Прошло более полутора суток! Осталось подождать еще один день. Равинель уже начал считать часы. Он ожидал, что эта неопределенность будет ужасной. Нет, ничего подобного! Но в каком-то смысле это оказалось даже хуже. Унылое, бесконечное ожидание. Время потеряло точку отсчета. Какой-нибудь осужденный на пять лет, верно, испытывает в начале своего заключения нечто подобное. А если заключение пожизненное? Равинель отгоняет от себя эту мысль, которая вьется в его мозгу, как муха, привлеченная запахом гнили.

Он начал выпивать. Отнюдь не для того, чтобы привлечь к себе внимание. И не для того, чтобы просто напиться. Ему хотелось лишь хоть как-то изменить темп своей жизни. Между двумя рюмками коньяка вдруг замечаешь, что прошло гораздо больше времени, чем ты ожидал. И время это проходит совсем незаметно, пока ты перебираешь в уме всякие пустячные детали. Например, гостиницу, где ночевал накануне. Жесткая кровать. Отвратительный кофе. Люди, снующие туда-сюда. Гудящие поезда. Он предпочел бы уехать из Нанта и провести некоторое время в Редоне или в Ансени. Но он не может уехать. Потому что каждый день поднимается с одной и той же ясной до пронзительности мыслью. Прикидывает свои шансы на успех, которые представляются столь ничтожными, что пропадает всякая охота бороться. Потом вдруг часам к десяти уверенность в успехе возвращается. Это подобно свету, который рассеивает тьму сомнений, обращая их в новые надежды. Тогда он бодро толкает дверь «Кафе Франса», где всегда находит двоих-троих приятелей, сидящих там и попивающих кофе с коньяком.

— А, старина Фернан!

— Ну и видик у тебя!

Приходится подсесть к ним, улыбаться. Хорошо еще, что они довольствуются первым же пришедшим на ум объяснением. Врать так легко! Достаточно сказать, что у тебя болели зубы и ты наглотался таблеток.

— А вот у меня, — говорит Тамизье, — в прошлом году болел коренной зуб!.. Адская боль, еще немного — и я просто утопился бы.

Забавно, но даже подобные замечания принимаешь не моргнув глазом. Убеждаешь себя, что у тебя болят зубы, что все происходит так, как если бы они и в самом деле болели. Уже тем вечером, тогда с Мирей… Это было… Боже мой, да ведь это было лишь вчера вечером… Так обман ли это?.. Нет! Все намного сложнее. Становишься другим человеком, перевоплощаешься, как актер. С одной только разницей: как только занавес опускается, актер опять становится самим собой. А вот для… для кое-кого невозможно отличить, где он сам, а где персонаж, которого он играет.

— Послушай, Равинель, что ты скажешь о новой спиннинговой катушке «Ротор»? По-моему, стоящая вещь. Я читал о ней в журнале «Рыбная ловля».

— Да, отличная катушка. Особенно для ловли в море.

Ноябрьское утро. Солнце уже не такое яркое, легкая дымка над мокрыми тротуарами… Время от времени трамвай скрежещет на рельсах на повороте возле кафе. Звук пронзительный, довольно продолжительный, но не противный.

— Как дома? Все в порядке?

— Да вроде бы…

И на этот раз он не соврал. Просто он чувствует совершенное раздвоение личности.

— Ну и жизнь у тебя, — замечает Белей. — Все время в дороге!.. Тебе никогда не приходило в голову заняться парижским районом?

— Нет. Прежде всего, парижский район — это для пожилых коммивояжеров с большим стажем. И потом, здесь у меня оборот намного больше.

— Я вот всегда думаю, — говорит вдруг Тамизье, — почему ты выбрал эту профессию?.. У тебя ведь хорошее образование!

И он принимается объяснять Белею, что у Равинеля квалификация юриста. Ну как растолковать им то, в чем и сам-то не разобрался? Может быть, дело в тяге к воде?

— Что, побаливает? — участливо спрашивает Белей.

— Да, дергает временами…

Тяга к воде… Какая-то поэзия, заключенная в рыболовных снастях, таких красивых, тонких и сложных. Возможно, это чувство осталось у него с детских лет и он до сих пор не может от него избавиться. Да и зачем от него избавляться? Зачем стремиться походить на Белея, торгующего рубашками и галстуками и накачивающегося вином, как только выдастся свободная минутка? Столько людей приковано невидимыми цепями к своему месту! Ну можно ли сказать им, что ты их презираешь, потому что принадлежишь к более высокой расе — расе вечных кочевников, потому что твой товар — это нечто вроде мечты… Ты это чувствуешь, когда раскладываешь перед клиентом крючки, блесны, искусственные мушки — словом, все то, что именуется «приманками». Да, это тоже профессия, не хуже прочих! Но это и не просто профессия. Его работа сродни работе художника или писателя… Это трудно объяснить. Рыбалка — это нечто вроде бегства. Но от кого или от чего? В этом-то и состоит проблема.

Равинель вздрогнул. Половина десятого. Уже почти сорок пять минут он перебирает в памяти происшедшее накануне.

— Официант! Один коньяк!

Что же он делал потом, после кафе? Зашел к Ле-Флему, который живет возле моста Пирмиль, — он заказал Равинелю три садка для уток. Поболтал с этим парикмахером, который хвастал, что каждый понедельник ловит огромных щук возле Пеллерена. Поговорили о голавлях, о ловле на искусственную мушку. Парикмахер не питал доверия к этим мушкам. Тогда, чтобы его переубедить, Равинель на его глазах смастерил мушку «хичкок» из пера куропатки. Вообще-то по части изготовления мушек Равинелю нет равных во Франции, а может быть, и в Европе. У него своя манера держать крючок в левой руке. Но самое важное — это обернуть перо вокруг цевья крючка так, чтобы был виден каждый волосок, и хорошо закрепить. Покрыть мушку лаком может каждый. Но вот раздвинуть волоски, сделать усики, придающие искусственной мушке вид живого насекомого, подобрать цвета — это уже сродни искусству. В его руке мушка трепещет как живая… Кажется, дунь на нее — и улетит. Иллюзия полная. Так и тянет прихлопнуть ладонью.

— Вот это да! — восхищенно говорит парикмахер.

Ле-Флем взмахивает рукой, имитируя подсечку, и воображаемое удилище сгибается дугой. Его рука дрожит от толчков, как будто удерживает рыбу, рвущуюся в спасительную глубину.

— Голавлю нужно дать глотнуть воздуха, и он ваш!

Левой рукой Ле-Флем хватает воображаемый подсак и подводит его под побежденную рыбу. Да, в рыбалке он настоящий мастер, этот Ле-Флем!

Время течет медленно. Во второй половине дня Равинель идет в кино. Вечером — опять кино. Потом он переезжает в другую гостиницу, даже слишком тихую. Но везде чувствует незримое присутствие Мирей. Не той Мирей, что лежит сейчас в ванне, а той, что была с ним в Ангьене. Живой Мирей, с которой он охотно поделился бы обуревающим его страхом. «Мирей, а что бы ты сделала на моем месте?» Он вдруг понимает, что все еще любит ее — или, вернее, робко начинает любить. Нелепость! Это даже омерзительно, но он ничего не может с собой поделать…

— Смотри-ка! Да это же Равинель.

— Что?

Перед ним останавливаются двое: Кадью и еще какой-то незнакомец в меховой куртке, который внимательно смотрит ему в глаза, как бы вспоминая что-то…

— Знакомьтесь, это Ларминжа, — говорит Кадью.

Ларминжа! Равинель знал Ларминжа еще мальчишкой в черной блузе, который помогал ему решать задачки. Они смотрят друг на друга, и Ларминжа первый протягивает руку:

— Фернан! Вот это сюрприз… Мы не виделись лет двадцать пять, не так ли?..

Кадью хлопает в ладоши.

— Три коньяка!

Тем не менее наступает легкая заминка. Неужели этот высокий мужчина с холодными глазами и крючковатым носом действительно Ларминжа?

— Чем ты занимаешься? — спросил Равинель.

— Я архитектор… А ты?

— Я? Да я простой коммивояжер.

Между ними сразу же устанавливается дистанция. Ларминжа, как бы между прочим, говорит Кадью:

— Мы вместе учились в лицее в Бресте. И даже, кажется, вместе сдавали выпускные экзамены… Сколько с тех пор воды утекло…

Согревая в ладонях рюмку с коньяком, он опять обращается к Равинелю:

— А твои родители? Как они?

— Они умерли.

Ларминжа вздыхает и объясняет Кадью:

— Его отец преподавал в лицее. Как сейчас вижу его… Всегда с зонтиком и портфелем. Улыбался он очень редко.

Что верно, то верно. Улыбался он редко. У него был туберкулез. Но зачем Ларминжа знать? И хватит об отце! Он всегда ходил во всем черном, и лицеисты прозвали его Сардиной. По существу, именно он внушил Равинелю отвращение к учебе. Вечно твердил: «Вот когда меня не будет… Когда ты останешься без отца…» И все время заставлял его учиться, учиться… Даже за столом он иногда отрывался от тарелки, нахмуривал густые брови, которые Равинель унаследовал от него, и пристально смотрел на сына: «Фернан, когда был заключен договор в Кампоформио?.. Формула бутана?.. Согласование времен в латинском языке?..» Будучи человеком педантичным и пунктуальным, он все записывал на карточки. Для него география была лишь перечнем городов, история — перечнем памятных дат, человек — перечнем костей и мышц. Равинеля и сейчас бросает в холодный пот, когда он вспоминает свои выпускные экзамены. И бывает, что ему, словно в кошмарном сне, приходят на ум странные слова: Пуэнт-а-Питр… меловой период… односемядольные… Если ты сын Сардины, то это навсегда. А что сказал бы Ларминжа, узнай он, что Равинель молил Бога, чтобы его отец поскорее умер, что он искал в его чертах признаки близкой смерти? Да, в медицине он подкован основательно! Он знает, что означает пена в уголках рта, кашель, мучающий человека по вечерам. Он знает также, что это значит — быть сыном смертельно больного человека. Вечно следить за его температурой, дрожать за его здоровье, зависящее от перемены погоды. Его мать всегда говорила: «В нашей семье долго не живут». И сама она умерла спустя несколько месяцев после смерти отца, умерла тихо, изможденная постоянными расчетами, как бы хоть что-нибудь сэкономить. Равинель был единственным сыном и, несмотря на свой возраст, считал себя круглым сиротой. Он так и остался сиротой. Что-то в его душе так и не раскрылось, и он вздрагивает всякий раз, когда хлопает дверь или когда его кто-то неожиданно окликает. Он боится прямых вопросов. И хотя никто не спрашивает теперь у него дату заключения договора в Кампоформио, он всегда боится попасть впросак, не суметь ответить на какой-то существенный вопрос. Бывало даже, что он забывал свой номер телефона или номер своей машины. Придет день, когда он забудет и свое имя. И станет ничем — ни чьим-то сыном, ни чьим-то мужем… Он станет человеком из толпы и, как знать, может быть, именно в этот день испытает подлинное счастье, которое до сих пор было ему заказано!

— А помнишь наши прогулки по Испанской косе?

Равинель медленно возвращается к действительности. Ах да! Это же Ларминжа.

— Хотел бы я знать Равинеля в то время, — говорит Кадью. — Я уверен, что он был крутой парень, не правда ли?

— Крутой?

Ларминжа и Равинель переглядываются и улыбаются, как если бы они заключили между собой какой-то договор. Конечно, Кадью этого не понять…

— Да, в общем-то он был крутой парень, — говорит Ларминжа и, обращаясь к Равинелю, спрашивает: — Ты женат?

Равинель смотрит на свое обручальное кольцо и краснеет. — Да, женат. Мы живем в Ангьене, неподалеку от Парижа. — Я знаю этот городок.

Разговор не клеится. Старинные друзья разглядывают друг друга. У Ларминжа на пальце тоже обручальное кольцо. Время от времени он вытирает глаза. Видно, что он не привык пить вино. Можно было бы расспросить его о жизни, но зачем? Жизнь других людей никогда не интересовала Равинеля.

— Ну как идет восстановление? — спрашивает Кадью.

— Идет потихоньку, — отвечает Ларминжа.

— И во сколько же обойдется уютная квартира без особых излишеств на первом этаже?

— Ну знаешь, это зависит от квартиры. Четырехкомнатная с ванной — около двух миллионов. Но ванная самая современная!

Равинель подзывает официанта.

— Еще по одной? — предлагает Кадью.

— Нет, у меня назначена встреча. Извини меня, Ларминжа.

Он пожимает их вялые руки. Ларминжа делает обиженное лицо. Ну что ж, если так, он навязываться не будет.

— Ты мог хотя бы с нами пообедать, — ворчит Кадью.

— Как-нибудь в другой раз.

— Непременно. Кстати, я хотел бы показать тебе участок, который недавно прикупил. Это у моста Санс.

Равинель поспешно уходит. Он упрекает себя за недостаточное хладнокровие, но что делать, если он так болезненно на все реагирует? А ведь другой на его месте…

Часы бегут. Он едет на бензоколонку в Эрдре. Замена масла в двигателе. Полный бак бензина. На всякий случай он наполняет еще две канистры. Потом едет к площади Коммерции мимо вокзала Бурс, пересекает эспланаду острова Жольетт. Слева остается порт, огни удаляющегося парома «Либерти», воды Луары, в которых отражается свет. Никогда еще он не чувствовал так остро все, что его окружает, не ощущал такой внутренней свободы. Но тем не менее грудь его болезненно сжимается и нервы напрягаются в ожидании неминуемого испытания. Мимо проходит бесконечный товарный поезд. Равинель считает вагоны. Тридцать один. Сейчас Люсьена выходит из больницы. Пусть она закончит свою работу. В конце концов, это ведь она все задумала. Да, нужен еще брезент! Он прекрасно знает, что брезент лежит позади него в пикапе, но все-таки оборачивается, чтобы проверить. Хороший брезент, марки «Калифорния», который он всегда демонстрирует как образец любителям отдыха на природе. Как только он выпрямляется, он замечает Люсьену, которая подошла совершенно бесшумно в своих туфлях на микропорке.

— Добрый вечер, Фернан… Ну как ты?.. Не очень устал? Она села в машину и сразу же сняла перчатки, чтобы послушать пульс Равинеля. Лицо ее вдруг нахмурилось.

— Ты что, нервничаешь? И потом, я чувствую, ты выпил.

— Так было нужно, — ответил он, нервно включая стартер. — Ты же сама мне посоветовала больше бывать на людях.

Машина катит по улице Фосс. В этот час разъезжаются подвыпившие посетителя кафе. Десятки огоньков пляшут в темноте, пересекаются. Это велосипедисты. Нужно быть очень внимательным, но Равинель — хороший водитель, хотя и не очень разбирается в механике. Он ловко лавирует. После причала ехать стало намного легче.

— Дай мне ключи, — тихо говорит Люсьена.

Он маневрирует, чтобы въехать в гараж задним ходом. Она закрывает дверь гаража. Сейчас Равинель с удовольствием выпил бы рюмку коньяку.

— Брезент, — напоминает Люсьена.

Она открывает дверь из гаража в дом, прислушивается. Потом поднимается по двум ступенькам и входит в дом. Равинель в это время вынимает брезент, раскладывает его, затем скатывает. Вдруг он слышит шум, которого так боялся… Вода… Вода, вытекающая из ванны… Сливная труба проходит в гараже. Ему уже неоднократно приходилось видеть утопленников, ведь людям его профессии часто приходится ездить вдоль рек. Утопленник — зрелище не из приятных. Черное, разбухшее от воды тело; кожа, лопнувшая там, где цепляли багром… Равинель с трудом преодолевает две ступеньки, ведущие в дом. Где-то там, в глубине тихого дома, вода вытекает из ванны с каким-то противным хлюпаньем… Равинель входит в коридор и останавливается на пороге спальни. Дверь в ванную комнату открыта. Люсьена склонилась над ванной, из которой вытекают остатки воды. Она что-то разглядывает… Брезент падает. Равинель не знает, то ли у него опустились руки, то ли брезент выскользнул сам… Он поворачивается и идет в столовую. Литровая бутылка вина по-прежнему стоит на столе возле графина. Он берет ее и пьет прямо из горлышка, пока хватает дыхания. Ну а дальше-то что? Нужно наконец решиться! Он возвращается, поднимает брезент.

— Расстели его, — приказывает Люсьена.

— Кого — его?

— Да брезент, черт возьми!

Равинель никогда не видел у нее такого злого и безжалостного лица. Он расстилает брезент. Получается нечто вроде большого зеленого ковра, который не умещается в ванной комнате.

— Ну как? — шепотом спрашивает Равинель.

Люсьена сняла пальто, засучила рукава.

— Ну как? — повторяет Равинель свой вопрос.

— А чего ты ожидал? После двух-то суток в воде…

Странная магия слов! Равинель вдруг ощутил пронзительный холод. Тот холод, который должна была ощущать Мирей. Ему хочется посмотреть на нее. Он наклоняется над ванной, голова его кружится. Он видит юбку, облепившую ноги, сложенные на груди руки, пальцы, сжимающие горло…

Вскрикнув, он отшатывается от ванны. Он увидел лицо Мирей, ее волосы, потемневшие от воды и прилипшие ко лбу, закрывшие глаза, словно какие-то водоросли. Он увидел также оскаленные зубы, застывший в какой-то странной гримасе рот…

— Давай-ка помоги мне, — говорит Люсьена.

Он опирается о раковину. Его безудержно рвет.

— Подожди… немного.

Все это ужасно! Но тем не менее он должен признаться, что ожидал еще худшего. Впрочем, те утопленники, которых он видел, провели в воде долгое время, плывя по течению вдоль черных коряжистых берегов. А здесь…

Он выпрямляется, снимает пальто, пиджак.

— Возьми ее за ноги, — приказывает Люсьена.

Ему неудобно, и это затрудняет задачу. Журчат стекающие струйки. О! Какие же у нее ледяные, окаменевшие ноги! Тело Мирей тяжело переваливается через край ванны. Они укладывают его на брезент. Люсьена прикрывает труп, потом закатывает его в брезент как какую-то вещь. Теперь у их ног лежит лишь большой сверток блестящего брезента, из которого сочится вода. Чтобы нести его, достаточно закрутить два конца. Так они и делают и уходят, унося свою ношу с собой.

— Тебе следовало бы открыть заднюю дверь машины, — замечает Люсьена.

Равинель открывает заднюю дверь пикапа, залезает в машину и тянет на себя тюк, который умещается в машине только по диагонали.

— Надо бы его привязать, — говорит Равинель.

И сразу же начинает злиться на самого себя. Да, он настоящий коммивояжер! Уже не муж! Интересно, поняла ли это Люсьена?

— У нас нет времени. Сойдет и так.

Равинель выходит из машины, потирая поясницу. Ну вот! Все кончено. Да, не следовало бы ему так нервничать. Сил у него осталось только на то, чтобы делать какие-то бесполезные движения: сжимать и разжимать пальцы, потирать затылок, чесаться, сморкаться…

— Подожди! — говорит Люсьена. — Нужно навести хоть какой-то порядок.

— Не надо!

Только не это! Он ужасно боялся остаться один в этом тускло освещенном гараже. Они поднялись вместе. Люсьена прибрала в столовой, вылила в раковину содержимое графина, вытерла его. Вытерла воду, выплеснувшуюся из ванны на кафельный пол. Потом оделась. Он почистил щеткой свой пиджак, накрыл постель. Вот, теперь все в порядке. Последний придирчивый взгляд… Равинель уже держит свою шляпу. Люсьена в перчатках… Она берет сумку и пальто Мирей. Ну вот и все! Она оборачивается:

— Ты доволен, дорогой?.. Тогда поцелуй меня.

Ни за что! Только не здесь! Неужели у Люсьены совсем нет сердца? Временами возникает впечатление, что он ее совсем не понимает, она кажется ему совершенно лишенной чувств. Он выталкивает ее в коридор, запирает дверь. Потом спускается в гараж, оглядывает машину, проверяет давление в шинах, тыкая в них носком ботинка. Люсьена уже уселась. Он выводит пикап из гаража, быстро запирает двери. А что это за автомобиль сзади? Не хватало только еще какого-нибудь любопытного…

Страх возвращается. Равинель хлопает дверцей, включает скорость. Он едет в направлении вокзала, выбирая плохо освещенные улицы, и, наконец, выезжает на улицу Генерала Буа. Пикап подпрыгивает на булыжной мостовой, обгоняет лязгающие на рельсах трамваи со смутными силуэтами, виднеющимися за их запотевшими окнами.

— Куда ты так несешься? — раздраженно говорит Люсьена.

Но Равинель спешит выбраться из этого города, оказаться на темных загородных дорогах. Они проносятся мимо красно-белых бензоколонок… мимо домов рабочих окраин… мимо заводских стен… Вдруг в конце улицы опускается шлагбаум и начинают мигать красные огни. Равинеля охватывает нестерпимый страх. Он останавливается позади грузовика и выключает все огни.

— Оставь хоть подфарники!

Да она просто каменная, эта женщина! Проходит товарный поезд, влекомый старым паровозом, из трубы которого летят искры. Наконец грузовик трогается. Дорога свободна. Если бы Равинель не позабыл давным-давно все молитвы, он непременно помолился бы.