Дутр взял на себя роль тюремщика. Грета постоянно видела его возле себя, и в его глазах, обращенных на нее, читала растерянность и мольбу. Она запретила ему ходить вместе с ней. Он шел позади, шел отстав на семь-восемь шагов, с упорством маньяка. Он видел только ее — смуглую спину, чуть раскачивающиеся бедра и просвечивающие сквозь тонкое платье на свету длинные ноги. Иногда он позволял Грете отойти чуть дальше и с особой остротой чувствовал запах ее духов. Его связывала с нею нитка запаха, который становился ее незримым двойником, и Дутр мог забрать его, обладать им, вдохнуть и затаить в себе. Чуть откинув голову, Дутр долго дышал им, смакуя по капельке, а потом вдруг ускорял шаг и догонял ее. Сердце у него колотилось, его душили слова, которые он не решался сказать. Иногда он подходил к ней поближе, робко предлагая руку, и Грета позволяла ему взять себя под локоть. В этот миг он казался выздоравливающим, чье здоровье еще внушает тревогу. Дутр не гнушался никакими средствами, лишь бы обратить на себя внимание Греты, он был согласен на все, даже на жалость. Но Грета всегда оставалась чужой и настороженной, она вела себя так, словно жила в стане врага. Даже когда она ела — а ела она очень мало, — она всегда сначала осторожно пробовала еду.

— Подумать только! — ворчала Одетта. — Боится, что ее отравят!

Войдя к себе в фургон, Грета враждебно поворачивала в двери ключ. Каждым своим жестом она показывала, что не считает себя членом труппы, что она посторонняя. Дело дошло до того, что она стала обращаться к Одетте «мадам».

Одетта передернула плечами и покрутила у виска пальцем. У нее было слишком много трудностей и настоящих забот, чтобы обижаться.

— Мы уезжаем, — объявила она однажды утром Дутру, который брился, сидя на ступеньках фургона и не отрывая глаз от фургона Греты.

— Куда? — рассеянно спросил он.

— В Тулон. Я получила ангажемент для тебя и для…

Она подбородком указала на фургон.

— Будете выступать в кинотеатре «Варьете» перед сеансом.

— Что? В кино? — недовольно протянул Дутр. — Но мы все-таки…

— Хотела бы я знать, на каком ты живешь свете, — оборвала его Одетта.

Дутр вошел в фургон с намыленной щекой и открытой бритвой в руке — обнаженный до пояса, тонкий, мускулистый, с атласной, лоснисто поблескивающей кожей. Увидев его, Одетта крепко стиснула руки. От него веяло юностью и солнечным светом. Одетта больше не сердилась.

— Вот он, контракт, — сказала она, — посмотри и подпиши его… Теперь ты подписываешь контракты.

Дутр подхватил стул, оседлал его с рискованным изяществом и быстро пробежал глазами бумагу.

— Пять тысяч за выступление?

— На такое мы и рассчитывать не могли.

— Но… Неужели ты всерьез? Мы ведь получали…

— А несчастный случай?.. Ты забыл?

Сидя почти что рядом, они посмотрели друг другу в глаза. Дутр закрыл бритву и бросил на стол к машинописным листам контракта.

— Да, несчастный случай, — повторил он.

Оба молчали: он — сложив на груди руки, она — приводя в порядок бумаги в папке.

— Что было, то было, — сказала она наконец. — Так подпишешь?

Она подтолкнула к нему ручку. Он не шелохнулся.

— Бывают минуты, — пробормотал он, — когда мне думается, что умереть должна была не Хильда…

Одетта протянула к нему через стол руку, но Дутр отодвинулся.

— Может быть, Хильда любила меня…

— Что одна, что другая, никакой разницы. Давай быстрей подписывай и позабудь о прошлом.

Мыло на щеке высохло и тянуло кожу. Дутр поскреб его ногтем.

— Откуда они приехали? — спросил он. — Прежде чем…

— Прежде чем что?

— Попали в Гамбург.

— Знаешь, об этом не спрашивают… У того, кто выжил, свои привилегии. Прошлое касается только их. А тем более девушек, которые пережили оккупацию… Ты меня понимаешь, да? Этим, наверно, досталось еще похлеще. Они, я думаю, всегда были с придурью.

Дутр перечитывал контракт — возможно, затем, чтобы выиграть время и кое-что обдумать.

— Здесь говорится только обо мне, — заметил он.

— Черт возьми! А если она нас бросит, не дожидаясь конца контракта?

Плечи Дутра напряглись, мускулы заиграли под кожей.

— Почему она должна нас бросить?

— Ну, может бросить, — примиряюще сказала Одетта. — А контракт, плох он или хорош, подписать надо.

Дутр помотал головой, словно бычок, которого кусают слепни.

Одетта сунула ему ручку.

— Подписывай! При нашем теперешнем состоянии дел…

Они смотрели друг другу в глаза, но смотрели с нескрываемой яростью.

— Ты можешь делать что хочешь, — сказала Одетта. — Но не подписать ты не можешь. И если б ты не втюрился в…

Одним росчерком пера, едва не прорвав бумагу, Дутр подписал контракт, взял бритву и вышел. Два дня он ни с кем не обмолвился и словом. Ночью, когда сторожил Владимир, он ходил купаться на море, пытаясь погасить огонь, который тлел и тлел в нем, всегда готовый дать новую вспышку. Он уплывал далеко от берега. Вода была теплая, мерцающая, фосфоресцирующая. Дутр ложился на спину среди звезд. Лежал и слушал, как где-то рядом плещут по воде лодочные весла. Удар форштевнем, и все бы кончилось. Все, абсолютно все кончилось бы, если б он умер. Но умирать ему не хотелось. Тогда что же? Чего же ему хочется, в конце концов?.. Небо над ним мерцало звездами. Дутр лениво искал ответ. Когда-то ему дал ответ Людвиг, крича: «Липа, надувательство, вранье!» Но теперь уже слишком поздно, чтобы все бросить… Дутр возвращался на берег и одевался среди желтоватых валунов. Он уставал, но усталость не приносила покоя, и он подолгу лежал на постели без сна, легонько поглаживая грудь, в которой словно бы больно тлел уголек.

Потом они поселились в Тулоне. Кинотеатр был очень большой, публика сидела вдали от сцены, эффекты фокусов терялись. Люди болтали, сосали леденцы, шуршали фантиками. Жидкие вежливые аплодисменты одобряли номер с цветами или голубками. Приглушенный звонок призывал на место тех, кто задерживался в буфете. Опоздавшие пробирались по рядам, Дутр поспешно показывал последний фокус и кланялся. Занавес падал. Нужно было успеть освободить площадку. Одетта проворно убирала реквизит, отбрасывающий на белизну экрана нелепые тени. Свет медленно гас. Они едва успевали уйти со сцены, как позади них уже громко играла бравурная музыка. Занавес морщился, раздвигаясь, по нему уже бежали цветные титры, и вот тогда раздавались настоящие аплодисменты — аплодисменты нетерпения, радости, любопытства. Темный зал оживал, головы поднимались. Дутр и Грета торопливо выходили следом за Одеттой. Владимир занимался пикапом. А они втроем отправлялись в кафе. Половина одиннадцатого. Слишком рано, чтобы идти в фургон спать. Они не привыкли освобождаться так рано и острее чувствовали себя неприкаянными, выбитыми из седла. Одетта выпивала одну рюмку ликера, вторую, третью. Она спешила растянуть между собой и миром легкую, зыбкую, почти незаметную пелену хмеля. Грета и Дутр ограничивались кружкой пива. Они сидели, думая каждый о своем и по очереди беря сигарету за сигаретой из пачки, которая лежала между ними на мраморном столике. Музыканты, одетые цыганами, играли венские вальсы. Дутр тайком смотрел на щеку Греты. Может, Хильда жива? Может, он увидит ее через секунду? Может, жизнь пойдет точно так же, как шла? Но та жизнь была адом. А нынешняя?

— Грета!

Она делала вид, что не слышит. Она смотрела на порт, на корабли, как лесной зверек, которого посадили на привязь. Мимо по тротуару шли матросы. Она вытягивала шею и долго провожала их взглядом. Она не слышала Дутра, замкнувшись в злопамятности и ненависти, словно в крепости. Рыдать? Унижаться? Взять ее силой? А потом? Самое страшное, что ни для одного из них троих никакого «потом» не существовало…

Они возвращались бульварами и молчали. С близких гор дул ветерок, принося запах нагретой земли и иной раз паленых листьев.

— Спокойной ночи!

Каждый поднимался в свой отсек. Каждый зажигал ночничок. Каждый мог стать самим собой и вернуться к своему горю, как возвращаются к книге, открывая ее на заложенной странице. Одетта наверняка принималась считать. Грета ложилась на пол среди подушек и мысленно снова шла ночью к реке. Дутр расхаживал туда и обратно. Он проложил себе дорожку среди реквизита и ходил по ней, сунув руки в карманы, изредка останавливаясь то перед фраком, висящим на вешалке, то перед свернутой в кольцо веревкой. Надо бы выкинуть эту веревку. Просто неприлично пользоваться ею после того, как Хильда… Да и номер с индийской веревкой провалился… В кинозале нет никаких приспособлений. Попробовали голыми руками — не вышло. Куда они отправятся после Тулона? Одетта писала старым друзьям, пытаясь спасти угасающий престиж семейства Альберто. Но сезон не был благоприятным. К тому же Одетте задавали затруднительные вопросы, спрашивали, почему она отказалась от прославившегося номера Аннегре? Отмечали, что молодому Дутру далеко до отца и при таких обстоятельствах…

После Тулона был Сен-Максим. Ангажемент на неделю в казино. Дутра с Гретой хорошо принимали. Дутр расхаживал между столиками, вытаскивая у восхищенных купальщиков зажигалки и пудреницы, показывая эффектные карточные фокусы. Одетта в уголке пила коньяк и смотрела, как работает Дутр. После представления она навела критику.

— Ты слишком быстро двигаешься, — сказала она. — Чем медленнее движения, тем больше они впечатляют. И говоришь ты слишком много. Представь, что я одна из зрительниц… Начинай, ты подходишь… наклоняешься… постарайся все-таки не смотреть на женщин как маленький хищный зверек… А дурища наша стоит навытяжку, как шпагоглотательница!..

Грета выслушала Одетту молча. И наотрез отказалась участвовать в номере с чтением мыслей.

— Пойми, — устало убеждала ее Одетта, — тебе ничего не грозит…

Но не Грета, а Одетта поняла, что понапрасну теряет время. Не был удачливее в уговорах и Дутр.

— Хильда… Morden!

Дутр больше не настаивал. И все-таки обратился за помощью к Владимиру. Тот занимался смазкой колес фургона.

— Если кто-то услышит ее, что он может подумать?

Владимир заработал еще старательнее. Дутр уселся возле него на корточки.

— Что ты думаешь сам, а, Влади?

Владимир забрал банку со смазкой, тряпки, гаечные ключи и устроился перед другим колесом. Дутр перебрался за ним туда.

— Ты можешь хоть как-то объяснить? Сам-то ты что думаешь?

— Владимир глупый.

— Помоги мне хотя бы переубедить Грету!

— Владимир занят.

— Послушай, Влади. Мне это очень важно. Ты даже представить себе не можешь, до чего мне это важно. Ты считаешь, что Хильду убили?

— Убили, — ответил Владимир.

— Хорошо. Но кто? Ты сам помнишь, как это было. Все мы друг друга видели, одна Грета мыла посуду в фургоне. Все произошло не у нее на глазах… и поэтому она мне не верит. Как я ни стараюсь ей объяснить, все напрасно… Но я чувствую: если бы мне удалось ее переубедить, она бы ко мне вернулась. Ты уверен, что задушить себя невозможно?

— Уверен.

— Даже если потянуть очень сильно?

— Нельзя… Владимир видел такое… в тюрьме.

И Влади уткнулся в свою работу. Он не выносил никаких откровенностей и признаний.

— У тебя золотые руки, ты умеешь все делать, — продолжал Дутр, — как ты думаешь, может ли быть… впрочем, то, что я сейчас скажу, идиотизм, но все-таки… скажи, может ли веревка стать опасной? Ты понимаешь, что я хочу сказать? Как бы сказать поточнее? Что-то подобное делают браконьеры.

Владимир повернул к Дутру узкое лицо с оттопыренными ушами.

— Владимир ловил кроликов… делал силки… Нужен узел… скользящая петля.

— Да конечно, и что тогда?

Дутр наклонился к Владимиру.

— Влади, — прошептал он, — ты же всех нас знаешь. Ты подозреваешь кого-нибудь?

Владимир вздрогнул, и лицо у него стало несчастным.

— Нет, — сказал он, — нет… Такое невозможно.

— А Грета нас подозревает.

— Грета больна. Владимир тоже. Голова болит. Слишком много думал.

— А у тебя нет ну хоть какой-нибудь догадки?

— Нет.

— Везет тебе! — заметил Дутр. — Мой отец… слушай, то, что пришло мне на ум, тоже глупо… А мой отец, он мог сделать веревку опасной? Он умел освобождать от веревки. Мог бы он придумать способ завязывать веревку незаметно? Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду?

— Профессор мог сделать все.

— А для нас все по-прежнему остается загадкой, — сказал Дутр. — Я даже стал думать, что, возможно, произошел несчастный случай. Но каким образом? Когда идешь ощупью в потемках, столики, чемоданы еще могут сыграть какую-то шутку, но веревка! Она такая же, как сотни других веревок! Я ее рассмотрел, и очень внимательно, не сомневайся!

Дутр поднялся и стряхнул пыль.

— Думал я и о другом, — снова заговорил Дутр. — Может, думаю, кто-то спрятался в фургоне… бродяга какой-нибудь… всякое бывает среди лета на дорогах… Но фургон был пустой… в этом я совершенно уверен.

— А мадам? — спросил Владимир. — Мадам умная… Такая же умная, как профессор… Может, она… понимает.

— Мадам, конечно, умная. Но попробуй заставь ее заговорить, если она решила молчать… Влади, может, все-таки поговоришь с Гретой?.. Перескажешь ей то, о чем мы с тобой говорили, скажешь, что я пытаюсь понять, хочу найти… хочу, чтобы она не боялась. Попробуй, Влади! Ты для меня — последний шанс.

Дутр прождал несколько дней. Грета по-прежнему была отчужденной и безучастной. Зато Одетта становилась все невыносимей. Контракт подходил к концу, а у нее ничего не было на примете. Август — плохой месяц, и работы несколько недель могло не быть. Дутр предлагал разные варианты, но препятствие было одно и то же: Грета не работала, она лишь присутствовала на сцене. А Одетта так внезапно постарела, что тоже не могла выйти на публику. Труппы не было, не было и самостоятельного спектакля… Так что…

— Нам нужны новые близнецы, пусть даже мужчины, — заявил Дутр Одетте.

— Я уже думала, — вздохнула она. — Их не так уж мало по циркам и мюзик-холлам. Но у всех номера, которые пользуются успехом, их знают… А потом, как ты поступишь с Гретой?

Дутр не решился сказать, что больше чем когда бы то ни было хотел бы на ней жениться. Вместо этого он нагнулся и стал перелистывать на полу папку с рисунками, ища идею среди набросков, зарисовок, эскизов. Грета шила в одном конце фургона. В противоположном Одетта, сдвинув на лоб очки, перебирала счета и письма.

— «Волшебный колодец», — предложил Дутр.

— Слишком дорого, — нетерпеливо возразила Одетта. — Мы не можем позволить себе такую трату.

— «Сундук, наполненный цветами»?

— С этим номером выступает Боб Диксон.

— «Сфинкс»?

— Один американец показывает его в «Медрано».

— А что, если пригласить Людвига?

— Он в турне на севере.

— Но не в благотворительное же общество нам обращаться?

Дутр вспомнил старика-пьяницу, который выступал у них в коллеже, его чемоданы с этикетками, дрожащие руки, и внутренне напрягся, как бычок, которого волокут на бойню. Из Марселя пришла телеграмма. Предложение смехотворное: пять дней в кинотеатре вместо заболевшего эквилибриста. Но они тут же пустились в путь.

— А что, если нам, — начала Одетта, — продать «бьюик» и фургоны?

— Тогда нам придется жить в гостинице, — отозвался Дутр, — и мы совсем разоримся.

Дутр был во власти нового наваждения. Теперь, когда шрама у Греты больше не было, ему стало казаться, что он должен удвоить бдительность, словно охранять ему приходилось не одну, а двух девушек. Одетта все чаще и чаще ядовито язвила, напоминая, что счет в банке вмиг растает, если они не найдут долговременного ангажемента, что Пьер куда лучше управится в одиночку, что работают всегда одни и те же. Грета многое понимала и плакала. Дутр сжимал кулаки.

— Ты что, хочешь, чтобы она уехала? Так и скажи!

Он кружил вокруг Одетты, и горло ему перехватывала ярость.

— Да, хочу! Пусть валит отсюда куда подальше! — кричала Одетта. — Скатертью дорожка, перо в задницу!

Дутр бежал к фургону Греты, извинялся, умолял, угрожал. В конце концов он стал запирать девушку на ключ, если уходил куда-то один. Тайком приносил ей цветы, шоколад. Пять дней в Марселе превратились в настоящий кошмар. В пестрой городской сутолоке Дутр властно брал Грету за руку и вел как слепую. Он чувствовал: стоит на миг ослабить внимание, и она растворится в толпе. Он оберегал ее, словно персидского домашнего котенка, созданного для ласки и неги, для которого гибельно городское столпотворение. Но грустная улыбка изредка кривила его губы; он и сам понимал, как охотно обманывает себя — обманывает, потому что не нуждается в Грете-человеке. Ему неприятна даже мысль о самостоятельной, умной Грете. Грета свободна? Быть такого не может! Глубоко-глубоко про себя он знал, чего бы ему хотелось: чтобы Грета жила его мыслями, его жизнью, его дыханием. Он хотел бы купать ее, причесывать, кормить. Очень долго она была для него чужой из-за той, другой, ее отражения, двойника, сестры, которая была ближе ей, чем любовник. Теперь он хотел, чтобы она принадлежала ему целиком, — теперь, когда она осталась в одиночестве, когда та, другая, умерла. Повторять это было приятно. Препятствие устранено. Теперь нужно только упорство, долгое, долгое упорство… и нечего бояться быть смешным. Он согласен на все: на унижения, на грубые слова, на отказы. Он любил свой черный хлеб любви. Он жил возле Греты как отшельник возле своего божества. Бессознательно он хотел бы заменить ей умершую, стать второй половиной Греты, ее вторым сердцем. Но для того чтобы он мог проникнуть в нее, с ней слиться, она должна была покориться ему. А у нее было еще слишком много собственной воли.

Одетта каждый день подходила к окошечку «До востребования» и возвращалась без писем. В хозяйстве она ввела режим строгой экономии. Ели меньше, курили больше. Энергичная Одетта вдруг сделалась медлительной и вялой. Временами она словно бы застывала, глядя в пустоту, не вынимая изо рта дымящейся сигареты. Потом тяжело поднималась с места, отшвыривала окурок и бормотала:

— Господи! Чего только не переживешь… Брала бумагу, ручку и решительно писала:

«Любезный друг!»

Клала ручку на стол, ходила взад и вперед, выпивала рюмку коньяку, но письма так и не кончала. Случалось, Одетта подходила к сыну:

— Пьер, мне надо с тобой поговорить.

Но тут же появлялся предлог, чтобы отложить такой, казалось бы, настоятельный разговор. Она перестала прибираться в фургоне. Хозяйство теперь вел Владимир. Безделье окончательно выбило их всех из колеи. После многих месяцев напряженной работы они не знали, куда девать нескончаемые часы, отделявшие утро от вечера. Но главное — что они и не чувствовали, как опустились. После полудня они раскладывали шезлонги и дремали один подле другого, одинокие, словно смертники. Одетта предложила ехать.

— И куда мы приедем? — возразил Дутр.

— А чем мы кончим, если останемся? — спросила Одетта.

Иногда они отправлялись втроем в кино — от безделья, но, возможно, и потому, что им хотелось побыть в людном зале, подышать одним воздухом с публикой, прикоснуться к чужой живой жизни. Однако возвращения были так мучительны, что они предпочли отказаться от развлечений.

Наконец им пришло письмо. Импресарио предлагал ангажемент на две недели в Виши на самый конец сезона. Плату обещали приличную, и Одетта вмиг воспряла духом.

Но Дутр уже попал во власть нового миража и неустанно изучал карту: Арль, Ним, Манд, Сен-Флур, Клермон-Ферран — он тщательно прорабатывал маршрут. У них сейчас есть свободное время, так почему бы не проехаться туристами по всему Центральному массиву? Отъезд послезавтра утром.

Но стоило им выехать, как воодушевление их померкло. Каждый невольно подумал, каково им придется вечером на стоянке. А ночью, когда фургоны стояли на обочине луга и все они уселись кружком, чтобы выкурить последнюю сигарету, никто не отважился взглянуть на соседа. Один Владимир заметил:

— Опять полнолуние.

И тут же спохватился. Поднес два пальца к виску, как привык приветствовать компанию, и отправился спать в пикап. Луна — огромная, грозная — поднималась над горизонтом. Каждый вечер она будет смотреть на стоянку. Трое оставшихся молчали. Каждый чувствовал присутствие двух других, сидящих рядом. Дым их сигарет перемешивался. Никому уже не хотелось спать. Когда луна поднялась наконец достаточно высоко и стала серебряной, как доллар, но со странным неотчетливым рисунком, напоминавшим разом и орла, и женщину, Дутр встал.

— Я иду спать.

Обе женщины последовали его примеру и тоже встали.

— Спокойной ночи.

Дутр проводил Грету, запер ее на ключ — она давно уже не противилась — и спрятал ключ в карман.

— Как глупо то, что ты делаешь, — заметила Одетта.

— Позволь мне судить об этом.

Они остановились, глядя друг на друга.

— Послушай! — начала Одетта.

— Слушаю.

Дутр смотрел на нее: белый лунный свет превратил ее лицо в маску с темными провалами на месте глаз, и он мог только догадываться, как мрачно они блестят, какой суровый огонь готов его испепелить. Одетта медленно отвернулась.

— Выспись хорошо, детка.

Она поднялась по ступенькам фургона, и Дутр остался один, словно часовой, которому поручено охранять стоянку. Он закурил и не спеша обошел фургоны; черная тень скользила рядом с ним. «Моя беда, — подумал Дутр, — мой грех». Небо изнемогало от звезд, словно весенняя яблоня — от цвета. Дутр пожал плечами. «Глупо было бы отказаться от надежды!» — произнес он вслух. Он вошел к себе, добрался по проделанному проходу до кровати и разделся не зажигая ночника. Страшно ему не было. Куда неуютнее ему было с Одеттой. Прежде чем улечься, он приласкал голубок, погладил им головки, провел по горлышку. Одной из них следовало бы умереть, чтобы не нарушать равновесия… Дурная мысль. И какое, собственно, отношение имеют голубки к девушкам? Птицы бродили по клетке. Он долго слушал стук их коготков. Затем зажег ночник. Наконец-то можно уснуть.