Париж. Зал «Электра». Публика валит валом. Восторженные отзывы в прессе. Фотографии во всех иллюстрированных журналах. Одетта отводит журналистов в сторону, пока Владимир провожает по двору мюзик-холла в машину ту из сестер, которой нельзя показываться… Потом они садились в машину все и отправлялись в Сен-Манде, там на опушке Венсеннского леса стояли их фургоны. Одетта запретила девушкам бродить по городу в одиночестве, и Дутр сопровождал ту, которой было позволено на этот раз дышать свежим воздухом. Одетта жила под страхом разоблачения, ежесекундно опасаясь неосторожного шага.
Для Пьера настали томительно-волнующие дни. Со своей хорошенькой спутницей он без устали бродил по Елисейским полям, поднимался на Бютт, любуясь в ласковой апрельской дымке на золотящуюся даль с колокольнями и куполами. Он открыл для себя, что может говорить девушке все что угодно, потому что она не понимает по-французски. Он останавливался, обнимал ее за талию.
— Хильда!
— Ja, ja!
На этот раз он угадал, и оба они рассмеялись, взволнованные неожиданной игрой в жмурки посреди людной улицы, без повязки на глазах.
— Я люблю тебя, Хильда… Ты красивая… Ты мне очень-очень нравишься…
Она смотрела на его шевелящиеся губы, потом пытливо вгляделась в лицо, стараясь понять, серьезно он говорит или шутит. Тогда он привлек ее к себе и, похлопывая по плечу, стал повторять в такт:
— Ты — Хильда… ты — красивая…
Он очертил в воздухе силуэт своей спутницы. «Красивая… очень красивая». Она рассмеялась. Он пытался поцеловать ее в шею, в ухо, возле губ, но от поцелуев она уворачивалась.
— Nein… verboten…[6]
Он продолжал игру на другой манер. Обняв ее за плечи и слегка прижимая к себе, он с самым почтительным видом говорил ей вещи столь непристойные, что невольно вздрагивал сам. А что, если она даст ему сейчас пощечину — здесь, под самым носом у полицейского! Но она тихонько кивала головой.
— Ja… Jawohl…[7]
— Ты знаешь, как я тебя люблю?..
Его осаждали самые непристойные видения. И невольно он оглядывался по сторонам, боясь слов, которые готовы были сорваться у него с языка. Он не узнавал себя. Но потом успокаивался. В конце концов они играют в игру — что тут такого? Он уже не мучился, не робел, справившись с неодолимой застенчивостью, приклеившейся к нему, словно маска. Он говорил, говорил, делая вид, что показывает ей памятники, колонны, дворцы. Она смотрела на него светлыми-светлыми глазами, внимательно вслушиваясь в торопливую звучность неведомых слов. Он замолкал и, словно бы испугавшись, отстранялся от нее.
— Ja.
— Идиотка! — злился Дутр. — «Ja! Ja!» Если б ты только видела, какое дурацкое у тебя выражение лица! Тебе никогда не говорили, что лицо у тебя дурацкое и глаза словно после пятновыводителя?! Ты глупа, как гусыня, моя бедняжка!
Он шепотом оскорблял ее, а она прижималась к его боку. И вдруг все зло уходило. Он чувствовал себя невинным и добрым. Наклонялся и целовал ей руки.
— Знаешь, мне не очень-то нравится наше ремесло. Оно развинчивает мне нервы. Если б ты была одна… Если б я был уверен, что люблю тебя… тебя или твою сестру!
Она выслушивала его монологи, полуприкрыв глаза и всегда попадая в такт его шагам с безупречным чутьем танцовщицы. Признания шепотом освобождали его от наваждений, ставших привычкой. Он повел свою спутницу на набережную, к Сене: созерцание текущей воды успокаивало расходившиеся нервы.
— Знаешь, чего бы я хотел…
Он попробовал заглянуть в себя поглубже, что-то понять и наконец сказал неуверенно:
— Может, я стал бы садовником… или полевым сторожем… Земля, лес, они всамделишные!
Зло усмехнулся и подбросил доллар.
— Сын профессора Альберто!
Обнял Хильду и прибавил:
— Сегодня с красоткой номер один, завтра с красоткой номер два.
На следующий день он вел Грету к площади Сен-Мишель или по Люксембургскому саду и был влюблен не меньше, чем накануне. И говорил ей столь же рискованные вещи. Что поделать? Он жил во сне, сон становился все несвязнее… Иногда он обнимал Грету за плечи, останавливался и смотрел на нее.
— Послушай, должно же быть между вами хоть какое-то различие… Отметина… родинка… Только не отвечай мне все время: «Ja, Ja», а то я не выдержу и ударю!
Девушка сдвигала брови и шевелила губами, как глухонемая.
— С собачонкой и то было бы легче! — злился Дутр.
Грета зачастую отвечала ему, что-то многословно объясняла, размахивая руками.
— Хорошо, хорошо, я все понял, — обрывал ее Дутр.
Радостная приподнятость первых дней уступила место глухой ярости. Интересно, что пересказывали друг другу сестрички, ложась спать? Дутр представлял себе, как они обмениваются признаниями и прыскают от смеха в подушки. Сам он подолгу лежал с открытыми глазами и задавал себе все тот же вопрос: «Какую же из двух?» И понимал, что как только заполучит одну, захочет другую. Наваждением для него была всегда другая — отсутствующая, пленница, двойник. Прогулка с одной из них едва начиналась, а он уже терял терпение.
— Ну, посмотрим, на чем мы остановились позавчера? Вчера я пытался поцеловать твою сестру. Сегодня попытаюсь поцеловать тебя. Логично, не так ли?
Девушка старалась понять, отчего он вдруг рассердился, почему так больно сжал ей руку. Он придвинулся к ней, она его оттолкнула.
— Как хочешь, — сказал он. — Посмотрим, что будет завтра. Я уверен, твоя сестра завтра будет сговорчивее.
Но он был уверен, что и завтра, и послезавтра будет все то же самое, потому что завтрашняя девушка будет точь-в-точь такой, как сегодняшняя. Желая себя приободрить, он иногда думал: «Девушка одна и та же. Я должен поступать так, словно их не две, а одна. Но что от этого изменилось бы?» Наступал час обеда. За стол они садились вчетвером: Одетта напротив Дутра, Хильда слева от нее, Грета справа. Если только не… Дутру казалось, что длится сеанс магии, что одна из девушек — его иллюзия, что когда-нибудь они сольются в одну, как шарики, число которых он то увеличивал, то уменьшал, манипулируя ими, пока наконец не превращал в один. Девушки разговаривали, ели, и он возвращался в реальность.
Реальность? Но есть ли она? Вот он слушает их. Они говорят одинаковыми голосами. Одинаково улыбаются. Одна напротив другой, они кажутся отражениями друг друга. Разве что волосы у Греты чуть золотистее? Разве что лицо Хильды чуть-чуть уже? Но изменилось освещение, ярче вспыхнуло солнце, и волосы Хильды стали золотистее, а Грета похудела. Дутр опускал глаза и ел, не говоря ни слова. Когда девушки болтали с Одеттой, он чувствовал себя иностранцем. Но он даже не спрашивал у матери, о чем они говорят. Их разговоры были ему неинтересны. Когда Одетта разговаривала с ним, реквизитом становились девушки — два идеально выполненных, возбуждающих страсть манекена. Нет, Дутр предпочитал прогулки по Парижу. Он мучился, видя рядом с собой одну из сестер, но когда он видел их вместе, ему не хотелось жить. Пусть бы хоть одевались по-разному! Он заговорил об этом с Одеттой, но она в ответ только пожала плечами.
— Поначалу, — сказала она, — и я пыталась… Но они упрямы как ослицы. А уж ревнивы! Ты представить себе не можешь, как они ревнуют друг к другу. Я ведь слышу, о чем они говорят. Делят все вплоть до аплодисментов. Если одной хлопают больше, другая устраивает ей скандал.
— Но дома-то они могут хоть причесываться по-разному?
— Конечно, могут. Но не хотят. Им приятно доводить меня до мигрени своей идиотской мордашкой, которую будто отштамповали под копирку! Стервозы они, и больше ничего!
Дутр оказался настойчивым. Он купил французско-немецкий словарь и повел одну из сестричек гулять в Пале-Руаяль.
На этот раз с ним была Хильда. Вскоре он отыскал слово «любовь». Слово словом, но как им пользоваться? Он даже не знает, как оно произносится. Не знает, какое выбрать из двух: Liebe или Tuneigung? Хильда прочитала и рассмеялась. Потом, приоткрыв губы, медленно выговорила:
— Liebe.
Либе. Красивое слово. Воздух был хмельной, летний. На скамейках сидели парочки, а на газоне мелькали тени летающих голубей. Либе. Дутр подошел к Хильде поближе, ткнул себя пальцем в грудь, ткнул пальцем девушку, словно собираясь как в детстве считаться: «ам, страм, грам…» — и прошептал:
— Ich… du… liebe…[8]
Чудно́, забавно и трогательно. Хильда все смеялась, но уже нервным дробным смешком, и ее удивленные голубые глаза стали зеленоватыми. Она больше не отстранялась. Вертя в руках перчатки, она повторяла: «Либе», словно впервые в жизни узнала такое слово. Дутр прибавил:
— Nein Грета.
Он искал слово «только».
— Nur Хильда. Только Хильду… Не Грету…
Хильда положила голову на плечо Пьера, а он положил руку на спинку скамейки позади Хильды. Если они так ревнивы, Хильда ничего не расскажет сестре…
На другой день Дутр повел Грету в Тюильри. Он достал свой словарь и принялся подбирать слова.
— Грета… друг… Хороший друг…
Искоса он наблюдал за ней. Нет. Хильда не рассказала сестре о прогулке в Пале-Руаяль. Грету забавляли его усилия. Дутр вздохнул. Как он ни старался, он не мог отделаться от впечатления, что снова говорит с Хильдой, но с Хильдой, лишенной памяти, Хильдой, которая не знает слова Либе. Он хотел было вернуться к вчерашнему, но вовремя вспомнил, что не сумеет их различать, если научит одним и тем же словам. Он полистал словарь:
— Freundschaft, — произнес он, — дружба. Ich… du… Freundschaft…
— Ja, ja, — согласилась она.
Итак, Хильда теперь либе, а Грета фройндшафт. Неопределенность кончилась. Тем хуже для Греты. Он будет любить Хильду. Только Хильду. Однако… сейчас, в эту минуту, к нему наклонилась Грета. Она пыталась понять, для чего он принес словарь, и глаза у нее впервые светились живым человеческим интересом. Дутр взял Грету за запястье. Грета произнесла длинную странную фразу, подождала ответа Дутра, сложила губки, сделав гримаску. Впрочем, нет, не гримаску.
— Рот? — спросил он. — Губы?.. A-а, понял…
Он принялся искать в словаре, палец его перебегал от слова к слову.
— Kuss! Поцелуй? Ты это имела в виду?
— Ja… Ja…
Она согнулась от смеха. Он взял ее голову обеими руками, как хлеб, как плод, как зрелый гранат. Он изголодался, он жаждал. Рот Греты был свеж. Теперь он никогда не насытится. Огненные точки плясали у него под веками. Он больше не малютка Дутр. Он больше не один… На секунду он отодвинулся от нее, набрал воздуха и вновь приник к животворному источнику. Чудо! Какое чудо! Задохнувшись, со слезами на глазах, он чуть-чуть отстранился от нее. Как чудесно женское лицо, когда к нему можно прикоснуться губами. И глаза вблизи кажутся странно глупыми. Но их освещает солнце, они мерцают, они глубокие и похожи на море. Грета… Как же это сказать?
Он откинулся на спинку скамейки. Голова у него кружилась. Ощупью он отыскал руку девушки и сжал ее, а она — Дутр чуть не подпрыгнул — пожала ему руку в ответ.
— Грета, — пробормотал он. — Грета, ты победила… Ты!
И в тот же миг подумал, как хорошо будет завтра обнимать здесь же Хильду, и дрожь отвращения и сладострастия огоньком пробежала у него по жилам. Дутр сунул словарь в карман и принужденно улыбнулся.
— Kuss? — спросил он.
Наконец-то! Все происходило как в сеансах магии. Необходимо было ключевое слово. Теперь он знает его, и Грета больше не сопротивляется. А когда он узнает другие ключевые слова… Только есть ли они в словаре?
В тот же вечер он испробовал свою магическую власть. За спиной грабительницы, когда она вместе с ним ждала трех ударов, возвещающих начало спектакля, он шепнул:
— Freundschaft?
Девушка с живостью обернулась.
— Nein… Liebe!
Это оказалась Хильда. Наконец-то он нашел способ различать их. Любовь его перестала быть страшным чудовищем. В этот вечер он не боялся публики. Спокойно, чуть ли не со скукой он смотрел в переполненный зал. Он справился с самым трудным из своих фокусов, но никто об этом не знал. Подойдя к привязанной партнерше, он шепнул:
— Грета… Kuss?..
И она поцеловала его как любовница. Как все стало легко! Он был уверен, что Грета скоро в самом деле станет его любовницей. И если даже он обманет ее с Хильдой, если не сможет любить только одну из них, он навсегда избавится от сводящего с ума ощущения призрачности: он знает, что влюблен не в призрак, не в зеркальное отражение. Дутр раскланялся с такой небрежностью, что в публике засмеялись. Одетта в гримерной удержала его за руку.
— Что с тобой?
— Со мной? Ничего.
— Ты выпил?
— Очень прошу тебя, оставь меня в покое.
Одетта заглянула в соседнюю гримерную, где насвистывая переодевались сестрички, и снова подошла к Пьеру.
— Лучше бы ты пил, — пробормотала она.
Одетта часто сердилась на Дутра из-за сестричек. Она не любила их. Почему? И почему, оставаясь с ним наедине, выспрашивала его так, словно он от нее что-то утаивал? Она хотела знать все: где они гуляли вдвоем, что видели, не встретились ли с журналистами? Журналисты были навязчивой идеей Одетты. Но Дутр дал себе слово быть терпеливым. Он плевал и на журналистов, и на любопытную Одетту. Он водил Грету и Хильду туда, куда ему хотелось, и ни о чем другом и думать не думал. Уроки французского продолжались в Бютт-Шомон, на Марсовом поле, в парке Трокадеро — всюду, где стояли скамейки, шуршали листья, была тишина. Грета научилась говорить «поцелуй» тоненьким детским голоском, который, казалось, удивлял и саму Грету. У Хильды никак не получалось слово «любовь».
— Не любоу… Любовь! В конце буква «в».
Шея у Хильды вытягивалась, в ней появлялось что-то трогательное. Дутр больше не настаивал. Он обнимал ее. А какую из двух, ему теперь было все равно: лишь бы одна наконец сдалась! Грета сопротивлялась не так яростно. С ней всегда наступала минута, когда словарь падал на скамейку и она с внезапной страстностью приникала к Дутру. Прохожие деликатно отводили глаза. Но если Дутр, чуть позже, призвав на помощь все свое мужество, тихонько подводил ее к какой-нибудь гостинице, она говорила:
— Nicht… es ziemt sich nicht[9].
Дутр взрывался, тянул ее за руку.
— Что значит — неудобно? Я же люблю тебя, балда! А где, по-твоему, удобно? Скажи, где? Не в фургоне же. Или ты хочешь, чтобы твоя сестрица…
Минут собственного воодушевления он боялся. Где он возьмет все, что наобещал? Грета открывала сумочку и пудрилась. Дутр испробовал новую тактику. Он повел Грету в ювелирный магазин на улице Оперы. При помощи словаря он объяснил: «Подарок… браслет… я счастлив… подарить браслет». В конце концов они друг друга поняли. Растроганная Грета выбрала себе браслет из семи узких золотых колец.
— Он называется «неделька», — объяснил Дутр. — Неделя. Woche… Семь дней. Вспоминай каждый день.
На улице Грета поцеловала Дутра. Он понял, что близок к цели. Немного терпения, и послезавтра, может быть… Он подумал о Хильде. Надо будет купить браслет и Хильде… Такой же, а то она высохнет от зависти…
На другой день он пришел в магазин с Хильдой.
— Но мадам уже купила вчера точно такой же, — сказал продавец.
Дутр объяснил, что браслет потерялся. Хильда примерила браслет, поднесла руку с браслетом к глазам, отстранила ее и засмеялась игре золотых звенящих колечек. Грета накануне сделала точно так же. Хильда взяла Дутра под руку и прошептала: «Danke schön!»
— Он называется «неделька», — объяснил Дутр. — Неделя. Woche… Семь дней. Вспоминай каждый день.
В эту ночь Дутр спал спокойно. Он знал, что сестрички принадлежат ему.
— Ну и наделал ты дел, — сказала ему Одетта, когда утром он пришел к ней пить кофе.
— О чем ты? Что ты выдумала?
— Выдумала?! Объясни лучше, почему ты купил два браслета Грете.
— Извини, пожалуйста, — разозлился Дутр. — Один я купил…
И замолчал. Одетта с нарочитым равнодушием намазывала хлеб маслом.
— Глупец! — тихо сказала она и принялась за бутерброд.
— Но я же не совсем спятил. Вчера мы гуляли с Хильдой.
— Нет, Хильда плохо себя чувствовала. И вместо нее с тобой пошла гулять Грета. Я узнала об этом, потому что пока еще могу их разговорить.
— Да не может быть! Грета дала бы мне понять.
— Грета? — воскликнула Одетта, — Дурачок ты мой, дурачок! Хочешь, я скажу тебе, почему эта маленькая дрянь тебя надула? Чтобы узнать, как ты обходишься с ее сестрой. Она хорошо посмеялась, когда ты подарил ей второй браслет.
Одетта встала, взяла Пьера за отвороты куртки и встряхнула.
— Очнись, Пьер. Пойми! Они смеются над тобой, смеются обе. Их интересуют только деньги. Они смоются, как только решат, что смогут обойтись без нас.
— Нет, не смоются.
— Смоются. А пока они прекрасно понимают, что мы у них в руках. Я-то их знаю, я иногда болтаю с ними. Я дала маху, когда поставила этот спектакль.
Грета! Грета, которая готова была уступить, но прежде захотела узнать, не предпочитает ли он ей сестру. Как будто возможны какие-то предпочтения!
— Что она сделала со вторым браслетом? — спросил Дутр с отчаянием.
— Отдала Хильде, но мне кажется, они рассорятся в кровь.
— Зачем? Зачем она это сделала?! — закричал Дутр. — Ты же понимаешь, теперь…
Какое он испытал унижение! Щеки его вспыхнули, кулаки сжались. Как же он был смешон! «Он называется неделька… семь дней… Вспоминай каждый день». Как же смеялась над ним Грета! Слова любви превратились в жалкую трепотню, страстные объятия опошлились…
Когда они все вчетвером уселись за стол, различить сестричек было невозможно. У каждой на правой руке сиял браслет. Обе они смотрели на Дутра невинными голубыми глазами, но за их простодушием сквозила ирония. Дутр предпринял последнюю попытку. Одну из сестричек он повел в парк Монсо.
— Liebe? Хильда?
— Ja… Auch… Kuss…[10]
И голосом старательной ученицы очень серьезно сказала по-французски:
— Грета… рассказала мне…
Дутр вздрогнул.
— Кто тебя выучил французским словам?
Он не стал дожидаться ее ответа и отправился домой один. Так ей и надо! Пусть сама разбирается. С него хватит, всего хватит — сестричек, дурацкого ремесла, всего! Он пил перно, ему хотелось напиться, потом хозяин выставил его за дверь, потому как Дутр развлекался тем, что растворял в воздухе сдачу, которую возвращал ему официант. Одетта устроила ему скандал. Позже ему казалось, что она даже дала ему пощечину. От спектакля у него в памяти остались странные картины, какие остаются от ночной дороги, время от времени освещаемой вспышками фар. Он проснулся больным, усталым, недовольным. «Что ж такое я натворил?» И ничего не сделаешь. И выхода нет. «Но почему я не имею права любить этих девушек?! — рассвирепел он. — Имею, но не обеих же разом, я же не чудовище. Значит, какую-нибудь одну, с какой повезет. Но и это невозможно! Она все расскажет сестре, чтобы ту унизить. А чем это лучше свидетеля, живущего у вас в спальне? — Но тогда что же делать? — Господи? Да ничего! Что тут сделаешь?»
Он подошел к Владимиру, занятому смазкой пикапа.
— Влад, ты обучил сестричек французскому?
Влад, сунув руки в карманы брюк, медленно шевелил ими, стараясь вытереть, потом протянул Дутру мизинец, и тот не без брезгливости его пожал.
— Привет! Так ты им даешь уроки?
— Владимир не очень… Владимир плохо говорит… Но малышки славные… Они тебе по вкусу…
— На будущее оставь их в покое! Ясно? И потом, может, будешь говорить по-человечески? Я по горло сыт вашей мешаниной! Сыт! Сыт! По горло!
Дутр бродил по аллеям Венсеннского леса, заглянул в одно кафе, потом в другое. За обедом он неприязненно молчал.
— Я никуда не пойду, — сообщил он Одетте, когда сестрички отправились в свой фургон, где пленнице предстояло просидеть до вечера.
— Что с тобой?
— Ничего.
Одетта протянула ему чашку кофе.
— Спасибо.
— Немного шартреза?
— Я сказал — спасибо. Неужели не ясно?
Одетта раскрыла папку с рисунками, надела свои директорские очки и принялась изучать чертежи, прихлебывая маленькими глоточками кофе. Ее прихлебывание бесило Дутра. Но наставшая тишина оказалась еще хуже. Дутр бросился ничком на диван.
— Обе они глупее глупого, — заговорила Одетта. — И стоит одной что-нибудь ляпнуть, как мы сгорим синим пламенем.
— А мне на это наплевать.
— Если тебе наплевать на это, то мне наплевать на них. Я немедленно их рассчитаю и поставлю новый номер.
— Даже не думай их рассчитывать, — отрезал Дутр. — Я не позволю!
— Хо-хо-хо! Не позволю! Пока еще не ты здесь хозяин!
Дутр приподнялся на локте.
— А ты только того и ждешь! — сказал он. — Чтобы девочки уехали, а ты…
— Что — я? Договаривай!
— Ты и сама знаешь, что…
Он зажег сигарету и курил, лежа на спине, прикрыв рукой глаза. Одетта оттолкнула папку, рисунки и чашку, которая чуть не упала.
— Прекрасно, — проговорила она устало. — Давай поговорим о сестричках. Нормальный молодой человек уже давным-давно бы…
— А я ненормальный!
— Как же я от тебя устала! — разъярилась Одетта. — Да, если хочешь знать, ты ненормальный. Любовь у тебя сидит в башке! Точь-в-точь как у твоего папаши! А я хочу, чтобы ты понял… Да, ты выглядишь ненормальным! Но я тебя спасу… даже если ты сам того не желаешь!
Она стояла подбоченившись и с трудом переводила дыхание. Дутр видел ее, когда слегка раздвигал пальцы. Он ей не сочувствовал.
— Каким же образом? — осведомился он.
— Не стоит иронизировать, малыш… Им кажется, что они нас держат в руках, но такого не будет, я тебе обещаю. Я начну с того, что перестрою первую часть. Уберу один из номеров, где появляется Аннегре, — какой, неважно. Вместо него мы вставим номер с чтением мыслей, работать будем ты и я, фигуранток нам не нужно. Они поймут, что это предупреждение.
Дутр, заинтересовавшись, сел.
— А что, в самом деле возможно прочитать мысли?
— Да нет, голубчик. Чтение мыслей — такой же фокус, как все остальное, нужно знать, как он делается.
— А-а, — протянул Дутр, ложась, — еще один фокус!
— И очень легкий, — продолжала Одетта. — Ты выучишь список условных фраз. Каждая фраза обозначает какой-то предмет. Зрители всегда дают одни и те же вещи.
Одетта увлеклась и стала объяснять Дутру номер, чувствуя себя уже на сцене и общаясь с невидимой публикой.
— Смотри, я спрашиваю, например: «Что мацам достала из сумочки?»… Пьер, ты слышишь меня?
Нахмурившись, она подошла к Пьеру и отвела руку, которой он заслонял лицо. Пьер плакал.