Вийори был толст, обтирал шею желтым носовым платком, барабанил левой рукой по мраморной крышке стола.

— Для самоубийства были какие-то причины? — осведомился он.

Одетта, прежде чем пригубить, недоверчиво понюхала аперитив.

— Никаких, — отрезала она.

— Впервые слышу о таком необыкновенном самоубийстве, — вновь заговорил Вийори. — Повеситься на ходу в тряском фургоне, где тебя бросает из стороны в сторону… Да-а, нужно на самом деле очень хотеть умереть.

— Наверное, она очень и хотела, — процедила Одетта.

Вийори повернулся к Дутру и, ткнув пальцем сперва в Одетту, потом в него, спросил:

— А между вами не было…

— Ничего, — отрезала Одетта.

— Да, конечно, — согласился Вийори, — меня это не касается.

Он отпил глоток перно, задержал его во рту, переводя глаза с Одетты на Дутра, потом медленно проглотил и облизнулся.

— Я сказал, что это меня не касается, но сказал из вежливости. Потому что самоубийство очень повредит нашим делам, не так ли?

— Так, знаю, — сказала Одетта.

— Знаете! А я сомневаюсь, отдаете ли вы себе отчет в сложившейся ситуации?

Он доверительно наклонился над столиком, и сладковатый запах перно стал чувствоваться сильнее.

— Я читал газеты, — шепнул он. — Расследование закончено. Хорошо. Все выяснено, тем лучше для вас. Но если я звоню кому-нибудь из директоров курзалов и называю ваше имя, что они мне отвечают? А? Семейство Альберто? Девушка, покончившая с собой? Нет, спасибо.

Он поднял жирную ладонь с отчетливой сеткой линий.

— Я, разумеется, настаиваю. Вы меня знаете. И меня слушают, потому что как-никак, — он принужденно усмехнулся, — к моему мнению все-таки немного прислушиваются. Но предлагают смехотворную плату.

Он откинулся на плетеную спинку кресла, закинул ногу на ногу, так что стала видна голая щиколотка, и прибавил с грустным видом:

— Что поделаешь… Придется соглашаться… У вас неважная ситуация. Что умеет делать мальчик?

— Все, — ответила Одетта.

Вийори расхохотался сытым добродушным смехом.

— Конечно, все. Крутит все что может, да? Карты, шарики, кости, цветы. Я все знаю наизусть.

Дутр смотрел на длинные американские автомобили, стоящие возле кафе. Одетта пила маленькими глоточками аперитив.

— Ваш реквизит? — спросил Вийори.

— Мы его оставили.

— У меня есть покупатель, — предложил Вийори.

— Не продаем.

— Покупает все — и фургоны и реквизит.

— Кто?

— Имя вам ничего не скажет. Речь идет о маленьком итальянском цирке. У вас два автомобиля и три прицепа… все не первой молодости. Миллион восемьсот.

Одетта подозвала официанта.

— Ни за что в жизни! — воспротивился Вийори. — Я плачу… Подумайте. Все равно вам придется их продавать. В этом сезоне вы их выгодно не продадите. Хотите — два миллиона, и я найду вам ангажемент.

— Я хочу оставить себе «бьюик» и мой фургон, — спокойно сказала Одетта. — Остальное можете забрать за полтора миллиона.

— Ну, мы еще поговорим, — добродушно пообещал импресарио.

Он сосчитал сдачу, пересчитал еще раз, допил остаток ликера и по очереди протянул руку Дутру и Одетте.

— Встретимся здесь же дня через три-четыре — может, у меня будут для вас какие-то новости, но обещать не могу.

С удивительной ловкостью он проскользнул между столами и уселся в маленькую «симку».

— Подонок, — проворчала Одетта, — Официант! Еще рюмочку ликера! Послушай, Пьер, если ты так и будешь молчать, я немедленно возвращаюсь в гостиницу.

— А что я должен говорить?

— Он же душит нас, он выворачивает нам карманы, а тебе хоть бы что! Два миллиона!

Дутр медленно повернулся к ней.

— Сколько времени можно прожить на два миллиона?

— Откуда я знаю? — буркнула Одетта. — Когда начинаешь тратить сбережения, они мигом кончаются.

Она резким движением опрокинула рюмку, подчеркивая свое возмущение. Дутр протянул ей сигареты.

— «Голуаз», — усмехнулся он.

Одетта оттолкнула руку Пьера с протянутыми сигаретами, вытащила из сумки конверт и принялась за подсчеты, потом разорвала конверт в мелкие клочки и застыла с потерянным лицом.

— Самое обидное, — сказала она наконец, — что он сосчитал правильно.

И процедила сквозь зубы:

— Будь я хотя бы одна…

— Повтори, — попросил Дутр.

— Что именно?

— То, что сказала только что.

Они злобно смотрели друг на друга. Но Дутр, внезапно почувствовав усталость, сложил на столе руки.

— Впрочем, я знаю… — начал он.

— Помолчи, — прервала его Одетта. — Я просто опять начну работать, вот и все.

И она начала работать в тот же день. Дутр слышал, как Одетта с кряхтеньем разминает в соседней комнате заплывшие жиром суставы. Порой слышались глухие удары в пол. «Ничего у нее не получится», — подумал Дутр. Он открыл окно и наклонился, глядя на узкую и тихую провинциальную улочку. Зрелище было столь гнетущее, что он, предпочтя слушать глухую возню в соседней комнате, прикрыл окно и принялся ходить между шкафом и кроватью.

— Работай и ты, — крикнула ему Одетта.

— Работаю, — отозвался он.

Обычно, стоило ему задуматься, как перед ним начинали мелькать разные картинки. Те, что мелькали теперь, пугали его до крайности. «Мы с ней вместе… и на сколько же лет?» Одетта в соседней комнате тяжело дышала, с трудом переводя дух. Дутр уселся на кровать, и вдруг в комнате появились обе девушки. Ощущение присутствия было и отчетливым, и размытым, чуть менее живым, чем когда-то. Дутр сгорбившись уставился в стену и сквозь нее видел череду лиц, а еще дальше, в глубине, — хлопающие руки. Он поклонился. И крепко сжал запястье своей партнерши. Он чувствовал ее тонкое запястье с вибрирующей, словно на грифе скрипки, жилкой. Потом заметил красноватые обои. Свою пустую руку. И одиночество. Он один. Один с Одеттой, разумеется. Дутр подбросил свой доллар, полюбовался орлом, который больше походил на стервятника, и с любопытством подумал, какое отношение может иметь этот пернатый хищник к женщине, сулящей свободу на оборотной стороне? Разве рабы не остаются навечно рабами? Можно ли освободиться от муки, что выедает сердце? Сбежать… Сбежать… Но куда?.. Он встал и пошел к Одетте.

— Мог бы и постучать.

— Да ладно тебе.

Она подпоясала халат и причесалась.

— Дай мне сигарету… Знаешь, если я сброшу десять кило… От десяти лишних кило я кажусь такой нескладной. Я была просто идиоткой, когда позволила себе распуститься. Да скажи же ты хоть слово, Бога ради! Не сиди как истукан!

— Я всерьез хотел бы стать истуканом, — ответил Дутр.

Одетта положила руку ему на плечо.

— Неужели ты так несчастлив? Может, я тебе докучаю? Конечно, я старая, страшная, но знаешь, Пьер… несмотря на все, что с нами случилось, я рада, что ты у меня есть, рада быть с тобой… Поутру могло показаться, будто я жалею, что не одна… Это неправда. Я ни о чем не жалею. И обещаю тебе, что мы выберемся. Я привыкла.

Она медленно и ласково погладила Пьера по затылку.

— До чего же ты напряжен! Как насторожен! Я тебе не враг, Пьер… Ну что ты молчишь?

Одетта отошла и смотрела на него полуприкрыв глаза, выпуская сигаретный дым в сторону.

— Я всегда забываю, что ты — его сын, — прошептала она. — Бывали дни, когда мне хотелось, чтобы он поколотил меня или даже убил. А он? Он смотрел чуть свысока, вот как ты сейчас. Мужчины всегда напускают на себя такой вид… Ну давай, давай! Допрашивай меня!

Дутр вышел. Но как только он оказался на улице, ему захотелось вернуться. Он не знал, куда девать невыносимую тоску, от которой сгибалась спина, словно от тяжкого груза. Рядом с Одеттой он задыхался. Вдалеке от нее чувствовал себя потерянным. Он долго бродил по улицам среди дешевых гостиниц. Он еще не стал нищим, но приготовился про себя к тому, чтобы обжить нищету. Попробовал представить себе, о чем думает человек, который подошел к самому краю. Страшно ему не было. Напротив, освобождение казалось привлекательным — бедность, отсутствие всего… можно дойти до точки и потерять даже имя! С самого начала, сквозь призрачное процветание в Брюсселе и в Париже, он не переставал словно канатоходец двигаться куда-то — но куда? Судить еще рано. Но события верно служат этому пути. Смерть Хильды… Он вернулся в гостиницу. Одетта по-прежнему сидела в халате и прикидывала программу. Она обернулась:

— Ты хочешь меня о чем-то спросить?

— Да нет, — ответил он подавленно.

Издали он прочитал перечень номеров, выбранных Одеттой.

— Ты настаиваешь на трюке с корзинами, — заворчал он.

— Да, настаиваю, настаиваю! — мужским басом подтвердила Одетта. — Отыгрываться нужно на том, что знаешь, так ведь? Раз ты пришел, мы порепетируем чтение мыслей…

Они работали до вечера, потом пообедали в маленьком ресторанчике, где было так шумно, что в беседе не было никакой необходимости. Одетта мало ела, много пила, в основном коньяк. Возвращались они пустынными улицами, где под ногами шуршали первые сухие листья.

— Возьми меня под руку, — попросила Одетта.

Пройдя несколько шагов, она остановилась, словно у нее не было сил идти дальше.

— Нам так не хватает Владимира, милый мой Пьер. Я все думаю, почему он нас бросил?

Дутр резко отстранил ее, но она уцепилась за него, и они продолжали идти рядом и молчали. Первым заговорил Дутр:

— Он бросил нас, потому что был убежден, что обеих девушек убили. Ты знаешь это не хуже меня.

— Он мог бы подождать.

— Чего? Он уже насмотрелся и на фокусы, и на волшебные веревки…

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что сказал.

Они подошли к гостинице.

— Спокойной ночи, — сказал Пьер, — я еще пройдусь, подышу воздухом.

Одетта провожала его глазами, пока он не скрылся из вида, потом стала подниматься по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

С утра Одетта получила весточку от Вийори. Пьер, который тренировался с карточной колодой, подошел поближе:

— Нашел он что-то?

— Как же! Теперь он будет тянуть до тех пор, пока я не соглашусь на его предложение. Но пусть не думает, что это способ меня уломать. Работай. Я вернусь через час.

Она надела свой черный костюм, драгоценности, черный ток и посмотрелась в зеркало.

— Бедняжка, — пробормотала она. — Пора тебе все-таки в тираж!

Дутр рассеянно тасовал в воздухе колоду, прятал трефового туза, жонглировал картами. Одетта приостановилась на пороге и еще раз взглянула на Пьера — утонченного, изящного, легкого и молчаливого.

— Знаешь, — сказала она, — он считает, что мне конец. Все так считают. Кроме шуток.

Дверь хлопнула. Дутр пожал плечами, не переставая тасовать в воздухе колоду. Пока еще он любит работать с картами. Но кто знает, надолго ли? Он начинал снова и снова, отрабатывая трудный трюк. Потом взялся за шарики, проверяя себя перед зеркалом: красный, белый, черный. Вспомнил Грету и уронил шарики. Они покатились к кровати, мягко стукнулись и побежали к окну. Дутр стоял понурившись и не шевелился. Он ждал, когда боль отпустит, и губы его болезненно кривились. Две-три минуты, и все пройдет. Он уже привык. Девушка появлялась отчетливо, как на фотографии. Но точно ли Грета? Или все-таки Хильда? В любом случае — Она. Потом лицо словно бы подергивалось пеленой, расплывалось. Когда оно готово было уже исчезнуть, нужно было задержать дыхание. В глубине живота что-то медленно скручивалось, потом рвалось. Дутр приоткрыл рот, едва удерживая стон боли. Наконец-то… Отпустило… Он подобрал шарики и, чувствуя внутри пустоту, принялся прятать их и показывать: красный, белый, черный… быстрее, еще быстрее. Лучше проделывать этот фокус невозможно. Головокружительное горькое наслаждение быть автоматом! Дутр замер. Автомат… Он посмотрел на себя в зеркало, сделал неподвижное лицо, растопырил руки, подражая бесчувственной любезности манекенов из витрин магазинов готового платья, растянул губы в искусственной улыбке и стал поворачивать голову короткими отрывистыми движениями, подражая механическим игрушкам. Нет, не так. Видно, что живой. Дутр порылся в шкафу Одетты, извлек все тюбики, все коробочки с гримом. Гипсово-белым — лицо, розовым — щеки, голубым обвести глаза, брильянтином смазать волосы… Он лихорадочно трудился над своим лицом — лицом, которое никогда не любил, — и превращал его теперь в холодный раскрашенный фарфор. Результат ему не понравился. Эскиз, предварительный набросок, но малютка Дутр исчез. Из зеркала ему улыбалась фикция без прошлого, без места в обществе, без ненависти, без любви… Он приподнял руки и слегка оттопырил мизинцы. В следующий раз он загримирует и руки. Потом стал опять поворачивать голову, думая об одном: он — хрупкое соединение колесиков, пружинок, пластинок, винтиков. Дело пошло на лад. Дутр сосчитал про себя до пяти и еще чуть-чуть повернул голову, колесико повернулось на один зубчик, еще поворот зубчатого колесика — и еще немного повернулась голова… Ему подумалось, что после каждого подергивания нужно хлопать глазами… Игра заворожила его. Наконец он сел, усталый донельзя, но счастливый. Стер грим. Прошел час. Вот-вот вернется Одетта. И она вернулась. Вошла и удивленно подняв брови посмотрела на Пьера.

— Что это с тобой?

— Ничего. Кое-что придумал. А что у тебя?

— Он сдался. Мы получили ангажемент. Ничего особенного, но все-таки: неделя в одном месте, неделя в другом. Поторапливайся. Мы уезжаем.

— Куда?

— В Монлюсон. Кинозал «Рекс».

Они выступали на следующий вечер, и их не так уж плохо принимали. Одетта радовалась своему возвращению на сцену и не скрывала радости. Она повела Пьера в лучший ресторан.

— Конечно, я потолстею, но такое дело нужно вспрыснуть! Улыбнись, Пьер, голубчик! У тебя всегда такой отсутствующий вид. Ты что, не рад?

— Рад.

— Чего ты опасаешься? Да с первого взгляда видно, что я твоя матушка.

Одетта взяла его за руку. Дутр убрал руку. Но Одетта не обиделась. Она была так счастлива…

— Если нас будут хорошо принимать, цена у нас поднимется. Мы имеем цену, как любой товар. А когда курс поднимается…

Дутр ел, уставившись в тарелку. Мысленно он работал над своим номером. Он наверняка сможет работать с шариками, монетами, платками, сохраняя тело неподвижным, но это будет невероятно трудно. Плавно двигаться он не должен, каждое движение теперь будет непрерывной чередой мелких отрывистых подергиваний. Интереснее всего будет работать с теми трюками, которые требуют наибольшей гибкости и предельной свободы движений. Фокусник— автомат — такого еще никто не видел!

— Неужели ты не проголодался?

— Ты что-то спросила?

— Спросила, почему ты не ешь?

— Ем.

Радость Одетты мало-помалу угасла. Она подозрительно вглядывалась в лицо Пьера.

— О чем ты думаешь?

Дутр поднял голову и улыбнулся одними губами искусственной неживой улыбкой, какой улыбался в зеркало. Глаза у него остались пустыми, неподвижными и глядели неведомо в какую даль. Одетта вздрогнула.

— Прекрати сейчас же! Прошу тебя! У тебя вид идиота, когда ты так омерзительно скалишься.

Пьер опустил глаза, втайне необыкновенно довольный. Вперед! Еще усилие, и он ускользнет ото всех. Чего-чего, а терпения у него всегда хватало. Стоило Одетте уйти или ему остаться одному в комнате, как он становился перед зеркалом и отрабатывал каждое движение глаз, тренировал каждый мускул лица. Работать над выражением глаз можно где угодно. Глаза должны утратить всякое выражение и стать блестящей стеклянной поверхностью, не замутненной ни единой мыслью. У Дутра есть образец. Достаточно вспомнить сестричек и мысленно посмотреть им в глаза. Дутр вспоминал одну или другую, и эту — всегда одну и ту же — помещал перед собой. Легкая боль в солнечном сплетении мгновенно помогала ему найти правильную позу: голова клонилась к правому плечу, взгляд стекленел. Поначалу было тяжело долго сохранять неподвижность. Тело протестовало. Сводило мускулы, ползли по спине мурашки. У Дутра возникало непреодолимое желание следить глазами за солнечным зайчиком, пылинкой. Ему предстояло научиться сводить на нет жизнь всех своих нервов и мускулов, о которых он и не подозревал и которые втайне бунтовали против насилия, привыкнув к свободной телесной жизни. Но его воля неведомыми путями добиралась до бунтовщиков и железной хваткой подавляла сопротивление. Вскоре он стал видеть в зеркале безликое, бесцветное существо и сам не узнавал его, поскольку оно никем и не было.

После Монлюсона они отправились в Тур, потом в Орлеан. Концы с концами кое-как сводили. Одетта худела, но худела от горя.

— Разве я не делаю все, что могу? — спрашивала она.

Дутр молчал. Собственно, он ее и не слышал, храня про себя все свои достижения. Пришел день, и он смог стоять с открытыми глазами на сквозняке, кисти его рук обрели однажды жесткую подвижность инструментов, управляемых на расстоянии, и наконец настал час, когда он смог оставить человеческую жизнь и погрузиться в волшебный сон механизма. Какая чудесная игра! Стоит приказать, и его не станет. Прощай, малютка Дутр! Его не будет больше нигде. Он станет невидимым и вездесущим, потому что манекен превратится для него в пункт наблюдения и он сможет видеть все, слышать все. Дутр чувствовал, что скоро сделается ловушкой, куда будут попадать чужие взгляды, что вокруг него возникнет зона торможения и люди, попав в нее, уже не смогут скрывать своих маний, навязчивых идей, тревог. Вот уже и Одетта…

— Ты не заболел? — спросила Одетта.

— Заболел? Нет.

— Значит, скучаешь.

— Мне некогда скучать.

Одетта наблюдала за ним с недоумением. Он всегда был замкнут, всегда щепетилен, но никогда до такой степени, как сейчас. С другой стороны, работал он упорно и тщательно, с ловкостью и виртуозностью, достойных самого большого успеха. И успех мало-помалу возвращался к ним. Они поехали в Лион. Газета «Прогресс» опубликовала заметку: «Бесстрастный маг-волшебник», хваля Дутра за безразличие и отстраненность. После газетного отзыва Дутр перестал кланяться публике. Раздавались аплодисменты, а он прислонялся плечом к стойке кулис и подкидывал свой доллар, не считая больше нужным скрывать свое отвращение.

— Свой стиль ты нашел, — с горечью признала Одетта. — Но стиль у тебя опасный.

Одетта сочла, что он нашел стиль. Она не поняла, что Дутр окончательно переселился в свои сновидения. Справа от него стояла Хильда, слева — Грета, два ревнивых стража. С каждым днем он позволял себе на сцене все больше: зевал, прикрывая рот левой рукой, в то время как правая продолжала работать словно бы сама по себе, множа монетки или шарики. Приток публики увеличивался. Вийори пришел посмотреть представление. После спектакля он пригласил их пообедать.

— Должен признать, ваш мальчуган меня поразил, — сказал он Одетте.

— Какой мальчуган? — осведомился Дутр.

— Ты! Ты меня поразил!

— Я не мальчуган и никому не принадлежу, — бесцветным голосом произнес Дутр. — Я попросил бы вас быть более любезным!

Ошеломленный импресарио повернулся к Одетте.

— Вам его подменили? Это кто-то другой, или что-то произошло?

— Кажется, подменили, — вздохнула Одетта.

— Не стоит об этом, — прервал их Дутр. — Мне нужен ангажемент в Париже. В Париже я покажу номер, который поразит вас еще больше.

Вийори собрался возражать и закурил сигару.

— Я сказал, мне нужен Париж, — повторил Дутр. — И больше никаких кинозалов.

— Но позвольте… — начал Вийори.

— Вы вправе согласиться или отказаться, — продолжал Дутр тем же бесцветным голосом. — Для начала я взял бы двадцать тысяч.

Вийори и Одетта смущенно переглянулись. Не слова Дутра изумили их — сам Дутр, почти что нечеловеческая неподвижность лица и глаза, которые в один миг сделались стеклянными, как у чучела волка, например. Дообедали быстро, и Вийори тут же откланялся, пообещав внимательно изучить все возможности. Одетта с Дутром вернулись в гостиницу.

— Ты с ума сошел? — осведомилась Одетта.

— Нам он больше не нужен, — ответил Дутр. — И буду откровенен, ты мне не нужна тоже.

— Как? Ты хочешь меня…

— Ни в коем случае. Просто я стал достаточно самостоятелен, чтобы зарабатывать на жизнь и тебе и себе. Тебе не нужно больше работать. Ты любишь деньги. Я тебе их заработаю.

— Деньги, — с грустью повторила Одетта. — Если я потеряю тебя…

— Пустые слова, — обронил Дутр.

— О каком номере ты упоминал? Может, ты мне его покажешь?

— Покажу, если ты и вправду хочешь посмотреть, — ответил Дутр. — Но учти, ты сама меня попросила.

Он проводил Одетту до ее комнаты.

— Подожди у себя! Я переоденусь. Но предупреждаю, смотреть тебе будет нерадостно.

Одетта поняла, что сына она уже потеряла.