— Надеюсь, ты ничего не сказала об этом своему брату?

— Да ты что? Я просто сгорела бы со стыда… И потом, я сразу же помчалась на вокзал.

— Значит, о твоей поездке сюда не знает никто?

— Никто. Я ведь не обязана отчитываться перед кем бы то ни было.

Равинель потянулся к графину.

— Еще воды?

Он не спеша наполнил стакан, потом собрал свои бумаги, разбросанные по столу: «Фирма Бланш и Лэюеде…» На минуту задумался.

— И все-таки я не вижу другого объяснения. Люсьена хочет разлучить нас… Вспомни… Ровно год назад, во время ее стажировки в Париже. Ведь она спокойно могла бы устроиться в больнице или, на худой конец, в гостинице… Так нет же, предпочла жить у нас.

— Но мы ведь сами предложили ей это — в благодарность за все то, что она для меня сделала!

— Ну да, верно. Но почему она так втерлась к нам в доверие? Еще немного, и она стала бы полноправной хозяйкой в доме! Ты сама уже начала чувствовать себя в собственном доме служанкой.

— Скажешь тоже… А тобой она разве не вертела как ей заблагорассудится?

— Но ведь не я готовил ей всякие разносолы!

— Нет, но зато ты печатал ее письма.

— Вообще-то она весьма странная особа, — задумчиво сказал Равинель. — Чего она хотела добиться, посылая тебе это письмо? Она ведь должна была знать, что ты тотчас же примчишься сюда… и найдешь меня в одиночестве. И ее двуличие сразу же станет явным.

Его доводы несколько смутили Мирей, и он испытал даже некоторое удовольствие, к которому, однако, примешивалась горечь. Он не мог смириться с тем, что она ставит Люсьену выше его.

— Зачем? — пробормотала Мирей. — Ну действительно, зачем?.. Она ведь такая добрая.

— Добрая?.. Вот и видно сразу, что ты ее совсем не знаешь.

— Я ее знаю ничуть не хуже, чем ты!

— Бедняжка! Я-то видел ее в деле. Здесь, в ее среде… Ты даже представить себе не можешь! Видела бы ты, как она помыкает медсестрами!

— Да брось ты!

Она хотела встать, но была вынуждена ухватиться за подлокотники кресла. Ноги не держали ее. Она опять упала в кресло, провела ладонью по лбу.

— Что с тобой?

— Ничего… Голова вдруг закружилась.

— Этого только не хватало. А если ты заболеешь?.. Во всяком случае, лечить тебя будет уже не Люсьена.

Она зевнула, вялым жестом откинула назад упавшие на лицо волосы.

— Помоги мне, пожалуйста. Я хочу прилечь. Мне вдруг ужасно захотелось спать.

Он взял ее под руки. Она чуть было не упала вперед, но удержалась, ухватившись за край стола.

— Бедняжка! Совсем довела себя до ручки.

Он повел ее в спальню. Ноги Мирей подгибались, не держали ее. Ему пришлось буквально тащить ее на руках, и по дороге она потеряла одну туфлю. Запыхавшийся от усилия Равинель положил ее на кровать. Мирей была очень бледна и дышала с трудом.

— Похоже… я была не права…

Она едва говорила, но в глазах ее еще теплилась жизнь.

— Ты не собиралась на этих днях посетить Жермена или Марту? — спросил Равинель.

— Нет… на будущей неделе.

Он укрыл ее ноги одеялом. Мирей следила за ним взглядом, в котором читалась внезапная тревога. Ее глаза силились выразить какую-то мысль, высказать которую она была уже не в силах.

— Фернан!

— Ну, что еще?.. Отдыхай.

— Стакан…

Лгать уже не имело смысла. Равинель хотел было отойти от кровати, но ее глаза умоляюще смотрели на него.

— Да спи же! — заорал он.

Веки Мирей моргнули раз, другой. В центре зрачков еще можно было различить маленькую светящуюся точку, но потом и она исчезла, и глаза медленно закрылись. Равинель резким движением руки как бы смахнул с лица налипшую паутину. Мирей лежала совершенно неподвижно. Между ее накрашенными губами виднелась белая полоска зубов.

Равинель вышел из спальни, по стенке добрался до гостиной. Голова его кружилась, в глазах неотступно стоял взгляд Мирей. Этот взгляд — то пронзительный, то какой-то расплывчатый отражался на всем подобно бабочке из кошмарного сна.

Тремя большими шагами он пересек палисадник, толкнул калитку, которую Мирей в спешке забыла захлопнуть, и позвал негромко:

— Люсьена!

Она тотчас же вышла из тени.

— Пойдем! — сказал он. — Дело сделано.

Она вошла в дом первой.

— Займись ванной!

Но он прошел вслед за ней в спальню, подобрав по пути туфлю и поставив ее на камин, на который ему пришлось опереться, чтобы не упасть. Люсьена по очереди приподняла веки Мирей. Показалось белое глазное яблоко и совершенно неподвижный, словно нарисованный на склере, зрачок. Равинель стоял как зачарованный, не в силах отвернуться. Он чувствовал, как каждый жест Люсьены врезается ему в память, отпечатывается в ней ужасной татуировкой. Когда-то в журналах он читал статьи и репортажи о вакцине правды. А что, если полиция… Равинель вздрогнул, свел ладони вместе, потом, испугавшись этого умоляющего жеста, сцепил руки за спиной. Люсьена внимательно следила за пульсом Мирей. Ее длинные нервные пальцы бегали по запястью, словно маленький зверек, старающийся нащупать артерию, чтобы прокусить ее. Наконец пальцы застыли на месте, и Люсьена, не оборачиваясь, коротко бросила:

— Ванну. Быстрее!

Она проговорила это сухим профессиональным голосом, каким она, вероятно, изрекала не подлежащие обжалованию диагнозы. Таким же голосом она успокаивала Равинеля, когда тот жаловался на боли в сердце. Он дотащился до ванной комнаты, открыл кран, и вода с шумом хлынула в ванну. Испугавшись шума, он прикрутил кран.

— Ну что там? — крикнула Люсьена. — Что-нибудь не так?

Поскольку Равинель не ответил, она пришла сама и встала в дверях ванной.

— Шум, — пояснил он. — Мы ее разбудим.

Даже не удостоив его взглядом, она с вызывающим видом полностью открыла кран холодной, потом кран горячей воды и вернулась в спальню. Ванна медленно наполнялась водой слегка зеленоватого цвета, с пузырьками. Легкий пар, поднимавшийся над поверхностью, конденсировался в круглые капли на стенках ванны, на стене ванной комнаты и на стеклянной полочке над раковиной. В запотевшем зеркале Равинель видел лишь свой смутный, неузнаваемый силуэт. Он попробовал воду, как если бы действительно собирался принять ванну, но тут же выпрямился. В висках у него стучало. До него снова дошла ужасная правда, и это было подобно удару кулака, какому-то внезапному просветлению. Он осознал, что/ он намеревался сделать, и его охватила дрожь… К счастью, это скоро прошло. Чувство того, что именно он, Равинель, виновен в происходящем, быстро рассеялось. Мирей выпила снотворное — вот и все. Ванна постепенно наполняется водой. Все происходящее никак не походит на преступление. Не происходит ничего ужасного. Все, что он сделал, — это налил воды в стакан и отнес жену в постель… Обычное дело. Мирей умрет, так сказать, по собственной вине, как бы от болезни, которой случайно заразилась. Ничьей вины здесь нет. У бедняжки Мирей нет врагов. Для этого она слишком заурядна… И все же, когда Равинель вернулся в спальню, у него вновь возникло ощущение, будто он видит какой-то чудовищный сон. Однако он четко понимал, что это отнюдь не сон… Нет, не сон. Вода с шумом лилась в ванну. Тело по-прежнему лежало на кровати, а женская туфля стояла на камине. Люсьена спокойно рылась в сумочке Мирей.

— Как ты можешь? — поморщился Равинель.

— Я ищу ее билет, — спокойно объяснила Люсьена. — Подумай, а если она взяла обратный билет? Нужно все предусмотреть… А мое письмо? Ты забрал его?

— Да, оно здесь, у меня в кармане.

— Сожги его немедленно. А то еще забудешь. Возьми пепельницу на тумбочке.

Равинель щелкнул зажигалкой, поджег угол конверта. Он бросил его в пепельницу только тогда, когда огонь начал уже лизать его пальцы. Бумага в пепельнице шевелилась как живая, черная с красной каймой по краям.

— Она никому не сказала, куда едет?

— Нет, никому.

— Даже Жермену?

— Даже ему.

— Подай-ка мне ее туфлю.

Он взял туфлю с камина, и в горле у него вдруг встал какой-то комок. Люсьена ловко надела туфлю на ногу Мирей.

— Как там вода? Наверное, уже достаточно.

Равинель двигался медленно, как лунатик. Он закрыл краны, и тишина тотчас оглушила его. В воде он увидел свое отражение, слегка искаженное рябью. Лысина, густые кустистые брови с рыжинкой, коротко подстриженные усы под носом несколько странной формы. Лицо энергичного, жесткого человека. Но это была лишь маска, иногда обманывавшая людей и обманывавшая самого Равинеля на протяжении многих лет. Только Люсьена не поддалась на этот обман.

— Поторопись! — бросила она.

Он вздрогнул и подошел к постели. Люсьена, подняв Мирей за плечи, пыталась снять с нее пальто. Голова Мирей моталась из стороны в сторону.

— Поддержи ее.

Равинель стиснул зубы, видя, как Люсьена точными движениями стягивает с Мирей пальто.

— Теперь клади.

Равинель осознал вдруг, что прижимает жену к своей груди как бы в любовном объятии, и это ужаснуло его. Он положил голову Мирей на подушку, вытер руки и с шумом выдохнул. Люсьена аккуратно сложила пальто и отнесла его в столовую, где оставалась шляпка Мирей. Итак, роковой момент наступил. Уже невозможно сказать себе: «Можно еще остановиться, прекратить все это!» Эта мысль уже неоднократно приходила ему на ум и даже как-то поддерживала его. Он утешал себя тем, что, быть может, в самый последний момент… Он имел привычку откладывать все на потом, ведь любой замысел, пока он не осуществлен, несет в себе какую-то успокоительную неопределенность. Его можно осуществить, а можно и отбросить. Он еще не является реальностью. На этот раз замысел материализовался. Люсьена вернулась, пощупала пульс Равинеля.

— Ничего не могу с собой поделать, — вздохнул он, — хоть и стараюсь изо всех сил.

— Я возьму ее за плечи, — сказала она, — а ты поддерживай за ноги.

Этим уже было задето его самолюбие, его мужское достоинство. Равинель решительно сжал руками лодыжки Мирей. Какие-то нелепые мысли теснились в его голове: «Мирей, малышка, уверяю тебя, ты ничего не почувствуешь… Ты же видишь… Я обязан сделать это… Клянусь, что не желаю тебе зла… Я тоже болен… Скоро и мне крышка… Разрыв сердца, и все…» Ему хотелось плакать. Люсьена ногой открыла дверь ванной. У нее была поистине мужская сила, вероятно, потому, что ей часто приходилось перетаскивать больных.

— Обопри ее о край ванны… Вот так… Достаточно. Теперь я и сама справлюсь.

Равинель отскочил назад так стремительно, что ударился локтем о полочку над раковиной и чуть не разбил стакан для зубных щеток. Люсьена опустила в воду сначала ноги Мирей, потом и все тело. Немного воды вылилось на кафельный пол.

— Давай побыстрей, — сказала Люсьена. — Иди за подставками… Они там, в столовой.

Равинель вышел. «Все кончено… кончено… Она мертва». Эта мысль билась в его мозгу. Его шатало. Войдя в столовую, он налил себе полный стакан вина и залпом осушил его. За окном прогрохотал поезд. Наверное, пригородный из Рена, машинально отметил он… Подставки были перемазаны сажей. Вытереть их?.. А зачем? Никто ведь никогда не узнает.

Он принес подставки и остановился в дверях, не решаясь войти. Люсьена, склонясь над ванной, не двигалась. Он видел только ее левую руку, погруженную в воду.

— Поставь их! — приказала она.

Равинель не узнал ее голоса. Он поставил подставки на пороге ванной. Люсьена наклонилась и по одной взяла их свободной правой рукой. Несмотря на волнение, она не делала ни одного лишнего жеста. Подставки должны будут, как балласт, удерживать тело под водой. Нетвердым шагом Равинель добрался до кровати, уткнулся головой в подушку и дал волю своему горю. Перед его глазами проходили картины недавнего прошлого. Вот Мирей, впервые приехавшая в маленький домик в Ангьене: «Мы поставим приемник в спальне, правда, милый?» Вот Мирей радостно хлопает в ладоши, когда он купил двуспальную кровать: «Как удобно будет спать! Она такая широкая!» И масса других, более смутных картин: катание на моторной лодке в Антибе, цветущий сад, пальма…

Люсьена открыла кран раковины. Затем Равинель услышал звяканье пробки о флакон с одеколоном. Она мыла руки тщательно, не торопясь, как после очередной операции. Все-таки она испытала страх! В теории все всегда легко и просто. Можно притвориться, что человеческая жизнь для тебя ничто. Можно прикинуться разочарованным в жизни и мечтающим покончить все счеты с ней… Да, конечно. Но когда смерть приходит, даже в самом безболезненном виде (Люсьена называет это эвтаназией), тогда-то и наступает страх. Нет, он никогда не забудет взгляда Люсьены в тот момент, когда она брала подставки, — какой-то мутный, блуждающий… Этот взгляд несколько взбодрил самого Равинеля. Теперь они сообщники, она не сможет его бросить. Через несколько месяцев они поженятся. Хотя надо еще подумать. Ведь они ничего еще не определили окончательно.

Равинель вытер глаза и удивился, что он действительно плакал. Он уселся на кровать.

— Люсьена!

— Ну, что еще?

Она опять говорила своим обычным голосом. Он мог бы поклясться, что в этот момент она пудрится и подкрашивает губы.

— А не покончить ли нам со всем этим сегодня?

Она вдруг возникла на пороге ванной комнаты с тюбиком губной помады в руке.

— Ну… если мы ее куда-нибудь увезем? — продолжил Равинель.

— Знаешь, ты теряешь голову. Тогда не стоило и затевать такое.

— Мне так хочется, чтобы все это побыстрей закончилось…

Люсьена еще раз бросила взгляд в ванную, погасила свет и тихонько прикрыла дверь.

— А ты подумал о своем алиби?.. Ведь полиция будет иметь все основания подозревать тебя. Я уже не говорю о страховой компании… Нужно, чтобы как можно больше людей — возможных свидетелей — видели тебя где-нибудь в другом месте сегодня вечером, завтра… и даже послезавтра.

— Да, конечно, — безвольно обронил он.

— Послушай, дорогой, все самое трудное уже позади… Теперь не время распускать нюни.

Она погладила его по щеке: пальцы ее пахли одеколоном. Он встал, опершись тем не менее на ее плечо.

— Ты права. Значит, не увидимся до… пятницы?

— Да, к сожалению! Ты же знаешь, мне нужно быть в больнице… И потом, ну где мы могли бы встретиться? Не здесь же…

— О нет! Ни за что!

Это было скорее похоже на крик.

— Вот видишь… Момент совершенно неподходящий для того, чтобы нас видели вместе. Будет глупо, если все сорвется из-за какой-то дурацкой случайности.

— Тогда до послезавтра, до восьми часов, так?

— Да, как договорились. В восемь часов на набережной Иль-Глорьетт. Будем надеяться, что ночь будет такой же темной, как сегодня.

Она принесла Равинелю ботинки и галстук, помогла надеть пальто.

— Ну и чем же ты будешь заниматься эти два дня, мой бедный Фернан?

— Не знаю.

— Но у тебя же должны быть хоть какие-то клиенты в этих краях?

— Да, конечно, клиентов у меня хватает повсюду.

— Твой чемодан в машине?.. А бритва?.. Зубная щетка?

— Да все у меня с собой!

— Тогда уходи отсюда! Высадишь меня на площади Коммерции.

Пока он открывал гараж, она спокойно заперла двери на два оборота ключа. Тусклый свет фонаря едва освещал улицу. Туман был теплый и пах тиной. Где-то в стороне, у реки, с перебоями тарахтел дизель. Люсьена села в пикап возле Равинеля, который нервно дергал рычаг переключения скоростей. Он поставил машину возле тротуара, закрыл дверь гаража, некоторое время повозился с замком и, подняв голову, посмотрел на окна дома. Потом он поднял воротник пальто и сел в машину.

— Ну что, поехали?

Машина двинулась тяжело, разбрызгивая желтоватую грязь, налипавшую на ветровое стекло, несмотря на все усилия стеклоочистителей, работавших на полную мощность. Она разминулась с маневровым локомотивом, который тут же исчез, прокладывая перед собой в тумане светлую полосу, где поблескивали рельсы и стрелки.

— Никто не должен видеть, как я выхожу из машины, — шепнула Люсьена.

По красному сигнальному фонарю они узнали стройку возле площади Бурс. Одновременно они увидели огни трамваев, стоявших вокруг площади Коммерции.

— Высади меня здесь.

Она наклонилась и поцеловала Равинеля в висок.

— Будь осторожен и не волнуйся. Ты же знаешь, дорогой: это нужно было сделать.

Люсьена захлопнула дверь машины и погрузилась в сероватую массу, от которой при ее продвижении отрывались неторопливые хлопья. Равинель остался один, судорожно вцепившись в подрагивающую баранку руля. На него вдруг нашло озарение… Нет, этот туман неспроста. Это совершенно явный знак. И он, Равинель, сидит в этой металлической банке словно на пороге судного дня… Равинель… Заурядный человечишка, в сущности неплохой. Он видел в зеркальце свои густые брови… Фернан Равинель, что идет по жизни как слепой, ощупывая все руками… И всегда-то туман!.. Вокруг только смутные, обманчивые силуэты… Мирей… Нет, солнце уже никогда не взойдет. Он в этом уверен. Ему никогда не вырваться из этой страны без границ. Неприкаянная душа. Призрак! Эта мысль не впервые посещала Равинеля. Как знать, может, он действительно не более чем призрак?

Он включил первую скорость и медленно объехал площадь. За запотевшими окнами кафе виднелись китайские тени. Нос, большая трубка, разверстая ладонь, которая вдруг принималась расти, похожая на звездообразную трещину. И огни, повсюду огни… Равинель испытывал потребность смотреть на эти огни, наполнить светом телесную оболочку, которая внезапно стала для него чересчур велика. Он остановился перед пивной «Фосс», вошел в вертящуюся дверь вслед за какой-то высокой хохочущей блондинкой. И оказался в другом тумане, образованном дымом трубок и сигарет, тумане, что растекался слоями, скрывая лица, цепляясь за бутылки, которые официант разносил на подносе на вытянутой руке. Взгляды. Щелканье пальцев.

— Фирмэн! Где мой коньяк?

Монеты звякали на столах и на стойке, касса непрерывно клацала, регистрируя сыпавшиеся со всех сторон заказы.

— Три кофе! Три, слышишь?

Шары катались по бильярдному столу, негромко стукаясь друг о друга. Шум! Биение жизни. Равинель присел на край дивана, расслабился.

«Ну вот и все», — подумал он.

Он положил руки на столик возле квадратной пепельницы, на каждой грани которой коричневой краской было написано слово Byrrh. Действительно, солидно. Такую пепельницу даже потрогать приятно.

— Что угодно месье?

Официант обратился к нему с почтением, в котором сквозила сердечность. Равинеля вдруг потянуло на что-то необычное.

— Пунш, Фирмэн, — заказал он. — Большой пунш!

— Будет сделано, месье!

Равинель постепенно забывал ночь, дом и все, что там произошло. Ему было тепло. Он курил хорошую сигарету. Официант священнодействовал над его заказом. Сахар, ром… И вот уже пламя весело заиграло над пуншем.

Прекрасное пламя, которое, казалось, вовсе не касается поверхности пунша, а рождается прямо в воздухе. Пламя, поначалу голубое, вдруг стало оранжевым и рассыпалось дрожащими язычками. Оно радовало глаз. Равинель вдруг вспомнил картинку на календаре, которой он подолгу любовался в детстве: негритянка на коленях под купой экзотических деревьев неподалеку от золотого песчаного пляжа, омываемого лазурным морем… Пламя пунша было тех же чарующих тонов. И когда он глоток за глотком пил обжигающий напиток, ему чудилось, что он пьет расплавленное золото, лучи мирного солнца, изгоняющие его тревоги, опасения, угрызения совести. Он тоже имеет право жить широко, как ему хочется, ни перед кем не отчитываясь. Он почувствовал вдруг, что освободился от чего-то, что угнетало его на протяжении дол-гого-долгого времени. Впервые за все время он без страха взглянул на того, другого Равинеля, который отражался в зеркале. Тридцать восемь лет. Лицо достаточно пожилого человека, а ведь он по-настоящему и не начинал жить. Он все тот же мальчик, который любовался негритянкой на берегу лазурного моря. Ну ничего, все еще впереди!..

— Фирмэн, повторить! И дайте мне железнодорожное расписание!

— К вашим услугам, месье.

Равинель вынул из кармана почтовую открытку. Разумеется, идея послать открытку Мирей принадлежала Люсьене. «Приеду утром в субботу…» Он встряхнул авторучку. Официант уже опять был возле его столика.

— Скажите-ка, Фирмэн, какое сегодня число?

— Четвертое… месье.

— Четвертое? Да, действительно. Четвертое. Я ведь сегодня целый день ставил дату на счетах!.. У вас случайно нет почтовой марки?

Расписание было грязное, засаленное на углах. Однако Равинелю было не до подобных деталей. Он поискал и нашел: старая линия Париж — Лион — Марсель. Они, конечно, выедут из Парижа поездом. О пикапе не может быть и речи. Его очаровывали названия городов, которые он читал: Дижон, Лион, все города долины Роны… Экспресс номер 35 до Ривьеры, вагоны первого и второго классов, прибытие в Антиб в 7.45… Были еще скорые поезда, подобные этому, которые шли до Вентимильи, и другие, следовавшие прямо в Италию через Модан. Были поезда с вагоном-рестораном, со спальными вагонами… длинными спальными вагонами голубого цвета… В облаке сигаретного дыма ему чудилось мерное покачивание вагона, ночь, ясная звездная ночь, в которую он может смотреть прямо, не боясь ничего.

Пунш оставил во рту привкус карамели. Мысленно он уже перебирал детали будущего путешествия. Крутящаяся дверь отбрасывала на него сполохи света.

— Мы закрываемся, месье.

Равинель швыряет на стол деньги, отказывается от сдачи. Одним жестом он отстраняет от себя Фирмэна, отстраняет кассиршу, которая смотрит на него, отстраняет прошлое. Крутящаяся дверь вбирает его в себя и выбрасывает на тротуар. Он останавливается в нерешительности, прислоняется к стене. Мысли его путаются. В мозгах вертится одно слово — Типперери. Он даже не знает, что это означает — Типперери, но устало улыбается.