Задолго до конца представления Одетта поняла: провал. Спектакля не получилось. Пьер был чересчур старателен, Грета — чересчур рассеянна. Зритель скучал. Он был избалован и хлопал кончиками пальцев. Публика не давала себе труда скрыть разочарование. Карты, шарики, волшебные кубики — все это мы давным-давно знаем. Любой фокусник на любой рыночной площади показывает что-то вроде этого. Но почему же блондинка, та самая Аннегре, о которой писали газеты, не раздваивается? Зритель пришел посмотреть, как она это делает…

Дутр за кулисами успел перемолвиться несколькими словами с Одеттой.

— Ну что?

— Полный провал, — сказала Одетта. — Еще неделя, и придется сматывать удочки и что-то придумывать… Ты как будто на экзамене, а она — да ты сам посмотри! — спит на ходу.

— Не спит, — сквозь зубы процедил Дутр. — Она боится.

— Что-что?

— Боится.

— Чего?

— Вот ты ее и спроси!

Боится! Одетта убедилась в этом, когда дело дошло до индийской веревки. Грета посмотрела на веревку, попробовала, как она натянута, и осталась стоять.

— А ну лезь! Быстро! — скомандовала Одетта.

Несмотря на грим, было видно, как побледнела Грета. Она никак не могла решиться. Наконец быстро полезла вверх, не задерживаясь, как бывало обычно, не кивая головой публике, не приветствуя ее. Она мигом долезла до верха и исчезла под черным покрывалом, которое быстро-быстро набросил на нее с колосников Владимир. Одетта заметила, что публика посмеивается. Зритель попроще откровенно хохотал бы и отпускал шуточки. Номер необходимо заменить. Но чем? Одетта не переставала думать об этом. Между тем они с Пьером показали номер с передачей мыслей. У Пьера, к счастью, были незаурядные способности, и как только Грета перестала быть его партнершей, к нему сразу же вернулась высокомерная небрежность, которая как нельзя лучше подходила к этому номеру: «До чего я дотронулась? — До сумочки. — А что вы видите в сумочке? — Серебряную пудреницу».

На вопрос мгновенно следовал ответ. Номер не отличался сложностью, но всегда пользовался успехом. Женщины с интересом посматривали на высокого юношу с завязанными глазами, который сидел, словно ожидая казни. Так-так, слово подсказало мысль. Почему бы не попробовать тему казни? Пьер может сыграть шпиона… Грета и она сама — в черных масках за столом, освещенным факелом… Пьер — осужденный… Грета завязывает ему глаза… «Не стоит, — говорит он, — я вижу все, что вы собираетесь сделать… Вы берете револьвер». Так, прекрасно. Затем казнь. Тело прячут в чемодан. Ах! Позабыли вытащить у казненного бумажник. Чемодан открывают. Он пуст. Зато тело находят в корзине… прекрасно… Дальше все просто… Нужно нанизывать и нанизывать всякие трюки… Одетта работала на сцене, а сама мысленно уже ставила новый номер, усовершенствуя и улучшая свою выдумку. Ей было не привыкать жить в нескольких реальностях разом. Она чувствовала: скетч понравился. При необходимости можно подогреть любопытство публики, сообщив журналистам, что Аннегре переутомилась, но через две-три недели снова примется за работу…

Спектакль кончился. Одетта поклонилась публике. А когда Владимир собрался еще раз поднять занавес, она остановила его:

— Не утруждайся. Они на нас уже насмотрелись.

Дутр дрожащими руками закурил сигарету.

— Конец? — спросил он.

— Почему? Я тут надумала кое-что… Если только эта малахольная не откажется.

И, пока зрители не спеша расходились, Одетта изложила свой новый номер. Владимир вынес на сцену чемодан, корзину, и Одетта показала, что будет делать каждый из актеров. Грета смотрела из-за кулис.

— Разумеется, придется написать небольшой текст, — говорила Одетта, — но техника номера проще некуда. В полу сделаем два люка: ты спускаешься в один, появляешься из другого. Чемоданы и передвижные ширмы нужно ставить точно на люки. Ну как?

— Мне нравится… А вот ей?

— Грете?

— Согласится ли она, чтобы…

— Закрывать-то будут тебя, а не ее!

— А если ей придется закрывать крышку… даже если крышку будешь закрывать ты, я думаю, она не согласится.

— Смешно! Она же знает, что с тобой ничего не случится.

Дутр понизил голос.

— В фургоне тоже ничего не могло случиться… Подожди! Дай мне сказать. Попробуй сама, понаблюдай за ней незаметно. Увидишь, как у нее дрожат руки и как она смотрит… Она запугана. Если заговорить с ней, она вздрагивает. Нет, она ни за что не притронется к столику, к шляпе, а уж тем более к корзине. Она убеждена, что ее сестру погубил какой-то фокус.

— Фокус?

— Да, уверяю тебя. Хотя мои слова кажутся тебе глупостью. Именно фокус. Или, если хочешь, она попала в ловушку.

— Это она тебе так сказала?

— Нет. Но я же вижу.

— В ловушку? Но должен же быть кто-то, кто ее расставил! Дутр тщательно растер носком туфли окурок.

— Знаешь, — сказал он, — так далеко она не заглядывает.

— А ты? Ты ведь заглядываешь?

— Я-то…

Пьер повернулся на каблуках и подошел к Грете, которая стояла в кулисах возле столба, обмотанного веревкой, похожей на канат парусника.

— Вы идете, дорогая? Мы уходим, — сказал он.

Грета смотрела на него как затравленный зверек. Он нежно взял ее за руку.

— Секундочку, — сказала Одетта, — Мне не слишком нравится ваша манера поведения. Hast du wirklich Angst? Woher hast du Angst? Du glaubst, deine Schwester wurde umgebracht?[15]

— Nein, nein, — со слезами на глазах ответила Грета.

— Что ты ей наговорила? — вскипел Дутр. — Я прошу тебя оставить ее в покое!

— А ты, мой милый мальчик… — начала Одетта и замолчала, переводя пристальный взгляд с одного на другую, потом заключила: — Ну ладно, так и быть. Влади, не убирай ничего. Завтра утром начнем репетировать. Но прежде нужно, чтобы эта парочка бестолочей изволила согласиться!..

И она ушла, нарочито громко стуча каблуками. Владимир развел руками, давая понять, что тут он помочь ничем не может. Дутр протянул Влади пачку сигарет. Потянуло сквозняком, занавес шевельнулся, и в мертвенном свете рампы реквизит, разбросанный по сцене, показался печальной свалкой. Дутр щелкнул зажигалкой и поднес огонь Владимиру.

— Послушай, старик, — заговорил он, — объясни Грете, что ей нечего бояться. Скажи ей, что ее сестра покончила с собой.

— Покончить… невозможно, — запротестовал Владимир.

— Но ты все-таки скажи ей… И потом, что ты понимаешь в самоубийствах? Да и вообще, меня мало интересует твое мнение на этот счет. Переведи: Хильда удавилась… Ну давай же, переводи! О Господи!

Владимир долго вытирал платком руки, лицо у него было очень несчастное. Наконец он пробормотал скороговоркой:

— Hilda hat zich das Leben genommen[16].

Грета вскрикнула.

— Дальше! Дальше! — торопил Дутр. — Она накинула себе на шею веревку и разом дернула за оба конца… Другого и быть не могло.

Владимир говорил очень быстро. Как только он замолчал, Дутр продолжил:

— Она ревновала. Она видела, как я вошел к тебе в фургон и поцеловал тебя… Теперь нужно жить, Грета… Нужно забыть… Никто не желает тебе зла… Тем более я…

Владимир переводил и искоса, смущенно поглядывал на Дутра.

— Простите… Владимир сожалеет…

— Хорошо, хватит, — согласился Дутр. — Можешь идти.

Дутр остался с Гретой наедине. Владимир торопливо шел к выходу, и шаги его гулким эхом отзывались в пустом театре.

— Грета…

Дутр медленно подошел к ней и привлек ее к себе.

— Грета, теперь мы можем жить… Ach! Zusammen Leben[17].

Качая головой, она плакала, и ее слезы капали на руки Дутра.

— Грета… Ты же знаешь, что я люблю тебя.

— Jа.

— Ну и?

— Ich will fort![18]

— Не понимаю.

Но тут же он понял.

— Ты хочешь уехать? Тебе плохо с нами?

— Jа.

— Потому что нет больше Хильды?

— Jа.

— Хильда не любила тебя.

Грета с силой оттолкнула его, и Дутр даже не старался понять, что именно с таким негодованием говорит она ему.

— Нет, — снова повторил он, — она тебя не любила. Я уверен. И ты поступишь очень глупо, если вдруг… И потом, Грета, я же здесь… Ich bin dach da![19]

Обняв ее за плечи, он гладил ей щеки, волосы. Зачем говорить какие-то жалкие слова, корежа их и перевирая? Пусть будет она, пусть она будет здесь. Ничего другого ему не нужно. И если она не любит его, то пусть хотя бы позволит ему любить себя…

Он обнял ее крепче, коснулся губами век — они бились и трепетали, как птичьи крылышки, крылья голубки. За занавесом — пустота, ряды безмолвных кресел, а он длил и длил каждый свой поцелуй, словно кому-то бросал вызов. Он медленно вел губами по щеке, и губы его нашли шрамик — новую, младенческую кожу, кожу нежнее, глаже, шелковистее. Как он любил этот шрамик! Благодаря ему Грета из призрака превратилась в реальную женщину. А что она говорит, что думает — не имеет никакого значения. Значима лишь тяжесть тела на его руках — тела, которое после смерти Хильды стало таким реальным и осязаемым, что делалось страшно. Только оно одно и существует в целом свете — его пытка, его казнь и освобождение. Грета хотела было заговорить, но Дутр закрыл ей рот ладонью. Ему нужна живая бездумная статуя, послушная всем его капризам. Но она сопротивляется, все-таки сопротивляется. В ее голубых глазах, которые он видит близко-близко, — протест, желание отпрянуть. Грету нужно завоевывать? Что ж, тем лучше. Он искал ее губы — они сперва убегали от него, потом покорились, но так и не приоткрылись, и он понял, что нежеланен.

— Грета, девочка моя…

— Ich habe Angst…[20]

— Нелепость какая! Чего ты боишься?

Она оглянулась вокруг: на сцене — пусто, волнами ниспадает занавес, в кулисах свисают провода, тросы, оттяжки, а на столике — индийская веревка, которая умертвила Хильду.

— Клянусь, тебе нечего бояться.

Она прижалась к нему, вцепилась в него обеими руками, спрятала лицо у него на груди, лепеча какие-то слова, которых он не понимал. Пусть говорит о любви, только о любви. Не выпуская девушку из объятий, он слегка отстранил ее от себя.

— Посмотри на меня… Посмотри! Вот так! Нет никакой опасности, понимаешь? Nicht geföhrlich… Ты мне не веришь? Пойдем! Нет, пойдем, пойдем! Я хочу, чтобы ты убедилась.

Он взял ее за руку и повел по сцене.

— Это ты знаешь, это — корзина с двойным дном… она совсем не страшная… Дальше — столик с секретом, но его секрет ты знаешь… Моя шляпа с шариками… рабочая корзинка, где мы прячем голубок… Шпаги. Уж шпаг-то ты не боишься? И веревки бояться не надо. Веревка ни при чем. Но если хочешь, мы купим другую. Ну, теперь ты видишь, что все выдумала.

— Хильда… Morden[21].

— Да, Хильда умерла.

— Nein… Morden!

Она взяла шпагу и сделала вид, будто прокалывает кого-то.

— Morden!

Дутр вздрогнул.

— Убита? Ты хочешь сказать, что ее убили?! Да ты сошла с ума! Кто убил? Кто?! Она же была одна в фургоне! Кто ее мог убить?

Грета пришла в ярость. Она уже собралась было ответить. Дутр увидел, как судорожно дернулось у нее горло, и понял, что имя уже наготове, что сейчас оно слетит с ее губ, но тут Грета отвернулась и спустилась со сцены.

— К черту! Все к черту! — крикнул Дутр.

Он догнал ее, они сели в «бьюик» и поехали куда глаза глядят по берегу моря. Оба были без сил, словно после изнурительной ссоры. Потом они медленно покатили обратно. Тени пальм, бегущие по их лицам, напоминали им тени сосен и жуткое странствие в волшебном лунном свете. Нет, ночи уже никогда не быть для них благодетельницей, ниспосылающей любовь.

— На кой черт нам все это!.. — процедил Дутр.

Жить им легче не стало, разве что пытка сделалась более утонченной. Никто больше не ссорился. Одетта заставляла себя быть непринужденной, а Грете иногда удавалось улыбнуться. Но место за столом зияло, и приходилось делать над собой усилие, чтобы не смотреть в ту сторону. Молчание за столом превращалось в пытку, но его никак не удавалось избежать. Рано или поздно наступала минута, когда никто больше не находил что сказать, и становилось так тихо, что страшно было даже глотать. Все искали тему для разговора. Но о чем они могли говорить? О представлении? День ото дня оно приобретало все более жалкий вид. О новой программе? Одетта в нее уже не верила. Тогда о чем? И как положить конец осторожным взглядам искоса — этой невольной слежке каждого за остальными? Глаза в какой-то миг непременно встречались, и кто-то обязательно их отводил. И еще одно изо дня в день повторялось неизменно: вставала из-за стола Одетта — взгляд Греты следовал за ней. Вставала Грета — за ней следила Одетта. А если в поисках сигареты или пепельницы случалось вставать Дутру, он чувствовал, что обе женщины следят за ним, чувствовал спиной их взгляды, вонзающиеся как иглы. Разговор в конце концов с грехом пополам возобновлялся и был столь же тягостен, как молчание. Дни отравляла неизбывная подспудная тоска. Случалось, что Грета прядью волос или рукой загораживала шрам, который и так с каждым днем становился все незаметней. И тогда покойница оказывалась среди них. Дутр узнавал ее, и сердце у него начинало болезненно колотиться. Сжималось сердце и у Одетты — она прикрывала глаза и постукивала по столу пальцами. Сидевшая перед ней девушка была наполовину Гретой, наполовину Хильдой. Но, как ни странно, было сладостно играть в эту мрачную игру. Дутр следил за движениями Греты и думал: «Вот сейчас! Пройдет секунда, и она появится!» Хильда появлялась, и острая боль пронизывала его, пробираясь все глубже, от нее перехватывало дыхание… Он знал, что и Одетта.

Одетта, когда они однажды завтракали вдвоем, сказала:

— Ты заметил?

— Что?

— У нее на лице…

— Нет.

— Я о шраме. Его больше нет.

Стало тихо-тихо. Дутр дождался Греты и сразу же увидел, что Одетта права. Кожа у девушки под ухом уже не была розовой. Еще несколько дней, и Грета… Дутру уже никогда не узнать, кто из сестер лежит на берегу ручья под соснами. «Нет, это у меня какое-то наваждение. Грета есть Грета. Грета — единственная реальность». Девушка давным-давно ушла, когда Дутр наконец отважился заговорить о ней с Одеттой:

— По крайней мере мы-то с тобой уверены, что с нами Грета!

— Уверены, и что с того? — отпарировала Одетта, покачивая крупными цыганскими серьгами.

Началась новая пытка, ничуть не легче всех предыдущих. Хотя каждая из предыдущих была достаточно тяжела. Новый спектакль — они показали его в Ницце — не принес успеха. Труп, который находился то в чемодане, то в корзине, и пугал, и смешил. Почти то же впечатление возникало при взгляде на Одетту рядом с Гретой. Одетта была слишком горда, чтобы терпеть такое.

— Что ж, — решила она наконец, — значит, пора бросить шпагу!

— Почему? — спросил Дутр.

Обеими руками Одетта приподняла свои оплывшие груди, и при взгляде на них губы у нее характерно вздрогнули. Дутру было знакомо это ее выражение лица.

— Вот поэтому! — сказала Одетта.

Они заговорили о другом, но с этого дня Одетта перестала заниматься зарядкой и ела в свое удовольствие. Она заплатила театру неустойку и принялась искать сюжет для нового скетча.

Дутр подходил, предлагал помочь — она сердилась:

— Иди! Иди погуляй. И уведи ее отсюда. Все наши неприятности из-за нее.

Дутр не спорил. Он перестал спорить и возражать. Он просто молча уходил. Молчал он и гуляя с Гретой. Лениво и медленно шли они рядом. Грета носила теперь темные очки. Глаз ее больше не было видно. Дутр брал ее за руку, она не отнимала руки, но оставалась молчаливой и безучастной. Он показывал на море и разводил руками, делая вид, будто плывет.

— Ja, — говорила она.

Вконец отчаявшись, он бормотал:

— Вернемся?

— Ja.

Он пожелал себе в возлюбленные безвольную послушную статую. Желание его исполнилось. Грета не отстранялась даже когда он целовал ее, но она была не с ним. Ее вообще здесь не было, и лицо ее становилось с каждым днем все отрешенней. А лицо озабоченной Одетты все больше напоминало грубо раскрашенную гипсовую маску. Владимир избегал своих хозяев. Делать ему пока было нечего, и он с утра уходил удить рыбу, а к вечеру возвращался ни с чем. Дни стояли жаркие. Где-то в окрестностях Бриньоля горел лес. В газетах печатали необычные снимки: голые холмы, дымящиеся сосновые пни, вылетающее из дупла облако пепла. Одетта с Дутром теперь знали наверняка, что Хильду никто не найдет. Но Хильда вернулась; шрам у Греты исчез, и иллюзия стала полной. Казалось, обе сестрички по-прежнему живут в фургоне. И у Одетты, и у Дутра сдавали нервы. Грета, когда оставалась одна, плакала. Она купила себе расписание поездов. Дутр обнаружил его у нее в сумочке.

— Зачем оно тебе? — спросил он. — Ты хочешь уехать? Стоит ли? Давай-ка я у тебя его заберу.

Он показал расписание Одетте.

— Ну, ясное дело, — сказала она. — Что, ты не знаешь, что мы ей поперек горла? Но я ее понимаю, честное слово!

— Ее нельзя отпускать. Куда она поедет?

— В Гамбург, я думаю.

— Это безумие.

— Безумие — стараться ее удержать, — сказала Одетта. — Мы на грани краха. Я практически выбыла из игры. Ты еще кое-как продержишься со своим скетчем, но очень-очень средненько, в самом начале представления. А она? Куда мы ее пристроим? Ты об этом подумал? Нет. Ты никогда ни о чем не думаешь. Она же — Аннегре, и для публики она — гвоздь программы. Поэтому она нас сейчас и губит. Посмотрим правде в лицо: мы с тобой публике не интересны. Интересует ее одна Аннегре. А раз ее нет в нашем спектакле… Делай выводы.

— Можно же все-таки попробовать…

— Что именно? Я написала заявки во все агентства. И получила один и тот же ответ: «У вас есть Аннегре. Возобновите старую программу».

— Что изменит ее отъезд?

— Я тут же найду тебе ангажемент. Конечно, не роскошный, но прожить можно будет.

— Отлично! Могу себе представить, — с негодованием сказал Дутр. — Турне по дырам и забегаловкам!..

— Мы годами так жили, и жили неплохо.

— И это ты называешь жизнью? Ты хочешь сказать, что мой отец жил?!

— А ты полагаешь, что я…

— О тебе вообще нет речи. Речь обо мне, мне двадцать лет!

— Змееныш, — процедила Одетта. — Но ты, надеюсь, понимаешь, что если уж мы дойдем до такого…

Они замолчали, тяжело переводя дух, как борцы после первого раунда схватки.

— Дойдем, и что же? — спросил Дутр.

У лестницы появилась Грета в длинном бледно-желтом платье с витым поясом. Она была похожа на золотистый сноп, и Дутр тут же отвернулся от Одетты. Он услышал, как Одетта прошипела вслед:

— Беги! Беги быстрее! Пользуйся! Долго это не протянется! Дутр уже сбежал по ступенькам и взял Грету под руку. При каждой новой встрече с Гретой в нем вспыхивала сумасшедшая надежда. А позже, когда они шли рядом и он все острее чувствовал, что ее с ним нет, он опять отчаивался и уже не видел ни моря, ни белых парусов, ни праздничного города.

— Грета, неужели вы и в самом деле хотите уехать?

— Ja.

— В Гамбург?

— Ja.

— Вы знаете, что я люблю вас.

— Ja.

Дутр вздохнул. Английская набережная тянулась перед ними, словно дорога в сказку.

— Вы знаете, что я хочу жениться на вас? Обвенчаться… heiraten?

Она отстранилась от него.

— Невозможно.

— Почему? Из-за Хильды?

— Jа.

— Но Хильда бы согласилась.

— Хильда… morden!

До чего же дурацкое ослиное упрямство! О чем ни заговори, упирается все в одно: «Убита! Убита!» Ну и что дальше?

— Грета, вы меня знаете.

Она взглянула на него, но ничего не ответила.

— Я не отпущу вас… Никогда… niemals! Вы моя. Вы мне дали слово.

— Nein.

— Грета! Послушайте… Неужели вам мало всех наших несчастий? Неужели вы хотите, чтобы и я… взял веревку…

Дутр захлестнул невидимую веревку вокруг шеи. Грета схватила его за руку.

— Так не говорите мне все время «нет»… Поцелуйте меня… Liebe!.. Грета… Ты же помнишь!

Он доводил ее до слез и шел за ней пристыженный, а гуляющие оборачивались на них. Теперь он не забывал ни на секунду: она надумала уехать. Стоит ей остаться одной, как она воспользуется этим и сбежит.

Он приказал Владимиру:

— Сторожи ее ночью, но незаметно… Днем я сам справлюсь.

Но и по ночам Дутр просыпался, открывал дверь и смотрел на фургон. «Она там, — думал он. — Как в тюрьме. И очень несчастна. По моей вине?»

Он пытался понять того, кого называли «малютка Дутр». «Нет. Не по моей. Я люблю ее и поэтому защищаюсь…» Он усаживался на ступеньку и, не сводя глаз с узкого окна фургона, доставал свой доллар и подбрасывал: орел… решка… Хильда… Грета… Хильда…