Успех обеспечен — это стало ясно уже после первого отделения. Журналисты толпились в гримерной, где Одетта переодевалась. Вопросы сыпались со всех сторон. Не вынимая изо рта сигареты, она, тщательно взвешивая слова, холодно отвечала.

— Что натолкнуло вас на мысль о подобном представлении? — выкрикнул репортер из «Либр Бельжик».

— Я часто читаю детективы, — ответила Одетта, и карандаши торопливо забегали по блокнотам. — Однажды я подумала, что несколько наших номеров могут послужить основой для таинственной детективной истории, и эта мысль показалась мне забавной…

Она заготовила свою речь заранее, но говорила с запинками, словно подыскивала слова.

— Ошибка большинства иллюзионистов, — продолжала она, — в том, что они дробят представление. Номер следует за номером, и спектакль становится фрагментарным. Вы ведь понимаете, что я имею в виду? Для того чтобы объединить номера в нечто целое, артисту приходится много говорить, иногда даже слишком много… В моем спектакле нет болтовни. Мы работаем на пластике, мы играем.

— С помощью вашего искусства вы достигли иллюзионизма кино, — сказал журналист из «Суар».

— Если хотите, да. Что-то вроде киноиллюзии.

Одетта пригладила гребешком короткие волосы, надела черный жакет. Фотовспышка заставила ее прищуриться, после чего она надела свои большие очки в черепаховой оправе и стала похожа на преуспевающую деловую женщину.

— А девушка, которая с вами работает, — откуда она? — спросил корреспондент из «Телеграф».

— Аннегре — сирота. Я подобрала ее в Германии.

— Она прехорошенькая! А молодой человек?

— Мой сын, — улыбнулась Одетта. — Он жутко трусит, но об этом вы не пишите. Он только начал выступать.

Прозвонил звонок, возвещающий конец антракта.

— Я иду с вами, — сказала Одетта. — В последнем действии я не участвую. Отметьте особо, что последнее действие ведут целиком Аннегре и Пьер. Внимание их подбодрит, они его заслужили.

Одетта вышла первой, за ней, возбужденной толпой, — журналисты. Занавес пополз вверх, и публика сразу же захлопала. Одетта вместе с журналистами уселась в первом ряду.

Постановка была роскошной. На едва освещенной сцене — гостиная замка, украшенная старинными гобеленами. На часах бьет три. В замке все спят. Вдруг легкий скрип. Дверь приоткрывается. Луч электрического фонарика обегает гобелены, выхватывает столик, потом кресло. На пороге бесшумно возникает темная фигура. Грабитель. Вернее, грабительница. Играет ее Аннегре. Она кажется голой в своем черном, отливающем атласом, как кожа, трико. На галерке восхищенно присвистывают, слышатся звуки поцелуев и следом — возмущенное шиканье. Воцаряется тишина, да такая, что в зале становится слышен шум с улицы. Грабительница подкрадывается к застекленному шкафчику, где сверкают драгоценности и серебро. Одним молниеносным движением она взламывает дверцу и опускает добычу в мешок, висящий у нее на шее. Через миг шкаф уже пуст, но мешок остается таким же плоским. Грабительница переходит ко второму шкафу. Публика следит за ней затаив дыхание. Вот девушка ставит фонарь на консоль, и теперь отчетливо видно каждое движение ее рук в черных перчатках. Черные руки бережно берут безделушку за безделушкой и опускают в мешок.

— Потрясающе! — шепнул журналист на ухо Одетте.

Грабительница спешит. Она открывает мешок пошире и ссыпает в него все подряд. В зале раздаются нервные смешки. Девушка шарит по комнате фонарем. Часы на каминной полке. Не станет же она приближаться к камину: взмах рукой, и часов как не бывало. Но мешок все такой же плоский. В зале вспыхивают аплодисменты, как огонь пробегают они по партеру, потом по ложам. Грабительница на сцене торопится. Это уже не ограбление, это — переезд с квартиры. Старинные книги? Хоп! Они уже исчезли. Севрские вазы? Исчезли и они все в том же бездонном мешке. Молча и деловито грабительница поворачивает то вправо, то влево. И вдруг вспыхивает хрустальная люстра. Аплодисменты обрываются. На пороге стоит юный хозяин замка в халате. Застигнутая врасплох, грабительница медленно отступает, и нельзя не залюбоваться ее высокой грудью, гибкой линией длинных ног, соблазнительными бедрами. Волшебный мешок позабыт. Все засмотрелись на цветущую дразнящую молодость. Одетта подперла подбородок рукой. Она смотрит на Пьера. Его руки невольно тянутся к партнерше. Одетта понимает, что таит в себе его жест и почему лоб Пьера покрывается капельками пота. Дурачок!.. Грабительница пытается убежать. Он хватает ее, не пускает.

— Держи крепче! — раздается голос сверху из темного зала.

Сосед Одетты наклоняется к ней:

— Мне кажется, совет излишен.

Одетта пожимает плечами. Пьер тем временем находит веревку, туго-натуго привязывает грабительницу к стулу и медленно, очень медленно наклоняется к пленнице. Его губы касаются губ прелестной добычи. Зал конфузливо вздыхает. Одетта рвет программку в узкие-узкие ленточки.

— Перестарался, — бормочет она.

— Сценарий такого не предусматривал? — осведомляется журналист.

Одетта вздрагивает и меряет надоеду взглядом.

— Разумеется, предусматривает. Для него это допинг. Он перестает реагировать на публику.

Она смотрит на борющуюся парочку. Пленница оттолкнула сеньора. Чудо — веревка соскользнула на пол. Юный сеньор с громким щелчком замыкает на ней наручники. Напрасный труд. Она мигом освобождается от них. Вот она уже готова бежать. Еще секунда, и она исчезнет. Юноша достает револьвер. Грабительница замирает, но все ее откинутое назад тело говорит: нет, нет и нет! Движения ее так правдивы, мимика так совершенна, что невольно забывается, что происходящее — только спектакль. В мужчине бушует ярость обиды. В гневе он распахивает шкаф, вытаскивает оттуда корзину, открывает крышку. Девушка все поняла и все-таки не сдается. Она предпочитает скрючиться в корзине, и юный сеньор запирает ее на ключ. С жестокой улыбкой он выбирает среди развешанных шпаг самую длинную, пробует клинок. Одетта начинает терять терпение.

— Затягивает, затягивает, — шепчет она.

Пьер вставляет острие между прутьев и резким движением всаживает клинок. Громкий стон. Корзина начинает колыхаться. Секунда, и она вновь стоит неподвижно. Пьер вытягивает окровавленный клинок. Зал приглушенно вскрикивает от ужаса, потом взрывается рукоплесканиями. Позади юноши стоит грабительница в изумительном вечернем платье. Как могла она вылезти из корзины? Как могла в одну минуту переодеться? Тайна. Загадка. Но это та же самая девушка, белокурая, улыбающаяся, невинная и сладострастная. Все узнали ее, во всех она возбуждает желание. Она появилась рядом с юношей, словно недостижимая мечта любви. Журналисты в один голос воскликнули: «Фантастика! Потрясающе!» Одна Одетта сидит по-прежнему неподвижно.

Юный сеньор бросается ловить ускользающую добычу. Он хочет задушить ее. Но нет, у девушки припадок каталепсии. Она падает ему на руки застывшей неуклюжей куклой. Он оглядывается в растерянности, не зная, что делать с неживым, одеревенелым телом. Публика поднимает его на смех, свистит, шикает. Пьер избавляется от нелепого груза, он относит девушку на диван, кладет, прикрывает одеялом. Потом берется за телефон, говорит очень быстро и очень тихо. Возможно, просит о помощи. Затем с озабоченным видом подходит к дивану.

— Смылась! — предупреждает его кто-то.

Плечи Пьера опускаются. Он берется за край одеяла. Одетта чувствует: весь зал затаил дыхание.

— Чего ждешь? — кричит тот же голос.

Пьер сдергивает одеяло. Никого. Нет, впрочем, кто-то есть. Мнимая покойница стоит у двери в амазонке и задорной шляпке, сдвинутой на ухо, в зубах у нее цветок. Зал взрывается криками «Браво!»

— Примите мои поздравления! — восклицает один из журналистов. Зал неистовствует.

— Есть с чем… — бормочет Одетта глухо.

Три выстрела подряд. В зале вновь воцаряется мертвая тишина. Юный сеньор выстрелил в упор трижды. Красавица пошатнулась и упала на колени. Изо рта у нее хлещет кровь. Она падает. Это уже не игра, это — конец. Пьер поднимает труп, укладывает его в шкаф, вытирает руки. Шкаф медленно открывается. Красавица выходит из него в снежно-белом платье, обмахиваясь веером. Она так хороша, так призрачна, что в сердца присутствующих закрадывается тоска. Теперь она идет к молодому человеку, теперь его очередь бояться. Он отступает в ужасе, бросается к дверям, запирает одну, другую, прячет ключи. Видение не исчезает, оно следует за ним, чарующее, пугающее. Юный сеньор выбегает, хлопает последняя дверь, слышен скрежет ключа в скважине. Он запер свою любовь. Безумец! Разве любовь можно запереть?

Девушка с улыбкой подбирает веревку, лежащую возле стула. Она подносит ее к рампе, бросает на пол, помахивает над ней веером. Зрители кое-где встают. Слышны крики: «Сядьте! Да сядьте же!» Веревка шевелится. Повинуясь взмахам веера, она начинает подниматься вверх, словно изящная змейка, послушная воле заклинателя. Выше, все выше. Веер словно торопит ее, она разворачивается и, совершенно прямая, ползет вверх.

— Индийская веревка, — говорит один из журналистов.

Одетта кивает. Кольцо за кольцом разворачивается веревка. Девушка развязывает поясок. Стриптиз из самых целомудренных. Понятно, что девушка сбросит платье для того, чтобы подняться по веревке и сбежать. Падает поясок, рукава, юбка… Вопреки всем законам веревка стоит вертикально. Оркестр потихоньку наигрывает венский вальс. Прожектор окутывает голубым туманом ослепительное тело актрисы, превращая его в таинственно мерцающий витраж. Остальной свет гаснет, сцена погружается в полумрак. Горделиво стоит золотоволосая девушка перед сотнями зрителей. Плавным движением она отбрасывает веер, берется за веревку и лезет по ней вверх. Она уже поднялась до половины — призрачное, неземное видение. Все лица подняты к ней, все пристально следят за каждым ее движением, а музыка тихо терзает душу сожалением о несбыточном.

Ах, как хотелось бы удержать эту воздушную тень, которая наклонилась в последний раз и, прощаясь, машет рукой. Всхлипнула скрипка. Дрогнула веревка. Тишина становится невыносимой. Веревка раскачивается, скрипка смолкла. Волшебство кончилось. Веревка, падая, со свистом рассекает воздух. Но глаза все еще ищут исчезнувшее видение. Зал не решается вздохнуть. И тут дверь распахивается. Входит юный сеньор, следом за ним — полицейский. Вот теперь зал бушует. Все кричат, машут руками. Полицейский подходит и поднимает сброшенную одежду. Мягко взлетают две голубки и кружат вокруг растерянных мужчин. Зал аплодирует, в то время как разъяренный жандарм хватает и тащит за собой юного сеньора. Занавес падает, поднимается вновь. Зрители стоя вызывают Пьера и его партнершу. Артисты выходят, неловко кланяются. Яркие огни рампы освещают их юные, почти детские лица. Артисты собираются уйти. Крики усиливаются. Одетта потихоньку выскальзывает из зала и закрывается у себя в гримерной. Она ходит взад и вперед, курит и слушает, как за стеной вырастает успех, которого она желала себе от всей души. Она знает: завтра у нее будут приглашения из Франции, из Англии, от всей Европы. Она чувствует: фортуна ей улыбнулась. На аплодисменты ей наплевать. На что они ей, аплодисменты!

Стук в дверь. Принесли цветы! Букеты, корзины. В коридоре толпятся люди, протискиваются, приподнимаются на цыпочки. Только бы не сорвалось! Ах, как опасна любая неосторожность, намек, нечаянное слово! Ну наконец-то! Они! Она входит первой. Пьер задержался на пороге, приостановился, поднял руки над головой, благодарит поклонников. Отвернулся от них, вошел. Как он изменился! Одетта знает, что означает этот яркий блеск глаз, блуждающая улыбка, светящееся счастьем лицо. Актер расстался со стыдливой девственностью. В первый раз он слился любовном экстазе с толпой и теперь светится от гордости. Торжество его молодости причиняет боль. Странная грусть щемит сердце Одетты, отдаваясь колотьем под ложечкой.

— Закрой дверь, — говорит она.

Голос прозвучал так сурово, что Пьер вскинулся.

— Что?! Что-нибудь случилось?

— Пока нет. Где вторая?

Она сказала — вторая, потому что уже не могла понять, кто же прячется: Хильда? Грета?

— Где ей быть, как не у себя в гримерной, — благодушно отозвался Пьер.

— Надеюсь, что так… А если кто-то ее услышит, а?

Одетта схватила девушку за руку, повернула к себе и прокричала ей прямо в лицо длинную немецкую фразу.

— Да будет тебе! — остановил ее Дутр. — Что с тобой стряслось? Какие основания думать, что должно что-нибудь случиться? Владимир незаметно караулит дверь. Грета втихомолку переодевается. Чего тебе еще?

Одетта нервно раздавила окурок и взяла новую сигарету.

— Согласно. Все хорошо. Я не права. Но мне кажется, ты до конца не понимаешь, что мы висим на волоске. Ты не представляешь себе, как опасна наша затея.

— Опасна? Почему? Все уверены, что у меня одна партнерша. Это стало понятно уже после первого отделения.

— Ну так поговорим о твоей партнерше! — повысила голос Одетта. — Что это за чмоканье и лапанье на сцене, а?

Пьер указал подбородком на девушку, Одетта побледнела от ярости.

— Она ничего не понимает! Она дура! Набитая дура! Но мне нужно, чтобы она тоже кое-что поняла! Даже она! Запомни, мне не нужны импровизации на сцене!.. Пьер, милый, ты без ума от этих белых гусынь! И когда ты не работаешь, ты волен делать, что вздумается. Но имей в виду: на сцене — никаких сантиментов! Иначе это не работа!

Хильда улыбаясь нюхала букет за букетом. Одетта встряхнула Пьера за плечи.

— Ты можешь мне объяснить, что на тебя нашло?

— Сам не знаю. В голове помутилось. Если б она не сидела привязанной, я бы не решился…

Одетта окинула его испытующим взглядом. Он был в безупречном костюме. Волнистые волосы красиво ложились на виски. Выставленный вперед подбородок и выступающие скулы сказали Одетте, что ее сын вот-вот станет взрослым мужчиной, и у нее опять тоскливо засосало под ложечкой. Она понизила голос.

— Так это серьезно?

— Что?

— У вас с ней.

Он, набычившись, отвел взгляд.

— Великая страсть, да?

Она расхохоталась, не вынимая из рта сигареты.

— Надеюсь, ты любишь только одну?

У него приоткрылся рот, словно он получил удар под дых, даже кончик носа побелел.

— Пьер, — окликнула его ласково Одетта.

Пьер резко повернулся на каблуках и вышел, хлопнув дверью. Цветы прощально закивали головками. Одетта сунула руки в карманы жакета и приказала девушке по-немецки:

— Ran s!

Девушка послушно вышла. Одетта в пустой уже коридор выбросила ей вслед беспорядочной охапкой все букеты.

…Больше о сестричках Дутр с Одеттой не говорили. Работа не оставляла времени на жизнь, а жили они как в подполье. Хильда и Грета по очереди отсиживались в фургоне с реквизитом, стоявшем на боковой улочке перед служебным входом. Журналисты, театральные служащие и публика знали одну Аннегре — потрясающую актрису, переодевавшуюся быстрее, чем знаменитый Леопольдо Фреголи. По вечерам Владимир переносил очередную пленницу в корзине домой. Он же, перед тем как появиться в виде полицейского на сцене, занимался декорациями и светом. Доступа за кулисы не имел никто. Одетта приняла все меры предосторожности. Но чем ближе был спектакль, тем больше она тревожилась: проверяла исправность реквизита, крутила блок с невидимой нитью, привязанной к веревке. Владимир сидел на колосниках, еще раз осматривал крепления и поудобнее укладывал черное покрывало, которым заслонял Аннегре, чтобы она стала невидимой на фоне черного задника.

— Мадам, прошу! — кричал он.

Зал наполнялся публикой, а за занавесом суетилась Одетта, пересчитывала по пальцам и проверяла по списку наличие необходимых для представления вещей. И когда Владимир, спустившись вниз, брал в руки палку, чтобы тремя ударами возвестить о начале спектакля, Одетта в изнеможении прислонялась к кулисам.

— Сдохнуть от всего этого можно! — вздыхала она.

И спустя минуту царственно выплывала на сцену под звуки бравурного марша.

Для Дутра представление было сродни наркотику или сильному опьянению. Вот он выходил на темные еще подмостки, видел в черной бездне зала белую пену лиц, чувствовал дыхание многоголового зверя, волной разбивающееся о край сцены, и раздваивался: он становился зрителем, наблюдавшим за судорожными действиями страдающего незнакомца, который иной раз даже пугал его. Больше всего он опасался за эпизод с поцелуем. После долгих колебаний Одетта приняла этот непредвиденный эпизод, и Дутр теперь должен был целовать партнершу. До последнего мгновенья Дутр мучался и сомневался, не зная, чем ответит на его поцелуй Аннегре. Одна из сестричек плотно сжимала губы, всячески стараясь избежать поцелуя, другая, склонив голову к плечу и полуприкрыв глаза, ждала его. Пьер чувствовал, как она вздрагивает, едва подавляя сладостный стон, и невольно медлил, помогая ей освободиться от веревок с чувством, будто раздевает ее.

С мучительным усилием он отстранялся от Аннегре и замечал в кулисах Одетту. Тяжкое ежевечернее испытание. Напрасно он готовился к нему заранее, напрасно повторял: «Сегодня не та, которая меня любит». Он всегда ошибался. На его равнодушное прикосновение вдруг доверчиво раскрывались влажные, нежные губы, и он, потрясенный, окончательно терял голову. Что произошло? Равнодушная красавица сложила оружие? Или они вдвоем затеяли игру и издеваются над ним? Но какая из них отвечала ему? Когда он отваживался на объятие в фургоне, девушка тут же сердито сдвигала брови. Но кто: Грета? Хильда? Он жалобно спрашивал и слышал в ответ: «Аннегре». Девушка исчезала со смехом, замиравшим на самой высокой ноте, как вокализ. Днем они обе были неуловимы. Только вечером он мог подойти к одной из них — вечером, когда битком набитый зал в напряженной тишине следил за каждым его движением. Вечером он играл пародию на то, что было его жизнью. Каждый день. Он умолял Одетту изменить скетч.

— А ты читал газеты? — осведомилась Одетта.

Газеты стопкой высились на стуле, развернутые на заметках о спектакле. От заголовков кружилась голова: «Альберто взбудоражил Брюссель»… «Необыкновенная парочка»… «Вызов законам природы»…

Дутр пытался настоять на своем.

— Убери хотя бы корзину!

— Почему?

— Шпага, кровь… неприятное зрелище!

— Что ты так разнервничался? Боишься на самом деле ее заколоть? А другого эта шлюшка и не заслуживает!

В гневе Одетта не стеснялась в выражениях. Но она не только гневалась, у нее бывали и приятные минуты. Они наступали, когда Одетта считала выручку: деньги плыли рекой. После завтрака она вписывала колонки цифр в толстый гроссбух, смакуя анисовую или бенедиктин.

— Так! Так! Недурно!

Сунув карандаш за ухо, она потягивалась и прибавляла:

— «Бьюик» продадим. Никудышная колымага. Уровень, малыш. Не забывай: главное — уровень.

Она подписала контракт с «Электрой» в Париже. Вторую половину дня она проводила в обществе мужчин, которые раскатисто хохотали и курили сигары. Днем и ночью ей звонили по телефону. Она возвращалась после разговора, подняв на лоб очки и что-то бормоча. Владимир тем временем перекрасил фургоны. Они стали желтыми с черными полосами — «Семья Альберто». Все вместе напоминало цирк, и весело было каждый раз пробираться через стайку любопытных мальчишек, прежде чем оказаться у себя. Весело было слышать, с каким почтением здоровались билетерши: «Добрый вечер, господин Пьер». Весело было иметь все больше карманных денег и, остановившись перед витриной, думать: «Если захочу, могу войти и купить». Дутр чувствовал: сон продолжается. Все давалось слишком легко. И стало еще странней и нелепей, чем раньше. Взять хотя бы девушку, которую запирают до вечера в фургоне. В то время как другая — впрочем, нет, та же самая — бродит где-то по городу, пытаясь возместить себе вчерашнее заточение. А еще через несколько часов — лучи прожекторов, жаркая театральная тьма и пленница, привязанная к стулу и ждущая его поцелуя. И в конце концов — спасительная веревка, веревка профессора Альберто. Только профессор по ней никогда уже не спустится…

Дутр бродил по улицам, наблюдая за своим отражением в витринах. Это отражение, возможно, и было настоящим Дутром. Ведь никто на самом деле не сможет определить, где лицо, а где изнанка. Дутр подбрасывал свой доллар. Орел. Решка. Орел. Liberty. Наконец, чтобы ни о чем больше не думать, он покупал полдюжины галстуков или серебряный портсигар.

Работал Дутр с четырех до шести. Теперь руки у него порхали так, как хотелось Людвигу. С особым шиком он работал с картами. Они струились у него между пальцами длинными лентами, словно склеенные.

— Тяни!

Одетта отрывалась от своих счетов и протягивала к картам руку с кольцами чуть ли не на каждом пальце.

— Король! Тяни еще!

Дутр подсовывал ей все того же короля, хотя Одетта мгновенно включалась в игру и внимательно следила за ним.

— Мошенник! — смеялась она.

В эту минуту им было хорошо вместе. Он весело смеялся, она трепала его по щеке.

— Вот посмотришь… Париж, — шепнула она однажды. — Если и там у нас будет успех, у нас будет все…

Она замолчала, увидев Владимира. Он пришел за подносом с обедом для пленницы.

— Кто сегодня сидит? — спросил Дутр.

— Хильда.

Одетта рассмеялась.

— Хильда, Грета! Никак не могу их различить. Шлюшкам нравится морочить голову. Сделать бы одной татуировку.

Дутр снова спрятался в свою скорлупу.

— Присмотри, чтобы не облопалась, — распорядилась Одетта. — Что одна, что другая, только и заботы, что о жратве. Могли бы тренироваться, учить французский. Нет, целыми днями пирожные трескают.

Дутр вышел на улицу. В сумерках загорались театральные рекламы. Сияли афиши. Справа от входа в театр улыбалась Аннегре. Слева он, Дутр. Она — золотоволосая, с ярко накрашенными губами… А он… Он видел только ее губы. Еще несколько часов, и губы ее то ли плотно сомкнутся, то ли покорно приоткроются ему навстречу…

Здесь его сон мог принять дурной оборот, но ему было не справиться с притягивающей его бездной. Больше он ей не противился. Не рассуждал. Его околдовала темная пропасть с белеющей пеной лиц. Еще и еще раз придется преодолевать это, подходить к стулу, подходить к шкафу, прятать Аннегре и видеть, как тут же опять появляется Аннегре, вглядываться в ее лицо, ища следов хоть какого-то чувства, шептать: «Хильда, я люблю тебя»… «Грета, я люблю тебя»… и найти в конце концов лишь смятое платье и двух голубок. Он прикусил себе щеку, взглянув на первых зрителей, выстроившихся у кассы. Постоял, ненавидя каждого из них по очереди со странной свирепой старательностью. А затем отправился обедать с Одеттой и одной из сестричек — орел, решка, орел, Liberty? Картинки у него в голове начали путаться, вовлекая его в тошнотворный нескончаемый хоровод. Одетта повторяла, что им предстоит делать во время спектакля, — сначала по-немецки, потом по-французски.

— Ты что? Уснул? Когда я махну рукой…

Пора! Дутр поднимается. Владимир уже на своем посту. Одетта заперла на ключ оба фургона. Одно привычно следует за другим. А Пьер чувствует, как нарастает в нем дрожь напряжения. Последний взгляд в зеркало гримерной. Оркестр наигрывает модную мелодию. Пьер останавливается у выхода в фойе.

— Полный зал, — шепчет ему билетерша.

Дутр сжимает и разжимает пальцы. Он с удовольствием задушил бы ее.