— Умоляю тебя, Фернан, перестань мотаться туда-сюда! Равинель остановился перед окном, отодвинул штору. Туман на улице сгущался. Он был желтого цвета вокруг фонарей на набережной и какого-то зеленоватого — вокруг газовых рожков, освещавших улицу. Иногда он образовывал клубы, похожие на густой дым, а иногда рассыпался водяной пылью, блестящими капельками моросящего дождя. Время от времени в разрывах тумана можно было разглядеть носовую часть грузовоза «Смолен» с освещенными иллюминаторами. Пока Равинель оставался неподвижен, можно было услышать отрывки музыки с игравшего на судне патефона. Каждый отрывок длился примерно три минуты. Затем следовала короткая пауза, во время которой, вероятно, переворачивали пластинку. И снова музыка…

— Опасно! — заметил Равинель. — А что, если кто-нибудь с корабля увидит, как Мирей войдет сюда!

— Да брось ты! — возразила Люсьена. — Она всегда так предусмотрительна… И потом, это же иностранцы! Ну что они смогут рассказать?

Равинель рукавом вытер стекло, запотевшее от его дыхания. Устремив взгляд поверх ограды палисадника, он видел с левой стороны прерывистую линию тусклых огоньков и какие-то причудливые созвездия красных и зеленых огней. Красные напоминали мерцающее пламя свечей, зажженных в глубине храма, а зеленые фосфоресцировали подобно светлячкам. Равинель без труда узнал изгиб набережной Фосс, семафор старого вокзала Бурс, сигнальный фонарь, подвешенный на цепях, которыми ночью перегораживали въезд на причал, и стояночные огни стоявших у причала судов «Канталь», «Кассар» и «Смолен». Справа начиналась набережная Эрнеста Рено. Свет газового рожка тускло отражался на рельсах и на мокрой булыжной мостовой. На борту «Смолена» патефон продолжал играть венские вальсы.

— Может быть, она возьмет такси, чтобы доехать хотя бы до угла улицы? — сказала вдруг Люсьена.

Равинель поправил штору и обернулся.

— Вряд ли, для этого она слишком экономна, — проворчал он.

Вновь воцарилась тишина, и Равинель опять принялся ходить взад и вперед по комнате. Одиннадцать шагов от окна до двери, одиннадцать — обратно. Люсьена делала себе маникюр, время от времени поднимая руку вверх, к свету, и медленно поворачивая ее, словно какую-то драгоценность. Сама она сидела в пальто, но настояла на том, чтобы он отстегнул воротничок и снял галстук, надел домашний халат и шлепанцы. «Ты же только что вернулся, усталый. И переоделся перед ужином, чтобы чувствовать себя уютно… Неужели ты не понимаешь?»

Он понимал. Он понимал все даже слишком хорошо, с какой-то безнадежной ясностью. Итак, Люсьена предусмотрела все. Он хотел было вынуть из буфета скатерть, но она опять одернула его своим хриплым повелительным голосом:

— Никаких скатертей. Ты только что пришел домой… Один… И решил поесть на скорую руку, прямо на клеенке.

Она сама собрала на стол: небрежно бросила кусок ветчины прямо в бумаге между бутылкой вина и графином, положила апельсин на коробку с сыром.

«Прекрасный натюрморт», — мелькнуло у него в голове. Сам он застыл на месте, неспособный двинуться. Ладони его вдруг стали мокрыми от пота.

— Чего-то не хватает, — сказала вдруг Люсьена. — Минутку! Итак, ты переодеваешься… собираешься перекусить… один… Приемника у тебя нет… Вот, я поняла! Ты решаешь еще раз посмотреть заказы, полученные днем. Логично?

— Но я тебя уверяю, что…

— Дай-ка мне твой портфель!

Она вывалила на угол стола кипу фирменных бланков с печатным текстом и изображением перекрещенных, как шпаги, спиннинга и подсака, над которыми красовалась надпись:

«Фирма Бланш и Лэюеде, Париж, бульвар Мажанта, 145».

Было уже двадцать минут десятого. Равинель мог бы пересказать с точностью до минуты все, что они делали начиная с восьми часов. Сначала они осмотрели ванную комнату и удостоверились, что все работает нормально и ничто не подведет их в решающий момент. Фернан хотел даже сразу наполнить ванну водой, но Люсьена воспротивилась этому.

— Пошевели мозгами. Она, несомненно, захочет все осмотреть, и сразу же возникнет вопрос: почему в ванне вода?

Они чуть не поссорились. У Люсьены было отвратительное настроение. Несмотря на все ее хладнокровие, чувствовалось, что она напряжена и взволнована.

— Бедный мой Фернан, можно подумать, что ты ее совсем не знаешь. А ведь вы женаты уже пять лет.

И действительно, он вовсе не уверен, что хорошо знает свою жену. Жена — она и есть жена. С ней обедаешь, с ней спишь. По воскресеньям водишь ее в кино. Откладываешь деньги на покупку дачи. Здравствуй, Фернан! Доброе утро, Мирей! У нее красивые губы и много маленьких веснушек вокруг носа. Но это замечаешь только тогда, когда целуешь ее. Когда он обнимал Мирей, он почти не чувствовал ее веса. Она худенькая, но крепкая, живая. В общем, милая, но вполне обычная маленькая женщина. Почему он женился на ней? А разве кто-нибудь знает, почему женится? Просто подходит время. Уже тридцать три года. Наступила усталость от номеров в гостиницах, закусочных и дешевых магазинов. В жизни коммивояжера нет ничего привлекательного. Четыре дня в разъездах. Радость ощущаешь только в субботу, когда возвращаешься в свой маленький домик в Ангьене, где тебя ждет Мирей, и видишь ее улыбку, входя на кухню, где она всегда что-нибудь шьет.

Все те же одиннадцать шагов от окна до двери. Иллюминаторы «Смолена» — три золотых диска — постепенно опускаются: наступает отлив. Медленно тащится товарный поезд из Шантене. Колеса скрежещут на контррельсе, а блестящие от дождя крыши вагонов медленно проплывают мимо семафора. Наконец мигнули красные огоньки последнего вагона. И снова стала слышна музыка патефона.

Без четверти девять они выпили по рюмке коньяка. Для храбрости. После этого Равинель переобулся и одел старый домашний халат, прожженный спереди искрами, падавшими из его трубки. Люсьена накрыла на стол. Разговор не клеился. В девять шестнадцать прошла мотодрезина из Рена. По потолку столовой забегали отсветы ее фонарей, и еще долго слышался перестук ее колес по рельсам.

Парижский поезд прибывает только в десять тридцать одну. Значит, остается ждать еще целый час! Люсьена бесшумно орудовала пилкой для ногтей. Будильник на камине торопливо отсчитывал секунды. Иногда он сбивался с ритма, будто спотыкался, но затем тиканье возобновлялось, хотя и в несколько другой тональности. Они поднимали глаза, и взгляды их встречались. Равинель, вынув руки из карманов и заложив их за спину, продолжал ходить взад и вперед по комнате, поглядывая на новую, совершенно незнакомую ему Люсьену, которая сидела с тяжелым застывшим лицом. Что же они задумали? Это ведь безумная затея!.. А вдруг письмо Люсьены не дошло до адресата?.. А вдруг Мирей заболела?.. Да мало ли что могло еще случиться?..

Равинель буквально упал на стул возле Люсьены.

— Я больше не могу.

— Ты что, боишься?

Он тут же вспылил:

— Боюсь! Да, боюсь! Но не больше, чем ты.

— Если бы так!

— Это ожидание… Меня всего трясет.

Своей твердой и умелой рукой она пощупала его пульс. Лицо ее выразило недовольство.

— Ну что я тебе говорил? — опять начал он. — Ты видишь, я совершенно больной. Мы наверняка влипнем в историю.

— У нас еще есть время, — сказала Люсьена.

Она встала, медленно застегнула пальто, пригладила свои темные завитые волосы, коротко подстриженные на затылке.

— Что ты делаешь? — пробормотал Равинель.

— Ухожу.

— Нет!

— Тогда возьми себя в руки… Чего ты боишься?

Опять все сначала! Боже мой, да он знает наизусть все, что скажет ему Люсьена. Ее доводы ему известны, он тщательно взвешивал их все по одному в течение многих дней. Легко ли было ему самому отважиться на этот шаг? Мысленно он вновь увидел Мирей на кухне. Она что-то гладит и время от времени помешивает соус в кастрюле. С какой легкостью он врал ей! Это не требовало практически никаких усилий.

— Я встретил Градера, бывшего однополчанина. По-моему, я тебе уже рассказывал о нем. Он теперь работает в страховой компании. И вроде бы неплохо зарабатывает.

Мирей гладит кальсоны. Блестящий носик утюга осторожно пробирается между пуговицами, оставляя за собой гладкую дорожку, от которой поднимается пар.

— Он мне подробно рассказал о страховании жизни… Знаешь, сначала я ему не поверил. Я ведь прекрасно знаю этих страховщиков! Главное для них — комиссионные. Да это и логично!.. И все-таки, если хорошо подумать…

Она ставит утюг на подставку, выдергивает штепсель из розетки.

— В нашей профессии пенсия вдовам не положена. А я ведь вечно в разъездах, в любую погоду… Попасть в аварию проще простого… И что же тогда будет с тобой? Сбережений у нас никаких… Градер предложил мне один вариантик… Взнос не так уж велик, а преимущества весьма ощутимы… Если вдруг меня не станет… Черт побери! Никто ведь не знает часа своей смерти… Но ты могла бы тогда получить два миллиона.

Вот это да! Какое доказательство любви! Мирей была буквально потрясена… «Какой же ты милый, Фернан!»

Оставалось самое трудное — добиться, чтобы Мирей подписала такую же страховку в пользу него, Фернана. Но как заговорить на столь деликатную тему?

И вдруг неделю спустя бедняжка Мирей сама предложила ему:

— Дорогой! Я тоже хочу застраховаться… Ты сам сказал, что никто не знает, когда его настигнет смерть… А вдруг ты останешься один, без прислуги, без единой родной души!

Он вознегодовал, но ровно настолько, насколько это было нужно. И она подписала страховой полис. Это произошло чуть более двух лет тому назад.

Два года! Срок, в течение которого страховые компании не выплачивают страховку в случае самоубийства клиента. Люсьена ни в чем не полагалась на случай. Кто может знать, к какому выводу придут следователи? Значит, надо сделать так, чтобы у страховщиков не возникло ни малейшего сомнения.

Все до последней мелочи продумано и взвешено. Два года — это достаточный срок для того, чтобы предусмотреть буквально все, взвесить все «за» и «против». И действительно, бояться абсолютно нечего.

Десять часов!

Равинель встал со стула и подошел к Люсьене, стоявшей у окна. Улица была пустынна, мостовая блестела от дождя. Он взял свою любовницу под руку.

— Никак не могу успокоиться. Нервы на пределе. Когда подумаю, что…

— А ты не думай об этом.

Так они и стояли рядом, не двигаясь, ощущая тягостную тишину в доме и слыша лишь лихорадочное тиканье будильника. Иллюминаторы «Смолена» колыхались, словно маленькие луны, становясь все более тусклыми. Туман еще больше сгущался, и музыка, доносившаяся с судна, становилась все глуше, скорее напоминая отдаленные звонки телефона. Равинель уже не осознавал, жив он или нет. Когда-то в раннем детстве он именно так представлял себе чистилище: долгое-долгое ожидание и туман, окутывающий все вокруг. Долгое томительное ожидание. Он закрывал глаза, и ему чудилось, что он куда-то падает. Голова кружилась, он испытывал ужас, и все-таки это было приятно. Мать трясла его: «Что с тобой, дурачок?» «Ничего, я просто играю».

Потом он открывал глаза и медленно возвращался к реальности. Он чувствовал за собой какую-то вину. Позднее, на первом причастии, когда аббат Жуссом спросил его: «Нет ли у тебя дурных мыслей? Не осквернил ли ты чем-либо свою непорочность?..» — он сразу же вспомнил эту игру с туманом. Да, в этом было нечто порочное, богопротивное. Однако он никогда не переставал играть в эту игру и даже усовершенствовал ее… У Равинеля возникало чувство, что он стал невидимкой и рассеивается подобно облаку. Так было, например, на похоронах отца… В тот день стоял такой туман, что катафалк казался кораблем, который то погружается на дно, то всплывает на поверхность. Это был какой-то другой мир… Ни грустный, ни веселый… Просто великое умиротворение… Переход за запретную черту.

— Двадцать минут одиннадцатого.

— Что?

Равинель вновь увидел себя в этой плохо освещенной и бедно обставленной комнате, рядом с женщиной в черном пальто, которая вынимала из кармана какой-то пузырек. Люсьена! Мирей! Он глубоко вздохнул и возвратился в реальную жизнь.

— Ну хватит, Фернан! Возьми наконец себя в руки! Давай-ка открой графин.

Она говорит с ним как с ребенком. Именно за это он и любит ее — доктора Люсьену Могар. Какая шальная и неуместная мысль. Доктор Могар — его любовница! Иногда это кажется ему просто невероятным, почти чудовищным. Люсьена вылила содержимое пузырька в графин, поболтала его, чтобы все перемешалось.

— На, понюхай сам. Никакого запаха.

Равинель понюхал. Действительно никакого запаха. Тогда он спросил:

— Ты уверена, что доза не слишком велика?

Люсьена пожала плечами.

— За это я не ручаюсь, если она выпьет весь графин. Думаю, она удовлетворится одним-двумя стаканами. Я знаю, как это действует!.. Можешь мне поверить: она тут же заснет.

— А… при вскрытии не будет никаких следов?..

— Мой бедный Фернан, это ведь не яд, а простое снотворное, которое сразу же усваивается… Ну давай, садись за стол.

— А не рановато ли?

Они одновременно посмотрели на будильник. Двадцать пять минут одиннадцатого. Сейчас парижский поезд проходит сортировочную станцию Гран-Блоттеро. Через пять минут он остановится у перрона нантского вокзала. Мирей ходит быстро. Чтобы дойти сюда, ей понадобится не более двадцати минут. Или чуть меньше, если она сядет на трамвай и доедет до площади Коммерции.

Равинель сел за стол, развернул ветчину. При виде розоватого мяса он испытал приступ тошноты. Люсьена налила вина ему в стакан, огляделась и, кажется, осталась довольна.

— Ну, я пошла… Пора… Не нервничай, веди себя как обычно. Увидишь, все получится, как мы задумали.

Она положила руки на плечи Равинеля, быстро поцеловала его в лоб и уже в дверях еще раз посмотрела на него. С решительным видом Равинель отрезал кусок ветчины и принялся жевать. Он не слышал, как вышла Люсьена, но ощутил, что остался один: наступившая тишина приобрела какой-то особый оттенок. Беспокойство вновь охватило его. Он старался вести себя как обычно — крошил хлеб, отбивал марш кончиком ножа на клеенке, рассеянно просматривал счета:

Спиннинговые катушки «Люксор» (10) — 30 000 фр.

Сапоги болотные, модель «Солонь» (20 пар) — 31 500 фр.

Спиннинги двуручные «Флексор» (6) — 22 300 фр.

Кусок не лез ему в горло. Где-то вдали, вероятно возле Шантене или, может быть, возле Вандейского моста, прогудел поезд. Из-за тумана было сложно определить его местонахождение. Может, сбежать? Но ведь Люсьена явно притаилась где-нибудь на набережной. Да, слишком поздно. Теперь ничто уже не спасет Мирей. Подумать только, все это из-за каких-то двух миллионов! Все для того, чтобы удовлетворить честолюбие Люсьены, которая желает — за его, впрочем, счет — устроиться в Антибе. Все продумано досконально. У нее ум дельца, который можно сравнить с самой совершенной вычислительной машиной. Любой проект в ее голове выстраивается в стройную систему, которая никогда не дает осечки. Она прикрывает глаза и шепчет: «Подожди! Только бы ничего не перепутать!» После этого система приходит в действие, и ответ, четкий и точный, не заставляет себя ждать. Что же касается его самого, то он вечно путается в счетах, ему приходится часами перебирать бумаги, чтобы разобраться, кто заказывал патроны, а кто — японские бамбуковые удилища. Ему осточертела эта работа. Зато в Антибе…

Равинель пристально смотрел на сверкающий графин. Лежащий за графином кусочек хлеба представлялся ему губкой… Антиб! Шикарный магазин… В витрине — духовые ружья для подводной охоты, очки, маски для подводного плавания, легководолазные костюмы… Богатая клиентура… Берег моря, солнце… Все просто, легко, ни о чем не надо думать, никого не надо обманывать. И не видеть больше этих проклятых туманов Луары, Вилены… Закончится наконец эта игра в туман! Он станет другим человеком. Люсьена обещала ему это. Будущее представляется в самом радужном свете. Равинель уже видит себя в шикарных фланелевых брюках и рубашке от Лакоста. Загорелый, привлекающий к себе взгляды…

Поезд прогудел чуть ли не под самым окном. Равинель потер глаза, встал, приподнял край шторы. Вероятнее всего, это поезд Париж — Кемпер, который после пятиминутной стоянки отправился в Редон. Мирей приехала в одном из этих ярко освещенных вагонов, свет от которых бежал за уходящим поездом в виде светлых квадратов. Перед его глазами проплывали пустые купе с зеркалами и фотографиями над диванами. Вот купе, забитые моряками, которые что-то едят. Почти нереальные картины, не имеющие никакого отношения к Мирей, пробегали перед его глазами. В последнем купе спал какой-то мужчина, накрыв лицо газетой. Хвостовые огни поезда растаяли в темноте, и Равинель вдруг ощутил, что музыка на борту «Смолена» смолкла. Иллюминаторов тоже не было видно. Он подумал, что Мирей где-нибудь неподалеку; одна на пустынной улице, она быстро шагает на своих каблучках-шпильках. Может быть, она взяла с собой револьвер, который он всегда оставлял ей, уезжая по делам? Но она же не умеет им пользоваться. Да и вряд ли ей придется им воспользоваться. Равинель взял графин за горлышко, поднял, посмотрел на свет. Вода абсолютно прозрачна, снотворное не дало никакого осадка. Он смочил палец, попробовал на язык. Есть какой-то легкий, почти незаметный привкус… Но если не знать, то вряд ли его почувствуешь.

Без двадцати одиннадцать. Равинель буквально заставил себя проглотить несколько кусочков ветчины. Он боялся даже пошевелиться. Мирей должна увидеть его таким — одиноким, мрачным, усталым, ужинающим наспех на уголке стола.

Внезапно он услышал ее шаги на тротуаре. Ошибиться он не мог. Походка у нее была почти бесшумная, но он распознал бы ее шаги среди тысячи других: мелкие порывистые шажки, стесненные узкой юбкой. Раздался легкий скрип калитки, и вновь все стихло. Мирей прошла по палисаднику на цыпочках, осторожно повернула ручку двери. Равинель забыл о еде. Потом взял еще кусочек ветчины. Он сидел на стуле как-то боком. Дверь за спиной внушала ему страх. Мирей уже, конечно, стоит за этой дверью, приложив к ней ухо и прислушиваясь. Равинель кашлянул, звякнул горлышком бутылки о край стакана, зашуршал бумагами. Может быть, она ожидает услышать звуки поцелуев?.. Вдруг дверь распахнулась. Он обернулся.

— Ты?!

В своем распахнутом пальто, под которым виднелся строгий костюм цвета морской волны, она походила на мальчика. Под мышкой у нее была зажата большая черная сумка с вензелем «М. Р.». В своих тонких пальцах она нервно мяла перчатки. Она смотрела не на мужа, а на буфет, на стулья, на закрытое окно. Затем она перевела взгляд на стол: апельсин на коробке с сыром, графин… Сделав пару шагов, она откинула вуаль, серебрившуюся от капелек дождя, и резко спросила:

— Где она? Говори, где она?

Равинель, ошеломленный, медленно поднялся.

— О ком ты говоришь?

— Об этой женщине… Мне все известно… Не стоит лгать!

Он машинально пододвинул ей стул и, ссутулясь, приняв удивленный вид и недоуменно разведя руки, спросил:

— Мирей, дорогая… Что с тобой? Что все это значит?

Она буквально рухнула на стул, уронила голову на сложенные на столе руки — при этом ее светлые волосы упали на тарелку с ветчиной — и разразилась рыданиями.

Совершенно обескураженный и искренне потрясенный, Равинель принялся утешать ее, похлопывая по плечу.

— Ну будет, будет тебе… Да успокойся же! Что это еще за история с какой-то женщиной? Неужели ты думаешь, что я тебе изменяю? Глупышка! Ну иди, посмотри сама… Да, я на этом настаиваю. А потом ты мне все объяснишь.

Подняв ее со стула, придерживая за талию, он повел ее за собой. Склонив голову ему на грудь, Мирей продолжала плакать.

— Ты можешь все осмотреть. Не бойся. Пойдем.

Он толкнул ногой дверь в спальню, нащупал выключатель, включил свет. Говорил он громко, ворчливо, как старый добрый друг.

— Узнаешь эту комнату, а?.. Здесь только кровать и шкаф… И никого ни в кровати, ни в шкафу… Принюхайся!.. Ну что? Пахнет только табаком, поскольку я люблю выкурить трубочку перед сном… Духами не пахнет, верно? Пойдем теперь в ванную… Если хочешь, осмотри и кухню… Мне нечего скрывать…

Шутки ради он открыл даже кухонный шкаф. Мирей вытерла глаза и постаралась улыбнуться. Он повернул ее к себе и прошептал ей на ухо:

— Ну что, убедилась, малышка? Мне даже нравится, что ты меня ревнуешь… Но проделать из-за этого такой путь, да еще в ноябре… Что же тебе наговорили обо мне?

Они вернулись в столовую.

— Черт возьми! Мы же забыли осмотреть гараж!

— Не надо так шутить, — пробормотала Мирей и чуть было не разрыдалась снова.

— Тогда давай! Выкладывай всю историю… Садись в кресло, а я пока включу калорифер… Ты не очень устала?.. Вижу, вижу, ты буквально валишься с ног! Устраивайся поудобнее.

Он придвинул обогреватель к ногам жены, снял с нее шляпку и примостился на подлокотнике кресла.

— Не иначе как анонимка, да?

— Если бы анонимка… Мне написала сама Люсьена.

— Люсьена?.. А письмо у тебя с собой?

— Конечно!

Она открыла сумку, вынула конверт. Он буквально вырвал его у нее из рук.

— Да, это ее почерк. Ну это уж слишком!

— Она даже не постыдилась подписаться.

Он сделал вид, что читает письмо. На самом деле он знал наизусть эти три страницы, которые Люсьена написала в его присутствии не далее как позавчера:

«…каждый вечер он встречается с рыженькой машинисткой, которая работает в банке «Лионский кредит». Я долго не решалась открыть вам глаза, но…»

Равинель заходил по комнате, сжимая кулаки.

— Совершенно немыслимо! Люсьена совсем чокнулась…

Как бы машинально он сунул письмо в карман и посмотрел на часы.

— Пожалуй, уже поздновато… И потом, сегодня среда, и у нее, должно быть, дежурство в больнице… Жаль! Мы могли бы сразу же разобраться в этой дурацкой истории… Ну ничего, подождем.

Он вдруг остановился и недоуменно развел руками:

— И эта женщина считалась нашим другом… Мы принимали ее как члена нашей семьи… Почему, ну почему она это сделала?

Он налил себе вина и выпил одним глотком.

— Ты, может быть, съешь чего-нибудь? Если Люсьена такое отмочила, это еще не повод, чтобы…

— Нет, спасибо, я ничего не хочу.

— Тогда глоток вина?

— Нет. Дай мне стакан воды.

— Ну, как хочешь.

Твердой рукой он взял графин, налил стакан и поставил его перед Мирей.

— А не думаешь ли ты, что кто-то подделал ее почерк и подпись?

— Глупости! Я ее слишком хорошо знаю… И потом, эта бумага! Письмо, несомненно, было отправлено отсюда. Посмотри на почтовый штемпель: Нант… Отправлено вчера. Я получила его вечерней почтой, в четыре часа. Подумать только, какой ужас!

Вытерев щеки носовым платком, она потянулась к стакану.

— Знаешь, я не раздумывала ни минуты.

— В этом ты вся, мне это известно.

Равинель нежно погладил ее по голове.

— А может, Люсьена просто завидует нам, — шепнул он. — Она видит, как мы дружны… Есть ведь люди, которым невыносимо смотреть на счастье других… Но можем ли мы знать, что у нее на уме?.. Ведь три года тому назад она так заботливо выхаживала тебя… Нет, она была так нам предана. Можно даже сказать, что она тебя вытащила с того света, не так ли? Ты ведь была тогда совсем плоха… Но, в конце концов, спасать людей — это ее профессия… А может, у нее просто легкая рука?.. От тифа ведь не обязательно умирают.

— Да, но вспомни, как она была добра ко мне… Она даже велела отвезти меня в Париж на машине, принадлежащей больнице.

— Да, конечно! Но кто может сказать, что она уже тогда не замышляла встать между нами?.. Ведь теперь, когда я об этом думаю… Она даже заигрывала со мной. Я удивлялся, что она так часто встречалась мне. Скажи-ка, Мирей, а что, если она влюблена в меня?

Впервые за весь вечер лицо Мирей осветилось улыбкой.

— Влюблена? — сказала она. — В тебя? Ну ты и выдумал!

Она выпила воду мелкими глотками, поставила пустой стакан и, увидев, что Равинель вдруг побледнел, а глаза его как-то странно заблестели, взяла его за руку и добавила:

— Не сердись, дорогой! Я ведь сказала это специально, чтобы позлить тебя… Теперь мы квиты!