Кто из них выбрал другого? Ведь поначалу она его даже не замечала. Ее интересовала только Мирей… С ней она обращалась не как с пациенткой, а как с близкой подругой. Они однолетки. Быть может, она поняла, что их брак непрочен? Или поддалась какому-то случайному порыву? Уж ему-то известно, что он вовсе не красавец. И далеко не мыслитель. Любовник он весьма посредственный. Сам бы он никогда не осмелился коснуться Люсьены. Люсьена… Она принадлежит к другому миру изысканному, утонченному, интеллектуальному. К тому самому миру, на который его отец, преподаватель лицея, взирал лишь издали как на что-то недоступное. В первые недели Равинель считал это просто очередным капризом избалованной женщины. Довольно странный каприз! Скоротечные объятия на кушетке подле стола, на котором лежат накрытые марлей стерильные инструменты. Бывало, сразу после этого она мерила ему давление — опасалась за его сердце. Но действительно ли опасалась? Да нет, вряд ли. Даже в этом он не уверен. Хотя обычно она окружала его заботой и, казалось, вполне искренне беспокоилась за его здоровье, иногда ей случалось небрежно отмахиваться от него с улыбкой: «Ох! Дорогой, не бери в голову, это сущие пустяки». Эта неопределенность окончательно сбивала его с толку. Скорее всего… Так, внимание! Впереди сложный перекресток… Скорее всего, с самого первого дня она строила далеко идущие планы. Ей требовался сообщник. С самого начала, с самого первого взгляда они стали сообщниками… И любовь здесь ни при чем — если, конечно, понимать ее в общепринятом смысле!.. Их связывает не выбор сердца, а что-то другое, более потаенное, более смутное. Может быть, это деньги так притягивают Люсьену? Вернее, власть, могущество, право повелевать людьми, которое они дают. А ей необходимо повелевать! Потому-то он так быстро и подчинился. Но это еще не все. В Люсьене чувствуется какое-то неясное беспокойство. Оно не так уж заметно, но тут уж он не ошибается. Это беспокойство человека, находящегося в двусмысленном положении, человека не вполне нормального… Потому-то они и сошлись. Он сам ведь тоже не вполне нормален — с точки зрения, скажем, Ларминжа. Да, он живет среди других людей и на первый взгляд ничем из них не выделяется. Его даже считают весьма способным коммивояжером, но это всего лишь видимость… Проклятый подъем! Черт возьми, движок почти совсем не тянет. Так о чем это я? Ах да! Я живу на отшибе, как беглец, стремящийся вернуться в свою страну! И она тоже ищет чего-то, страдает, ей чего-то не хватает. Иногда она цепляется за меня, как бы ища утешения от обуревающего ее страха. А иногда смотрит на меня, как бы силясь понять: кто же это перед ней? Сможем ли мы когда-нибудь жить вместе? Да и хочу ли я жить с ней?

Резкое торможение. Две слепящие фары. Какая-то машина вихрем проносится мимо. И снова дорога свободна. По бокам — деревья, окрашенные белой краской до высоты человеческого роста, посреди асфальта — желтая разделительная полоса. Время от времени попадается опавший мертвый лист — издали, в свете фар, его можно принять за камень или выбоину в асфальте. Равинеля одолевает круговращение одних и тех же мыслей. Он забывает о мертвой Мирей. Забывает о Люсьене. Левая нога у него затекла, очень хочется курить. В этой закрытой машине он чувствует себя в безопасности, как это бывало раньше, в далеком детстве, когда он шел в школу в застегнутом на все пуговицы пальто с надвинутым на глаза капюшоном: он видел всех, а его — никто. Тогда он воображал себя парусником и сам себе отдавал команды на совершение сложных маневров: «Поднять брамсель! Подтянуть паруса!» Он наклонялся, подстраивался под ветер, позволяя тому нести его к бакалейной лавке, где ему было поручено купить литровую бутылку вина. В то время ему ужасно хотелось вырваться из этого мира взрослых, которые только и знают, что проповедуют строгие моральные правила, и оказаться где-нибудь в совершенно ином месте.

Люсьена кладет ногу на ногу, натягивает на колени полы пальто. Равинель с трудом возвращается к осознанию того, что они везут в машине труп.

— Через Тур мы доехали бы быстрее, — замечает Люсьена, не поворачивая головы.

Не отрывая глаз от дороги, Равинель раздраженно отвечает:

— За Анжером идет ремонт дороги. И потом, не все ли равно?

Если бы она возразила, он без колебаний ввязался бы в спор. Но Люсьена довольствуется тем, что достает из бардачка атлас и начинает изучать его, склонясь к освещенной приборной доске. Этот жест тоже раздражает Равинеля. Атлас — это уж его дело! Он же не лазит в ящики ее комода! А ведь и правда, он ни разу не бывал в квартире Люсьены! Оба они слишком заняты. У них остается время лишь на то, чтобы пообедать в первом попавшемся ресторане или мимолетно встретиться в ее больнице, куда он приходит якобы на консультации. Чаще всего Люсьена сама приходит в домик на пристани. Там они и составили свой план. Что он знает о Люсьене? О ее прошлом? Она не любит об этом распространяться. Лишь однажды сказала, что ее отец был судьей в Эксе. Умер во время войны, не вынеся лишений. О матери же она вообще не упомянула ни слова, несмотря на все его намеки. Только хмурит брови, и все. Из этого легко заключить, что с матерью она не видится. Вероятно, какая-нибудь семейная распря. Во всяком случае, Люсьена никогда туда не ездит, хотя и любит те края. Но обосноваться предпочитает в Антибе. У нее нет ни братьев, ни сестер. В ее кабинете стоит или, вернее, стояла — небольшая фотография, на которой изображена красивая белокурая девушка скандинавского типа. Позднее, после женитьбы, Равинель расспросит ее обо всем. Он вдруг ухмыльнулся: никак не представлял себя в роли мужа Люсьены. Это странно звучит, но он и Люсьена — типичные холостяки. И привычки у них холостяцкие. К своим привычкам он давно приспособился. Они даже нравятся ему. Зато привычки Люсьены он не переносит. Например, ее духи: терпкий запах не то цветка, не то животного. Он ненавидит ее кольцо, которое она имеет обыкновение крутить на пальце при разговоре: массивный перстень, который был бы намного уместнее на пальце банкира или бизнесмена. Он ненавидит ее манеру есть: она громко жует и любит, чтобы мясо было с кровью. В ее жестах и выражениях иногда проскальзывает вульгарность. Но она следит за собой. Она получила хорошее воспитание. Тем не менее иногда она хохочет во все горло или рассматривает людей в упор, с какой-то настойчивостью, граничащей с наглостью. У нее широкие запястья, толстые икры и совсем маленькая грудь. Это его несколько коробит. А оставшись одна, она курит маленькие, черные и очень вонючие сигары. Эту привычку она, кажется, приобрела в Испании. А что она делала в Испании? Вот у Мирей в прошлом не было никаких тайн.

После Ла-Флеш местность становится холмистой. В ложбинах скапливается туман, который изморосью оседает на стеклах. Некоторые подъемы Равинелю приходится брать на второй передаче. Не езда, а сплошная пытка! Это вредно для двигателя, который едва тянет, как если бы работал на дровах. Небо сплошь покрыто тучами. Половина одиннадцатого. Дорога совершенно пустынна. Можно было бы вырыть яму, закопать в нее труп, и все было бы шито-крыто. Но у них совершенно определенный план. Бедняжка Мирей! Она не заслужила того, чтобы о ней так думали. Равинель вспоминает о ней с какой-то затаенной нежностью. Ну почему она не принадлежала к той же расе, что и он? Просто уверенная в себе обыкновенная домашняя хозяйка. Любившая цветные фильмы, универсамы, журнал «Женский вестник», домашние цветы с толстыми листьями в маленьких горшочках. Она считала себя выше его, критиковала его галстуки, насмехалась над его лысиной. Она не понимала, почему иногда он бродил по дому нахмуренный, со злыми глазами, засунув руки в карманы: «Что с тобой, дорогой? Может, сходим в кино?.. Если тебе скучно, скажи…» Нет, ему не было скучно. Хуже того, ему было просто-напросто тошно от всего этого. Ему не хотелось жить — вот правильное слово! Теперь-то он знает, что так будет всегда. Это заложено в его душу, и никуда он от этого не денется. Мирей мертва. А что изменилось? Может быть, позднее, когда они обоснуются в Антибе…

По обе стороны дороги тянется бесконечная равнина. Создается впечатление, что машина стоит на месте. Рукой в перчатке Люсьена протирает стекло и рассматривает унылый пейзаж. Где-то далеко, на горизонте, видны огни Ле-Мана.

— Тебе не холодно?

— Нет! — резко отвечает Люсьена.

С Мирей Равинелю тоже не повезло. Как, впрочем, и с Люсьеной. Или у него самого нет опыта, или ему все время попадаются фригидные женщины. Мирей безуспешно старалась изображать страсть. Его ведь не обманешь! Она оставалась совершенно холодной, даже когда кричала и вцеплялась в него, имитируя прилив страсти. Что касается Люсьены, то она даже и не пытается притворяться. Совершенно очевидно, что секс ей противен. А бедняжка Мирей считала себя обязанной изображать этакую обольстительницу, причем делала это на полном серьезе. Отсюда и пошли их размолвки. Теперь он ничего не принимает всерьез. То, что заслуживает этого, не имеет ни формы, ни названия. Это нечто несуществующее, что-то вроде вакуума. Люсьене это известно. Иногда он ловит пристальный взгляд ее расширенных глаз, взгляд, который не обманывает. Может быть, Мирей тоже старалась научиться этому, как старалась она научиться искусству любви? Может быть, именно через любовь проходит тропинка к этому потаенному месту? Равинель вспоминает свою игру в туман. Наверное, следовало обучить Мирей этой игре. Она ведь была, без всякого сомнения, и чувственная и женственная! Полный антипод Люсьены…

Равинель запрещает себе думать об этом. Ведь, в конце концов, он убил Мирей! Но вот здесь-то и возникает неувязка. Он никак не может поверить в то, что совершил преступление. Это ему казалось, да и сейчас кажется, чудовищным! Для этого нужно быть кровожадным дикарем. А он отнюдь не кровожаден. Он не мог бы схватиться за нож… или даже нажать курок своего револьвера. В Ангьене, в его секретере, лежит заряженный браунинг. Его директор Давриль посоветовал ему обзавестись каким-нибудь оружием… На пустынных ночных дорогах всякое случается… Но уже через месяц он сунул револьвер в ящик, поскольку смазка перепачкала весь атлас. Ему никогда не пришло бы в голову выстрелить в Мирей! Его преступление заключается в стечении мелких обстоятельств, в силу которых ему пришлось совершить, по недомыслию, несколько маленьких подлостей. И если судья, хороший человек, похожий на отца Люсьены, задаст ему этот вопрос, он совершенно искренне ответит: «Я ничего такого не сделал!» А поскольку он ничего предосудительного не сделал, то и жалеть ему не о чем. Сожаление предполагает раскаяние. А в чем он должен раскаиваться? В том, что он такой, а не какой-нибудь другой?.. Это же лишено всякого смысла!

Дорожный знак: «Ле-Ман — 1,5 км». Мелькают белые бензоколонки. Дорога проходит под металлическим мостом, вьется между низенькими домами.

— Ты не хочешь ехать через центр?

— Нет, я поеду по кратчайшей дороге. И хватит мне указывать!

Двадцать пять минут двенадцатого. Люди выходят из кино. Тротуары залиты дождем. Треск двигателя эхом разносится по пустынным улицам. Время от времени мелькает витрина еще работающего бистро. Налево — площадь, которую пересекают два жандарма, толкая перед собой свои велосипеды. Затем опять пригород, освещенный газовыми фонарями. Снова низенькие дома и бесконечные бензоколонки. Булыжная мостовая кончилась. Еще один мост, по которому тащится маневровый паровоз. Навстречу катит мебельный фургон. Равинель нажимает на акселератор и доводит скорость до семидесяти пяти километров в час. Через несколько минут они должны проехать Бос. Дальше, до Ножан-ле-Ротру, дорога хорошая.

— Сзади какая-то машина, — говорит Люсьена.

— Вижу.

Свет машины освещает руль, приборную доску, на которой скопилось довольно много пыли, и дорога впереди вдруг становится более темной. Машина — «пежо» — обгоняет их, но перестраивается в крайний ряд слишком быстро, и Равинель чертыхается, ослепленный светом фар. Но «пежо» уже удаляется, уменьшаясь в размерах, как это бывает на экране кино. Потом, уже далеко от них, он идет на подъем, и два луча его фар врезаются в небо. Скорость у него не менее ста десяти… Именно в этот момент двигатель машины Равинеля начинает чихать, давать перебои. Равинель жмет на стартер, но двигатель глохнет окончательно. Машина двигается лишь по инерции. Инстинктивно Равинель выруливает на обочину, притормаживает, выключает фары и включает аварийные огни.

— Что случилось? — грубо спрашивает Люсьена.

— Неужели непонятно? Что-то с двигателем… Скорее всего, карбюратор.

— Только этого не хватало!

Как будто он это нарочно подстроил. И конечно, совсем рядом с Ле-Маном, где и ночью движение достаточно интенсивное! Равинель выходит из машины, чувствуя, как сердце его начинает колотиться в груди. Ветерок посвистывает в ветвях уже сбросивших листву деревьев. Все шумы, которые он слышит, близки и понятны ему. Он четко слышит, как сцепляют вагоны и как потом состав трогается. Издалека доносится автомобильный гудок. Ведь есть же здесь люди, совсем близко, в каком-то километре отсюда, — люди, которые живут, двигаются… Равинель открывает капот.

— Дай мне фонарь.

Она приносит ему фонарь и наклоняется над горячим и грязным двигателем. Отвертка пляшет в его руке.

— Поторопись!

Равинель вовсе не нуждается в ее понуканиях. Он тяжело дышит, копаясь в удушливом смраде бензина и масла. Жиклер вывернут. Теперь его надо разобрать и положить куда-нибудь крошечные винтики. Их с Люсьеной спасение зависит от одного из этих крохотных кусочков металла. Пот выступает у Равинеля на лбу, щиплет уголки глаз. Он садится на подножку, аккуратно раскладывает перед собой детали карбюратора. Люсьена пристраивает в тряпках фонарь и принимается ходить по дороге.

— Ты лучше бы помогла мне, — замечает Равинель.

— Может, так было бы быстрее. Но не думаешь ли ты…

— О чем?

— Да о том, что первый же автомобилист может остановиться и спросить, что у нас стряслось!

— Ну и что?

— А то, что, может быть, он захочет нам помочь!

Равинель продувает маленькие медные трубочки, рот его наполнен противной кислой слюной. Он уже не слышит замечаний Люсьены. Он чувствует только, как кровь стучит в висках. И дует, дует… Наконец он переводит дух.

— …полиция!

Ну что она мелет, эта Люсьена! Равинель протирает глаза, смотрит на нее. Она испугана. Без сомнения! Она буквально умирает от страха! Она хватает свою сумочку. Равинель вскакивает с жиклером в зубах и бормочет:

— Ты что?.. Хочешь оставить меня одного?

— Да послушай же, идиот!

Шум машины. Едет из Ле-Мана. Она оказывается возле них прежде, чем они успевают что-либо предпринять. В свете ее фар они чувствуют себя как будто голыми. Большая черная машина останавливается возле их пикапа.

— Что-нибудь серьезное? — спрашивает веселый голос.

В темноте угадывается грузовик. Из окна высовывается мужчина. Огонек сигареты слегка освещает его лицо.

— Да нет, — отвечает Равинель, — я уже почти закончил.

— Ежели дамочка пожелает доехать со мной, то я не против.

Мужчина смеется, машет на прощание рукой, и грузовик удаляется в скрежете переключаемых скоростей. Люсьена молча опускается на сиденье. Равинель взбешен: ведь это первый раз, когда она назвала его идиотом!

— Возьми себя в руки, доставь мне такое удовольствие! И держи свои замечания при себе! В том, что мы оказались в таком положении, ты виновата не меньше, чем я.

Неужели только что она действительно собиралась удрать? Добраться до Ле-Мана? Как будто они не связаны теперь невидимой нитью. Как будто ее бегство может хоть что-нибудь изменить.

Люсьена молчит. Глядя на нее, можно понять, что она решила больше не трогаться с места. Пусть он сам выпутывается! А ведь собрать карбюратор в практически полной темноте, пристраивая фонарь то на аккумуляторе, то на крыле, то на катушке зажигания, — тоже нелегкое дело. Каждую секунду ожидаешь, что какая-нибудь гаечка выскользнет из рук и затеряется между камешков. Однако злость придает пальцам Равинеля такую уверенность и ловкость, какой они никогда не обладали. Он осматривает машину, включает стартер. Отлично! Двигатель завелся с пол-оборота. Тогда, уже из чистого озорства, Равинель берет канистру и не спеша переливает бензин в бак. Мимо них проносится бензовоз, на мгновение освещая своими фарами салон машины и длинный сверток из зеленого блестящего брезента. Люсьена съеживается на сиденье. Ну и черт с ней! Он с грохотом ставит на место пустую канистру, аккуратно закрывает дверцу. Теперь в путь! Половина первого ночи. Равинель жмет на акселератор. Ему почти весело. Ведь он видел испуг Люсьены! Она не была так испугана ни тогда в ванной, ни в какой-либо другой момент. Почему? Ведь риск был ничуть не больше. Во всяком случае, с этого момента в их отношениях что-то изменилось. Она почти предала его. Он, конечно, никогда об этом не упомянет, но пусть теперь она только попробует заговорить с ним тем тоном, к какому привыкла!..

Красные огоньки бензовоза приближаются. Равинель обгоняет его и уходит вперед. Вот и Бос. Небо прояснилось, стали видны звезды. О чем она думала, когда схватила свою сумку? О своем положении, о своей карьере? Она, конечно, презирает его. Ну как же, простой коммивояжер! Он уже давно это чувствует. Она держит его за простачка и просто не думает о том, что он прекрасно улавливает все нюансы ее настроения. Но не такой уж он простак!

Ножан-ле-Ротру. Длинная улица, кривая и узкая. Небольшой мост над водной гладью, поблескивающей в свете фар. Знак: «Внимание — школа». Ночью можно не обращать на него внимания, и Равинель не сбавляет скорости. Двигатель работает как часы.

Черт побери, жандармы! Трое или четверо. «Ситроен» перегораживает дорогу, на обочине мотоциклы. Все залито ярким светом, окрашивающим в желтый цвет сапоги, портупеи, лица. Жандармы машут руками. Придется остановиться. Равинель гасит фары. К горлу внезапно подступает тошнота — совсем как тогда, в ванной. Он резко тормозит, и Люсьене, чтобы не удариться головой о стекло, приходится упереться в приборную доску. Она вскрикивает. Теперь виден только свет фонаря, который освещает капот, затем кузов. В этом свете возникает фуражка жандарма, который заглядывает в стекло. Его глаза встречаются с глазами Равинеля.

— Откуда едете?

— Из Нанта. Я коммивояжер.

Равинель подумал вдруг, что это уточнение может их спасти.

— Вы не обгоняли грузовик возле Ле-Мана?

— Вполне возможно. Я не обратил внимания.

Глаза жандарма перемещаются на Люсьену. Равинель спрашивает как можно более непринужденно:

— Гангстеры?

Жандарм бросает взгляд за сиденье и гасит свой фонарь.

— Мошенники! Перевозят перегонный куб.

— Ну и ремесло! Мое мне больше нравится.

Жандарм отходит. Равинель медленно трогается с места, проезжает мимо полицейских, постепенно прибавляет скорость…

— Слава Богу! А то я уже подумал…

— Я тоже об этом подумала, — отвечает Люсьена.

Он с трудом узнал ее голос.

— Во всяком случае, не исключено, что он запомнил номер нашей машины.

— Ну и что из того?

Что в этом предосудительного? Равинель и не собирался скрывать от кого-либо эту свою ночную поездку. В некотором смысле даже желательно, чтобы жандарм записал его номер. Тогда в случае необходимости он мог бы стать свидетелем… Вот только одна закавыка. Женщина в машине. Но, может быть, жандарм об этом не вспомнит?..

Стрелка часов продолжает свой монотонный бег. Три часа. Четыре часа. Шартр где-то далеко, на юго-востоке. Поворот на Рамбуйе. Ночь по-прежнему темным-темна. Не зря ведь они выбрали именно ноябрь для осуществления своего плана. Однако машин становится все больше. Молоковозы, грузовички, почтовые машины. Теперь Равинелю уже не до размышлений. Он внимательно следит за дорогой. Вот и въезд в Версаль. Город еще спит. Уборочные машины двигаются в ряд, следуя за огромным грузовиком, больше похожим на танк. Усталость обрушивается на плечи Равинеля. Ему хочется пить.

Виль-д’Авре… Сен-Клу… Пюто… Везде дома. Но ни в одном окне за закрытыми ставнями еще не горит свет. После инцидента с жандармами Люсьена не проронила ни слова, не сделала ни жеста. Однако она не спит. Она пристально смотрит в ветровое стекло перед собой.

А вот и темная, кажущаяся бездонной Сена. Первые дома Ангьена. Равинель живет неподалеку от озера, в конце небольшого тупика. Он поворачивает, выжимает сцепление, выключает зажигание. Машина продолжает ехать по инерции, совершенно бесшумно. Равинель останавливается на маленьком пятачке, которым заканчивается улочка. Выходит из машины. Руки у него так одеревенели, что он с трудом удерживает ключ. Наконец он распахивает ворота, загоняет машину и сразу же закрывает их. Справа, в тени, — дом, слева гараж, более похожий на блокгауз. В конце аллеи, идущей вниз и окаймленной деревьями, виднеется сарай.

Люсьена вдруг пошатнулась и вынуждена была схватиться за ручку двери машины. Видно, у нее затекли ноги: она начала разминать их, сначала одну, потом другую. Лицо у нее хмурое, замкнутое, как в худшие их дни. Равинель уже открыл заднюю дверцу пикапа.

— Помоги-ка мне!

Сверток цел и невредим. Лишь один край брезента слегка соскользнул, обнажив сморщившуюся от воды туфлю. Равинель тянет сверток на себя. Люсьена берется с другой стороны.

— Ну что, пошли?

Он кивает головой. Друг за другом, полусогнувшись, они спускаются по аллее, вдоль которой посажены подстриженные грушевые деревья, образующие нечто вроде живой изгороди. Сарай служит одновременно и прачечной. Небольшой ручеек медленно течет мимо наклонных мостков. Потом он расширяется, образует маленький водопад и после поворота теряется в озере.

— Фонарь!

Люсьена снова начинает командовать. Они положили сверток на мостки. Равинель светит электрическим фонарем, а Люсьена начинает разворачивать брезент. Тело поворачивается как бы само по себе. Одежда Мирей вся помялась и потеряла форму, а на ее лице под растрепанными и уже высохшими волосами застыла гримаса. Теперь достаточно одного толчка. Тело скользит по доске и падает в воду, подняв небольшую волну, докатившуюся до противоположного берега. Еще немного. Люсьена толкает тело ногой, и оно погружается в воду целиком. Она ощупью собирает брезент: Равинель уже погасил фонарь. Ей приходится тащить брезент к машине. Двадцать минут шестого.

— У меня времени в обрез, — шепчет она.

Они входят в дом, вешают на вешалку в коридоре пальто и шляпку Мирей, кладут ее сумочку на стол в столовой.

— Быстрее! — резко говорит Люсьена, лицо которой приобрело наконец свой обычный цвет. — Скорый до Нанта отходит в шесть ноль четыре. Я не должна на него опоздать.

Они опять садятся в пикап, и только теперь Равинель осознает, что он — вдовец.