Теперь они ехали по горным дорогам. Дни были трудными, ночи — жуткими. Ехали вдоль неведомых рек, ехали по пустынным плато, и вдруг по каменистому ущелью выезжали на равнину, над которой пламенело солнце, а вдали на горизонте клубились холмы. Останавливаться никому не хотелось. Владимир сидел за рулем без рубашки, тощий и жилистый, похожий на снятого с креста Иисуса, он ехал первым и, увидев впереди мост или островок тени под каштанами, высовывал из окна руку, подняв большой палец, и вторая машина со скрежетом тормозила. Перекусывали наскоро куском мяса на ломте хлеба, не говоря ни слова. Потом отдыхали. Одетта расстегивала молнию на своем комбинезоне — он был ей тесен в груди, — массировала себе колени. Дутр, растянувшись на траве, курил. Грета мечтательно следила за парящим в небе орлом, а Владимир тем временем заливал воду в радиатор и проверял шины. Наконец Владимир свистел в два пальца, и это значило, что привал окончен. Пикап с прицепом и «бьюик» трогались, выстраивались цепочкой и набирали скорость. Облегчение наступало часам к шести, когда тень от склона падала на дорогу. При закатном солнце и думалось легче, а яблочный воздух, который хотелось укусить, ласкал потные лица. Дутр, привалившись к окну, закрывал глаза, изредка бегло взглядывая назад, на фургон с реквизитом, где томилась Грета. Окошки фургона были плотно занавешены. Нет, сбежать она не могла. Останавливались они возле какой-нибудь деревни, покупали хлеб, ветчину, пиво. Владимир ставил фургоны углом. Дутр выпускал на свободу Грету и шел за водой. Звезды загорались в перламутровом небе. Одетта накрывала стол на свежем воздухе, суетилась вокруг плитки. Приближение ночи внушало ей беспокойство. Именно она усаживала после ужина всех в кружок, и сигарета, которой она забывала затягиваться, обжигала ей пальцы. Вот и от фургонов легла легкая тень — значит, где-то за домами встала луна. Владимир отправлялся в свой пикап. Грета молча уходила к себе в прицеп. И мать с сыном оставались одни, в загончике, образованном фургонами. Между ними стоял стол, на столе лежала пачка сигарет и зажигалка. Время от времени они брали по сигарете и снова откидывались на спинку шезлонга, созерцая мерцающие в бескрайнем небе звезды.

— Ты устал, — тихо говорила Одетта. — Иди ложись.

Дутр медленно выпускал дым. Проходило с полчаса, и он предлагал:

— Если хочешь отдохнуть, то…

Одетта делала вид, что не слышит. Трава и холмы светились так волшебно и нежно, что Дутр едва сдерживался, чтобы не застонать. Цикады, казалось, перекликались с разных концов земли. Из-под опущенных ресниц Одетта наблюдала за Пьером, а Пьер, делая вид, что смотрит в сторону, не терял из вида Одетту. Задумчивые, неподвижные, сидели они в своих шезлонгах, а луна тем временем все выше поднималась на небо. Мало-помалу становилось зябко. Сначала зябли руки, потом холод забирался внутрь под кожу, скапливался в груди, в животе, добирался до затылка, леденил ноги и вдруг казалось, что их окатили холодной водой, от которой сводило скулы. Одетта поднималась, потирая руки.

— Не засиживайся слишком поздно, малыш.

Но и сказав, медлила, не уходила, стояла, потом оглядывалась, словно страшилась неведомой опасности. Наконец обеими руками проводила по стриженым волосам, с удрученным видом шла к себе в фургон и, не зажигая света, начинала раздеваться. Дутр выжидал. Он знал, что Одетта следит за ним через приоткрытое окошко. Однако угадывал ту минуту, когда, побежденная усталостью, она все-таки ложилась на свою узкую кушетку. Тогда, скользя тише тени, Дутр обходил лагерь, сжимая руки в карманах в кулаки, хмелея от нестерпимого горя и одиночества. На цыпочках подходил он к двери Греты и запирал ее на ключ. Прислушивался, неслышно обходя прицеп. Иногда, раскинув руки, прижимался к стенке и, приникнув к прогретому дереву, бормотал: «Грета… Грета… Я люблю тебя… Грета… Я больше не могу без тебя… Грета…» Поцелуи, как печати, должны были ограждать пространство, где спала девушка, а Дутр возвращался и снова смотрел на колдовское небо. Где найти ночь, когда ему позволено будет забыться сном и забыть?

На заре Владимир опять нажимал на клаксон…

Фургоны миновали Сен-Флур, спустились в долину Даланьон. Одетта передала руль Дутру, а сама занялась картой.

— Переночуем мы около Иссура, — сказала она. — А завтра к вечеру без всякой гонки будем уже в Виши.

— Ты, кажется, рада?

— Я всегда придумаю, чем себя порадовать.

Одетта надела очки и пальцем по карте показала, какая им предстоит дорога. Владимир устал и на этот раз ехал за «бьюиком». В зеркальце было видно, с какой осторожностью ведет он свой пикап с двумя прицепами.

— Ты не находишь, что она стала… еще страннее? — спросил Дутр.

— Кто? Она?

Одетта большим пальцем показала назад в сторону пикапа с прицепами.

— А кто же? Она, конечно.

— Знаешь, — ответила Одетта, — у меня других забот хватает!

Дорога сузилась, начала петлять, и они замолчали, внимательно следя за поворотами и большим фургоном с реквизитом, который так и норовил заехать за желтую линию. Слева среди огромных валунов, помеченных, как ватерлинией, темной полосой весеннего паводка, бежала река. Одетта отпила несколько глотков кофе прямо из термоса.

— Кофе хочешь?

— Нет, спасибо.

— Мне не терпится повидаться с Вийори.

— Кто это?

— Знакомый, который устроил нам ангажемент в Виши. Проходимец, но со связями. Он тоже должен приехать.

Одетта так решительно подняла очки на лоб, словно приготовилась обсуждать условия нового контракта.

— Этой ночью мне кое-что пришло в голову. Я вспомнила один номер, когда-то я видела его в Берлине. Вполне возможно, что наша дурища нам пригодится.

Дутр втянул голову в плечи и перестроился во второй ряд.

— Послушай…

— Конечно, конечно, — сказала Одетта. — Не стоит ссориться. Но я ее у себя не оставлю, если она и дальше будет бездельничать. Запомни это раз и навсегда.

— Расскажи, что за номер.

— Довольно сложный. Вечером я покажу. А сейчас мне зверски хочется есть. Мы уже пять часов в дороге!

Подъем кончился, фургоны выехали на плоскогорье с торчащими кое-где скалами и полуразрушенными башнями — жалкими остатками городов, крепостей и легендарных замков.

— Едут? — спросила Одетта.

Дутр пригнул голову и сквозь ветровое стекло пикапа увидел Владимира: небрежно выставив локоть в окно, тот с отсутствующим видом вел машину.

— Едут.

Теперь они спускались, дорога опять петляла, и Дутр думал только о скорости и тормозах. Изредка мелькала мысль: «Ну и трясет ее там, должно быть!»

Часы на обочине показывали полдень.

— Сбавь скорость, — попросила Одетта. — Мы поищем, где остановиться. Я больше не могу.

Вдоль дороги здесь росли буки и вязы.

— Останови не доезжая перекрестка, — сказала Одетта.

Две лошади смотрели из-за изгороди, как они подъезжают. Они пугливо попятились, остановились чуть поодаль, и одна из них положила голову на шею другой. Небо было волшебно голубым. В траве виднелись шляпки грибов, Дутр сорвал один, увидел, что мякоть у него розоватая, влажная, нежная, словно приоткрытые губы. Владимир отодвинул шлагбаум, поставил фургоны и взялся за брезентовое ведро. Неподалеку под деревянным мостком бежал ручеек.

— Накрывай на стол, — крикнула Одетта, — а я пойду помою ноги.

Дутр достал из кармана ключ и подкинул на ладони. Никогда еще так остро и так явственно не томила его чувственность, дробясь на тысячу смутных и все-таки телесных ощущений. Никогда еще он не чувствовал такой настоятельной потребности в телесной близости Греты. Он обошел прицеп и сунул ключ в скважину… Одетта и Владимир спустились под мост. Они вернутся минут через десять. Десять минут, чтобы насладиться Гретой. Он вздохнул и открыл дверь.

— Грета!

Дутр вошел. В фургоне с занавешенными окнами было темно, но Дутр знал в нем все закоулки. Изменившимся голосом — который, собственно, был уже не голосом Дутра, а голосом воспаленной крови, глубинных недр — он позвал:

— Грета!

И тут же увидел ее.

— Нет!.. Нет!.. Нет!..

Он протянул руки и ощутил леденящий холод мертвого тела. Дутра начала бить дрожь.

Одетта, сложив руки ковшиком, плескала себе в лицо речной водой.

— Ох, с каким наслаждением мы сейчас искупаемся, — кричала она, — Тебе не хочется влезть в водичку голышом, а, Влади? Мне так очень хочется.

Одетта сбросила босоножки, закатала брюки и влезла в ручей, где мельтешили мелкие рыбешки. Владимир набрал воды в ведра и стал подниматься по откосу.

— Одно оставь мне! — крикнула Одетта.

В глубине души она ничего не имела против бродячей жизни, стоянок где придется, нежданных встреч с водой, травой, сеном, влажной землей. Она не отказалась бы быть старой цыганкой с индийским профилем, которая покуривает глиняную трубочку возле костра. Но у нее — Пьер. Она выбралась на берег, взяла ведро и вместе с его тяжестью взяла на себя привычный груз каждодневного беспокойства. Одетта ускорила шаг. Пьер, конечно же, не вытащил еще складного столика. Даже багажника, наверное, не открыл!

— Пьер!

Он не ответил. Одетта поставила ведро и кинулась к прицепу.

— Выходи сейчас же! — закричала она. — Хватит с меня этого безобразия!

А потом, приоткрыв рот, вцепилась в перила и медленно согнулась, ловя воздух. Пьер лежал в обмороке, а возле него вытянувшись лежала на спине Грета с захлестнутой вокруг шеи веревкой. Одетта чуть было не завыла как собака над покойником. Но тут же она, несмотря на тошноту, которая подкатывала к горлу, справилась с собой и побежала звать Владимира.

— Живее! На помощь… Грета умерла!

Они вдвоем склонились над лежащими в фургоне. Владимир прикасался к Грете и к Пьеру с нежностью и жалостью, от которых становилось не по себе.

— Грета… умерла довольно давно, — прошептал он.

— То есть?

Владимир поднял руку девушки и показал на скрюченные пальцы.

— Много часов назад.

— Как это может быть? — возразила Одетта. — Она же сама вошла в прицеп. Мы с тобой видели, как она вошла. Пьер ее запер. Ехали мы без остановок. К тому же ты ехал позади нас. Так как же?

— Много часов.

Владимир пригнулся, закинул руки Дутра себе за плечо, напружинился, приподнял Пьера и взвалил его себе на спину. Он отнес его на лужок и положил на траву. Одетта принесла ведро с водой, они умыли его, и Дутр приоткрыл мутные глаза. Через несколько секунд глаза прояснились, и в них вместе с сознанием появилась боль. Дутр сжался в комок и зашелся от рыданий, он мотал головой и судорожно повторял:

— Нет!.. нет!.. нет!..

Владимир попятился и потянул за собой Одетту.

— Пойдем, — сказал он. — Скоро он будет рад жизни.

Никогда еще Владимир не произносил такой длинной фразы, и Одетта с удивлением на него посмотрела. К изгороди подошли лошади. Владимир крикнул им какие-то странные слова, перегородил путь рукой, и они, заржав, убежали. Свидетелей больше не было. Одетта размышляла.

— Как в прошлый раз не получится, — сказала она. — Аннегре знают все. Утаить ее смерть мы не можем. Но если полиция найдет ее в таком виде…

Одетта поднялась в фургон. Грета лежала на том же самом месте, где лежала Хильда. И была точь-в-точь похожа на нее. Веревка точно так же обвивала ее шею. И рот у нее был так же приоткрыт — наверное, ей тоже хотелось крикнуть. Картина до того болезненно действовала на нервы, что Владимир никак не решался подойти к покойнице.

— Влади! — позвала шепотом Одетта. — Сними с нее веревку. Я от нее с ума сойду.

Владимир впрыгнул в фургон и занялся веревкой. Дутр лежал ничком, царапал ногтями землю, и плечи у него вздрагивали. Одетта подняла глаза к потолку фургона. Чего-чего, а крюков тут хватало.

— Снял?

— Снял, — ответил Владимир.

— Хорошо. А теперь послушай меня…

Она взвесила еще раз все «за» и «против», а когда обернулась, увидела, что Владимир неотрывно смотрит на нее своими бледно-голубыми глазами.

— Ты сделаешь скользящую петлю, и мы подвесим ее, понимаешь? Никто не должен сомневаться, что она покончила с собой. А иначе…

Губы Владимира искривила брезгливая гримаса.

— Мне тоже не нравится, — сказала Одетта, — но другого выхода нет.

Владимир вдруг опустился на колени. Левый глаз у него дергался, он бормотал:

— Владимир, он преданный… но такое… война кончилась… Хватит! Хватит!

Одетта стиснула руки.

— Ладно… Спускайся!.. Иди займись Пьером. Ему не надо сюда входить.

Одетта закрыла дверь, приоткрыла окно. Потом, закусив губу и нахмурившись, влезла на табурет, который стоял возле Греты, привязала к крюку веревку и, отмерив необходимую длину, ловко сделала скользящую петлю. Сил у нее было довольно. А Грета оказалась легче перышка. Одетта взяла ее под мышки, взгромоздилась на табурет, просунула голову покойницы в петлю и осторожно отпустила ее. Грета закачалась в воздухе. Одетта опрокинула табурет. Она была вся мокрая от пота. Но мизансцена удалась. В глубине фургона послышалось тихое воркованье.

Одетта вздрогнула.

— Дуры! — прошипела она и вытерла липкие руки о кофту.

Веревка крутилась, Одетта видела то синее лицо, то хрупкий затылок с темным рубцом веревки. Ноги Греты в черных балетках казались еще живыми. Одетта попятилась и нащупала рукой дверную задвижку. Снаружи она, не узнавая, недоуменно смотрела на вьющееся шоссе, машины, цветущий луг, по которому неуверенно шел Пьер, поддерживаемый Владимиром. Но жизнь мощным толчком разогнала кровь по жилам Одетты. Она посмотрела на Пьера, хрупкого, почти уже невесомого от горя. «Я его спасу», — подумала Одетта и твердым шагом сошла с лестницы.

Дутр, без кровинки в лице, привалившись к Владимиру, ждал ее.

— Неужели решилась? — спросил он шепотом.

— Неужели ты предпочел бы следствие? — ответила вопросом на вопрос Одетта. — И куда бы оно нас привело?

— А так что?

— Так мы в безопасности… Поехали!

Теперь настала очередь Владимира изумиться.

— Мы едем?

— Разумеется. До первого городишки, а там пусть полиция разбирается. Не здесь же ее ждать.

— Плохо, — сказал Владимир.

Он сел за руль пикапа и пропустил Одетту на шоссе первой. Дутр сидел рядом с матерью и чувствовал, что сейчас умрет. Каждый ухаб был для него пыткой. Он сразу же увидел внутренность фургона, раскачивающееся тело, веревку, которая закручивается на поворотах, а потом видел переполненный зал, аплодирующую публику, вызовы… Liebe… Слово невыносимо. Жизнь невыносима. Ему суждено остаться малюткой Дутром, сыном фокусника-обманщика. Одетта закурила. Она ловко вела машину, и лицо ее, неподвижное и бесстрастное, казалось каменным. Она только однажды открыла рот, чтобы сказать Дутру:

— Смотри хорошенько. Над полицейским участком обычно висит флаг.

Фургоны проезжали через деревеньки, и ребятишки, радостно размахивая руками, долго бежали за ними следом, чтобы наглядеться на большие блестящие машины. «Семейство Альберто». Долина расширилась. Им навстречу проехали несколько грузовиков, и водители весело улыбнулись им с высоты своих кабин. У железной дороги сбился в кучу маленький терракотово-коричневый городок. Грете недолго осталось мучиться. Дутр закрыл глаза и вышел из игры. Одетта сама справится. Он не шевельнулся, когда машина остановилась. Не шевельнулся и тогда, когда послышались голоса и шаги направились к прицепу. Одетта объяснила с удивительным хладнокровием:

— Мы обнаружили ее минут десять назад. Собрались сделать привал… Когда я увидела ее, бедняжку, ничего трогать не стала, привезла прямо сюда.

Фургон вздрогнул от чужих тяжелых шагов. Дутр не шевелился. Одетта потрясла его за плечо.

— С тобой хотят поговорить. Расскажешь, что увидел.

Дутр пошел за Одеттой в полицейский участок. Ему опять снился сон, и плакат на стене заинтересовал его больше, чем доклад капрала начальству. «Молодые люди! Записывайтесь в колониальные войска!» — призывал плакат. У негритянок торчали острые груди. Белый пароход плыл по синему морю. Может, стоило записаться туда после коллежа? Может, там, среди туземцев в хижинах под пальмами, можно жить? Он отвечал, но сам был далеко-далеко, несказанно далеко от нелепого полицейского допроса. Он опять был один в целом огромном мире. Возраст, профессия… Как? Мои отношения с покойной?

Одетта вмешалась, уточнила те пункты, которые просил уточнить капрал. Впрочем, факт самоубийства не вызывал ни у кого сомнений. Полицейский врач освидетельствовал тело, ни во что особенно не вникая. Дутру хотелось спать. Раньше, когда его наказывали или жизнь становилась ему не под силу, он засыпал где угодно: на занятиях, в уголке двора, на краю канавы, по четвергам на прогулке. Вот и теперь ему хотелось сбежать в милосердное забытье.

— Мой сын может уйти? — спросила Одетта.

Она видела все. Она думала обо всем. Она помогла ему подняться и проводила до двери.

— Подожди меня в машине, я скоро вернусь.

Дутр перешел улицу. Кучками по несколько человек стояли любопытные. Вдоль домов прохаживался полицейский. И все это вместе означало одно — конец. Чего? Может быть, молодости. Одним прыжком перепрыгнул он добрый десяток лет, сравнялся с Влади и разом покончил с радостью, порывами, дрожью, трепетом — со всем, что, напрягаясь и вибрируя, истекает или потом, или слезами. Он стал камнем. Его положили тут — он будет лежать; толкнут — покатится дальше.

Владимир ждал Дутра возле пикапа.

— Владимир уходит, — сообщил он.

— Что? Что? — равнодушно переспросил Дутр. — Куда? Владимир подбородком указал на железную дорогу, которая виднелась в конце улицы и поднималась по склону вверх к выцветшему южному небу.

— Туда. Все равно куда.

— Ты нас оставляешь?

— Да.

— Почему?

Владимир опустил голову, задумался. Он надел чистую рубашку, накинул сверху серый пуловер. На сиденье пикапа Дутр заметил его старенький чемоданчик с ручкой, обмотанной изоляционной лентой. Владимир развел руками.

— Все кончилось, — сказал он. — Альберто кончились. Две девушки умерли. Не натурально.

— А как?

— Убиты… Morden.

Дутр сжал кулаки.

— Не смей произносить это слово. Ты ведь понимаешь. Оно причинило мне много зла. Morden?! Ты как будто хочешь сказать… Тебе что, страшно?

— Нет, совсем нет.

Узкое, с впалыми щеками лицо Владимира исказила горестная гримаса, собрав морщины в уголках глаз. Он оперся на дверцу пикапа.

— Влади любил малышек, — прошептал он.

— А! — сказал Дутр, — и ты тоже.

Они замолчали. Полицейский прошел мимо них, со скучающим видом заложив руки за ремень.

— А что будешь делать?

Владимир пожал плечами.

— Останься! — попросил Дутр.

— Нет.

— Может, ты думаешь…

Он сжал руку Владимира.

— Ну скажи! Скажи наконец! Думаешь, что мы, да? И поэтому уходишь? Ну давай! Вали! Чего ждешь?!

Дутр поднес руку к горлу, чувствуя, что его перехватило.

— А я, Влади? Ты обо мне подумал?

— Вы… тоже уедете.

— Каждый в свою сторону поедет? Такое ты предлагаешь?.. Ну и вали отсюда, идиот!

Одетта вышла из полицейского участка и не спеша подошла к ним. Лицо напряжено, глаза жесткие, как в дни репетиций. Она сразу все поняла.

— Мотаешь? Понял, что терпим кораблекрушение?

Владимир не ответил. Выглядел он необыкновенно достойно, если не сказать благородно: в бедной одежде, с изможденным лицом отшельника, одолеваемого видениями.

— Упрашивать не буду, не дождешься! К такому не привычна. Пьер, выдай ему денег. Я не хочу, чтобы он побирался.

Владимир взял свой чемоданчик и осторожно отвел протянутые деньги.

— Дайте мне голубок, — попросил он.

— Бери, если хочешь, — ответила Одетта.

Владимир вспрыгнул в фургон, вернулся с клеткой, потом подошел к Одетте и с простодушной непринужденностью, для которой не существовало ни улицы, ни любопытных, ни полицейских, поцеловал ей руку.

— Друг, — шепнул он. — Всегда друг.

Со стареньким чемоданчиком в одной руке, прижимая другой к груди клетку с голубками, он зашагал в сторону вокзала. Одетта проводила его взглядом.

— Пьер, — сказала она глухо, — я хотела бы, чтоб ты был таким добрым, как он…

Она повернулась, машинально взглянула на свои руки, пошевелила пальцами.

— Придется управляться вдвоем, — вздохнула она. — Переодевайся и поезжай в Виши один. Для оформления бумаг ты здесь не нужен. Я приеду дня через два. Фургоны пока пристрою в гараже. Как только повидаю Вийори, решу, что делать дальше. Давай собирайся, и поскорее. Ты мне мешаешь!

Вечером Дутр уже был В Виши и поселился в скромной гостинице, зная, что жизнь у них будет теперь нелегкой. Наступила ночь. Дутр вышел на набережную Алье, облокотился на парапет. Несчастным он себя не чувствовал. Он был мертв. Бродил где-то на пограничье с небытием без любви, мыслей, желаний. Он будет делать все, что от него захотят. Он знал, что стал точь-в-точь как его отец. Скоро у него появятся те же мании. Ему будут кричать в маленьких городишках: «Гляди-ка, профессор Альберто!» Он тоже узнает превратности судьбы, удачи и неудачи. Будет забавлять лавочников, белошвеек, школьников. Придет день, и он умрет на узкой кровати в черном фраке с увядшим цветком в петлице, и на манишке у него не будет хватать пуговицы. А в кармане у него найдут один-единственный доллар… Река текла, полная танцующих звезд и мерцающего света фонарей. Дутр стиснул руки, и глаза его в последний раз наполнились слезами.