Фургоны остановились в сосняке неподалеку от Бринеля. Потребовалось все умение Владимира, чтобы ухитриться въехать в этот сосняк, поставив фургоны под ветвями сосен. Час был поздний, поужинали на скорую руку. После ужина Дутр вынес на свежий воздух раскладные кресла.

— Принеси и ликер, там есть малиновый, — попросила Одетта. — Ну и жара! Вы еще не высохли от жары, а?

Земля, воздух, одежда — все пахло смолой. Бледный лунный свет сочился сквозь сосновые ветки, как масло. Изредка мимо проносилась на полной скорости машина, и от волны теплого липкого воздуха вздрагивали ветки. Дутр налил всем по капельке ликера и разбавил ледяной водой.

— Позвать Влади? — спросил он.

— Погоди, пусть закончит, — ответила Одетта.

Владимир неподалеку от них менял колесо пикапа. Казалось, что там, в ярком свете переносной лампы, где мелькал его угловатый силуэт, идет спектакль китайского театра теней. Все четверо молча потягивали ликер. Было что-то колдовское и в соснах, освещенных луной, и в мерцающем живыми звездами небе. Одна из сестричек обратилась к Одетте, и Дутр без труда понял. «Я мигом вымою и вернусь».

— Ja, — отозвалась Одетта, — spute dich![14]

Девушка поднялась в фургон у них за спиной, и стало слышно, что она убирает со стола посуду.

— Какая? — шепнул Дутр.

— Грета, — тоже шепотом отозвалась Одетта и уже громче добавила: — А не кажется ли вам, что мы можем сидеть с большим удобством? Вынеси столик, милый, а то нам некуда ставить стаканы.

— Я вынесу, — предложила Хильда.

— Спасибо, вынеси. Можно взять любой.

Хильда пошла к фургону с реквизитом. Дутр, верно, всю свою жизнь будет помнить эту минуту. Фургон стоял параллельно шоссе. Им он виднелся повернутым в три четверти, облитый той же голубоватой глазурью, что и деревья. Девушка толкнула дверь. Дверь открылась, скрипнула, и в голубоватых потемках внутри фургона стало видно все, что в нем стояло.

— Поразительно, — сказала Одетта. — Видно как днем.

Владимир прикатил запасное колесо и наклонился над разложенными инструментами. Грета, напевая, мыла посуду. Промчалась машина в сторону Экса, и свет ее фар осветил Хильду, которая искала в фургоне столик.

— Налей еще по капле малинового, — предложила Одетта. — Уф! Кажется, наконец стало можно дышать.

Она смаковала душистое питье маленькими глоточками. На пальце у нее вспыхивало кольцо, отблески мерцали в стакане. Дутр не отрывал глаз от фургона с воздушной, переливающейся надписью «Семейство Альберто».

— Никак не найдет, — сказал он. — Я, пожалуй, схожу сам.

— Боишься, как бы кралечку не украли, — пошутила Одетта. — Не волнуйся, дверь одна, мы сразу ее увидим.

Дутр закурил, чтобы не отвечать, и искоса недоверчиво взглянул на Одетту. Впервые после отъезда из Парижа она пыталась быть любезной. В фургоне упало что-то тяжелое.

— Нет чтобы протянуть руку и зажечь ночник, — сказала Одетта. — Ну и недотепа!

Опять упало что-то тяжелое, и следом раздался приглушенный вскрик.

— Ну скоро ты? — крикнула Одетта Хильде.

— Не сомневаюсь, что лампочка перегорела, — заметил Дутр.

Он встал и аккуратно расправил свои габардиновые брюки — там, где они помялись. Одетта взяла его за руку.

— Пусть сама разбирается. Если уж она не способна столик вынести… Там их по меньшей мере три.

Дутр слушал, что делается в фургоне. Одетта сердито оттолкнула его руку.

— Беги! Беги!.. Тебя так и распирает. Подходящая минутка, можно прижать ее в темном уголке. Дурень, вот дурень!

Дутр прихватил электрический фонарик, который лежал в «бьюике» в отделении для перчаток, и не спеша направился к фургону. Одетта прикрыла глаза и, опустив руку, поставила свой стакан на усыпанную хвоей землю возле кресла. Изящный силуэт Пьера, небрежная походка, беззаботное помахивание руками — Одетта отметила все. «Он чувствует, что я на него смотрю. Он знает, что сводит меня с ума!» Тишина стояла такая, что Одетта слышала, как Пьер прошептал:

— Хильда! Где вы?..

Фонарик нарисовал на ступеньках фургона круг немногим ярче лунного света.

— Хильда!

Пьер поднялся на одну ступеньку, потом на вторую и застыл, направив фонарь на пол. Одетта встала. Грета еще мыла тарелки. Владимир заворачивал болты, лампочка ярко освещала его обнаженные по локоть руки с набухшими, ветвящимися как корни венами. Пьер переступил через последнюю ступеньку и опустился на колени. Одетта сделала шаг, другой и вдруг, словно ее подтолкнули в спину, бросилась к нему.

Дутр слегка повернул к ней голову.

— Она покончила с собой, — сказал он. — Веревка…

Одетта остановилась внизу у лестницы. Как раз на уровне ее глаз темнело распростертое на полу тело. Дутр посветил фонариком, и стало видно веревку: она обвилась вокруг шеи Хильды, словно змея. Светлые волосы разлетелись легкой пеной.

— Пьер! — тихо позвала Одетта.

Дутр, взявшись рукой за дверной косяк, поднялся, вошел в фургон и наклонился над Хильдой. Луч фонарика высветил среди причудливых теней его узкое лицо. Пьер выпрямился и провел по глазам ладонью.

— Почему? — спросил он.

— Бедный мой мальчик!

Лицо Дутра стало таким страшным, что Одетта невольно отступила назад, а Дутр, тяжело спустившись по ступенькам, сел и понурил голову.

— А меня, знаешь, это не удивляет, — сказала Одетта.

Дутр резко отстранил ее.

— Пойди позови Владимира. Только не беги. Не пугай Грету. Мы еще успеем ей сказать…

Голубой свет, теплый ласковый воздух и женское тело, которое, вытянувшись, лежит позади него… Когда же кончится нескончаемый сон? Когда наступит утро?

Одетта неторопливо шла по поляне. Она тронула Владимира за плечо, и он вздрогнул от неожиданности.

— Хильда покончила с собой, — сказала она, — покончила… Понимаешь?

Но он, казалось, не понимал. Одетта уточнила:

— Задушила себя… веревкой.

После этих слов Владимир поднялся.

— Когда?

— Мы нашли ее только что.

Владимир, нахмурив брови, старался понять услышанное. Задушила… Да, да, он понимает. Он столько перевидал расстрелянных, повешенных, покончивших с собой… Каблуком он прижал колпак к колесу и вытер о траву руки.

— Ну иди же!

Но Владимир все думал о чем-то, что-то его смущало, и он пытался найти слова и высказать свое сомнение.

— Слишком погода хорошая для смерти, — сказал он и погасил лампу.

Он шел за Одеттой, и она слышала, как он бормочет сквозь зубы:

— Не доверяет… не доверяет…

Дутр ждал их сидя на нижней ступеньке лестницы. Он молча протянул Владимиру свой фонарик. Владимир зажег его и долго-долго смотрел на мертвую. Опухшее лицо, вывалившийся язык, выкаченные глаза — да, знакомая картина. Так оно всегда и бывает. Он легонько надавил на веки и закрыл глаза.

— Веревка, — подсказала Одетта.

Он ослабил веревку и освободил нежную шею с багрово-черным рубцом.

— Нет скользящей петли, — заметил он.

— Ты хочешь сказать… — начала Одетта.

Дутр поднялся по ступенькам:

— Я хочу сказать, чтобы удавиться, можно ведь и за два конца веревки потянуть. Разве нет?

— Нет, — ответил Владимир.

— Почему?

— Сразу теряют сознание.

Дутр повернулся к Одетте.

— Что он говорит?

— Говорит, что так удавиться нельзя, что человек сразу теряет сознание и таким образом остается жить…

— Ее… убили, — добавил Владимир.

— Да ты посмотри сперва, идиотина! — закричал Дутр.

Он вырвал фонарик из рук Владимира и осветил фургон.

— Никого! Мы все были снаружи. Ясно? Снаружи! Мы видели ступеньки, дверь, вот как я тебя вижу. Она вошла…

Дутр замолчал. Луч света упал на опрокинутый стол, блеснула упавшая на пол шпага.

— Она вскрикнула, — заметила Одетта.

Дутр поднял шпагу, прикоснулся острием к ножке стола, и клинок спрятался в эфес.

— Да, вскрикнула… Но нападать на нее было некому. Она покончила с собой.

— Нет, — сказал Владимир.

— А как тогда? — подавленно спросил Дутр.

Владимир аккуратно свернул веревку — он любил, чтобы все было в порядке. Движением подбородка он указал на фургон, на реквизит, на клетку с голубками.

— Не доверяет, — пробормотал он.

— Надо было мне идти самому, — простонал Дутр.

Он едва держался на ногах и чувствовал, что никого, никого не хочет видеть. Ему хотелось одного: уйти отсюда по пустынной белой дороге с пугающе четкими тенями сосен.

Дверь второго фургона распахнулась.

— Эй, где вы? — крикнула Грета.

Они позабыли о ней. Одетта взглянула на Пьера.

— Иди к ней, — сказал он.

Грета заметила их. Насвистывая, она опустилась вниз, и все трое болезненно ощутили одно и то же: к ним подходила покойница в белом платье — подходила, едва касаясь земли. Не по себе стало даже Одетте.

— Погаси фонарик, — попросила она Владимира.

И пошла навстречу девушке, обняла ее за плечи и заставила повернуться. Две тени, слившись в одну, побрели между деревьями. Дутр ждал. Владимир тоже. Им обоим казалось, что сейчас-то и совершается настоящее преступление. Одетта говорила, они без усилий различали ее глухой рокочущий голос. С секунды на секунду Грета получит смертельный удар. «Пусть, пусть она скажет ей всю правду!» — мысленно пожелал Дутр. Он не мог больше ждать. Голова у него кружилась. Одетта снова обняла Грету за плечи. Дутр прислонился к перегородке. И вдруг белая тень безмолвно соскользнула вдоль черной. Дутр упал на колени. Владимир вытер о брюки вспотевшие руки и прыгнул вниз, чтобы помочь Одетте поднять Грету. Одетта с Владимиром увели ее. Странные булькающие звуки рвались из горла Греты: казалось, что из открытой горловой раны вытекает кровь. Дутр остался один возле мертвой. «Мне больно… Мне невыносимо больно, но я наконец свободен… В двойной и двойственной любви было что-то чудовищное… Спасибо тебе, Хильда». Так говорил какой-то безликий голос то ли в мозгу Дутра, то ли в его сердце. К нему можно было прислушиваться и не прислушиваться. Но заставить его замолчать было нельзя. Луна не спеша поднималась на небо. Лучи ее вскоре заглянули в фургон. Лунный свет прибывал как вода, одевая голубизной ноги мертвой. Встрепенулись в клетке голубки, захлопали крыльями, задевая ими за прутья клетки. «Я люблю тебя по-прежнему, — говорил голос, — потому что ты по-прежнему здесь. Ты просто переменила имя. Имя ничего не значит. И значит все. Теперь я могу жить. Спасибо…» Огонек мелькал в окнах второго фургона, где Грета пыталась понять, что произошло. Дутр сидел прислонившись к двери, он был так слаб, что тронь его пальцем, и он свалился бы на землю. Свернутая кольцом веревка лежала возле кушетки, куда бросил ее, уходя, Владимир. Веревка профессора Альберто!.. Волшебная веревка, по которой каждый вечер карабкалась Аннегре… Нет, утро не наступит никогда! Внутри у него стало тихо-тихо. Он подполз на коленях к ее телу, наклонился и прижался губами к мертвому лбу, лоснившемуся в полутьме, словно камень. Потом сдернул с кушетки покрывало и укрыл неподвижное тело.

Подошел Владимир. Он рассуждал сам с собой и пожимал плечами. Перешел через дорожку, влез в пикап, достал лопату и заступ. К Дутру внезапно вернулись силы. Он кубарем скатился со ступенек и добежал до фургона Одетты.

— Ты, ведь ты…

— Да, я.

Одетта сидела на краю кровати и держала за руку лежащую на кровати Грету. Дутр на цыпочках подошел к кровати.

— Тшш, — прошептала Одетта, — она держится очень мужественно, она, конечно, убита. Как может быть иначе?

— Никак! Она спит?

— Нет.

— Ты спрашивала ее?

— Спрашивала, она сказала, что Хильда чувствовала себя очень несчастной.

— Почему?

— А я бы на твоем месте не спрашивала.

Грета открыла глаза, посмотрела на Дутра и залилась слезами. Дутр позвал Одетту вглубь фургона.

— Мы не можем просто так похоронить Хильду… Я не знаю, что делают в таких случаях… но, наверное, нужно известить власти, полицию…

Одетта, подняв голову, смотрела снизу вверх на его шевелящиеся губы. Казалось, она чего-то ждет.

— Ты хочешь, чтобы она лежала там? — наконец тихо спросила она. — Хочешь, чтобы полиция нас допрашивала?

— Полиция подтвердит самоубийство. О чем ей расспрашивать?

— А ты объяснишь ей, что девушек было две и одну из них мы прятали… К тому же мы нашли необыкновенно оригинальный способ, чтобы сообщить об этом полиции, ты не находишь? А что, если у полиции возникнут те же соображения, что и у Владимира? Если полиция заподозрит всех нас?

— Но это же смешно!

— Смешно. Но вполне возможно. Пойми раз и навсегда: одну из девушек мы прятали, этого достаточно, чтобы мы уже были на подозрении.

— Хорошо, предположим.

Дутр, нахмурившись, кусал мизинец.

— А публика? — продолжала Одетта. — Ты подумал о публике? О прессе?.. После такого скандала нас уже ничто не спасет. Нам не простят.

— Но в любом случае, номер…

— Номер — мое дело. Вывернемся. А вот если заварится каша…

— Но мы, по крайней мере, не зароем ее в яму как собаку?

— Знаешь, зарыть в землю лучше, чем сжечь в гробу.

— И все-таки! Хотя бы ради Греты…

— Грета умнее тебя, мой милый.

— Однако у тебя и самообладание!

— А у тебя — неразумие!

Одетта взглянула на часы.

— Двадцать минут третьего! Сейчас безопасно. Останься здесь, с нею. Мы с Владимиром справимся. Я вас позову, когда мы все приготовим.

Дутр посторонился, пропуская ее.

— Ты в самом деле согласен? — спросила она. — Не будешь меня потом упрекать?

— Но мы еще поговорим.

— Сколько угодно.

Она вышла, оставив после себя запах табака и одеколона. Дутр присел на корточки возле Греты и невольно повернул голову к двери, словно ожидая, что сейчас послышатся знакомые шаги той, другой… Нет, все-таки время постоянной настороженности, оглядок, тревог, притворства кончилось.

— Грета… я в отчаянии… Я любил ее… не так, как вас. Но любил… Я не знаю, как вам объяснить…

Она гладила его руку. И даже не пыталась понять.

— Я во всем виноват, Грета… Из-за меня она умерла. Если б я мог забыть!..

Он схватился за голову и уже больше не двигался, впав в полуобморочное состояние, похожее на сон. Одетта легонько встряхнула его.

— Все готово. Идем быстрее.

Он вышел и увидел самую прекрасную ночь — ночь, какой не увидеть больше никогда в жизни. Владимир ждал их возле фургона. На руках у него покоилось завернутое в простыни тело Хильды, завернутое так старательно и аккуратно, что оно казалось большим белым свертком и в нем не было ничего мрачного и пугающего. Одетта взяла заступ и лопату. Дутр поддерживал Грету, которая, механически переставляя ноги, позволяла себя вести, словно была слепой. Они шли друг за другом под мохнатыми соснами, облитые необыкновенным, сказочным лунным светом. Вот и лужайка, и прямо над головой у них засверкали крупные гроздья, букеты звезд, тоже пахнущие смолой и полевыми цветами. И опять тени мохнатых сосен, сотни причудливых рисунков ложатся на спину Владимира, оплетают Одетту, закрывают сеткой бледное лицо Греты. Тропинка свернула, справа от долины белела молочная пена горных вершин, а в ее мглистой глубине, похожей на душистую ночь, потихоньку лепетал ручей — бегучая живая вода. Дутру казалось, что он идет на волшебное свидание. Освободившись от самого себя, он освободился и от усталости. Он все крепче обнимал Грету, прижимая ее к себе все теснее, — в эту ночь она принадлежала ему, принадлежала так, как никогда больше не будет принадлежать. Но не оставляло его и чувство боли; болела не плоть, изнемогал разум. С ним случилось что-то странное, он словно бы потерял память, упала пелена и спрятала от него прошлое, спрятала все, что с ним происходило, и даже причину их необычайного бдения. Он был телесно счастлив, впивая всеми своими порами сладкий яд сладострастия. И вместе с тем влажные всхлипы ручейка будили в нем желание плакать.

— Дальше идти? — спросил Владимир.

— Как можно дальше, — отозвалась Одетта.

Они вошли в густой подлесок, луна пригоршнями рассыпала по кустам серебряные монетки. Владимир остановился передохнуть. Одетта поковыряла носком землю и покачала головой:

— Ниже копать будет легче.

Сквозь ветки они видели дремлющие в ручье камни и мерцающую звездами воду. Лес манил светлыми ночными пещерами и извилистыми тропками, занавешенными, словно пеленами тумана, меркнущим лунным светом.

— Здесь! — сказала Одетта.

Они остановились на берегу ручья, и Одетта сама выбрала место и сама, словно рачительный садовник, наметила лопатой очертания могилы. Владимир молча принялся копать. Дутр хотел помочь ему и копать тоже.

— Оставь, — сказала Одетта. — Все равно не умеешь.

Лопата, поблескивая, вгрызалась в жирную землю, но никакой жестокости в этом не было. Свежевырытая земля терпко пахла скипидаром и вереском. Одетта присела на большой камень. Дутр, обнимая Грету за плечи, терпеливо ждал конца церемонии. Он уже спокойно смотрел на лежащий на траве сверток. «Мы путешественники, мы разбиваем лагерь», — думал он. Он придумал игру и отгонял ею все серьезные мысли. Владимир мало-помалу уходил в яму все глубже, шире размахивался и отбрасывал полные лопаты земли, перемешанной с камнями. Луна спряталась за склоном, но вода ручья освещала зеленоватым отраженным светом их фигуры.

— Можно, — сказал Владимир, вылезая из ямы. Он дышал ртом, выдыхая каждый раз облачко пара.

— Положи ее плашмя, — шепнула Одетта.

Они вдвоем взяли сверток и опустили его в яму. Грета подошла и бросила сверху горсть земли. Владимир, опершись обеими руками на лопату, прочитал длинную молитву — то ли по-польски, то ли по-русски.

— Никто ее здесь не найдет, — прибавила Одетта.

Грета заплакала.

— Уведи ее, — распорядилась Одетта, — Мы быстро кончим.

Грета с Дутром шли вдвоем по волшебному лесу, вот они вышли из долины и снова увидели луну, но бледную, размытую, потому что уже светало. Усталое, искаженное горем лицо Греты очень напоминало лицо покойницы, и Дутр поторопился вернуться к фургонам. Он чувствовал, что вместе с рассветом к нему вернется страх. По дороге прогрохотал грузовик. Дутр проводил Грету до фургона.

— Я здесь, — сказал он. — Вам нечего бояться.

Он поцеловал ее в висок, закрыл дверь и стал дожидаться возвращения Одетты. А чего, собственно, бояться Грете? Он задал себе этот вопрос и нашел его крайне нелепым. Через две-три недели он женится на Грете — ну, может, не недели, а через два-три месяца, когда она забудет смерть сестры. А он? Он ее забудет? Дутр был уверен, что да. Он так торопился стать счастливым.

Владимир убирал лопаты. Одетта наливала себе ликер.

— Чуточку крепкого, малыш? Тебе полегчает… Она легла? — Да.

Владимир взял стакан с вином и сказал что-то по-немецки. Одетта нахмурилась.

— Что он сказал? — спросил Дутр.

Одетта пожала плечами.

— Он настаивает, что история с веревкой — темная история.

— То есть…

— Дело в том… — начала Одетта. — Но стоит ли все продумывать и анализировать?.. Она умерла, значит, среди живых ее нет.

Владимир что-то буркнул себе под нос, ставя стакан.

— Не расслышал! — воскликнул Дутр. — Скажи громче! Объяснись!

— Говорит, что веревка сама собой не могла захлестнуть ей шею, — перевела Одетта.

Она и Дутр безмолвно посмотрели друг на друга.

— Еще чего он втемяшил себе в голову? — недовольно пробурчал Дутр.

— Пора спать, — оборвала его Одетта. — Спокойной ночи.

Они разошлись. Владимир исчез в своем пикапе. Одетта заперла дверь фургона. Дутр предпочел постель из тонких гибких сосновых иголок, он с удовольствием лег на спину. Неслышно, как воришка, к ним подкрадывался день.