Похорон Дутру не забыть. Огромные бетонные дома теснились вокруг кладбища, как теснятся они вокруг футбольных площадок, которые показывают по телевизору в новостях. Плиты, кресты, гравий — все здесь было новехоньким. Даже гроб как-то весело и молодцевато поблескивал, пока старенький пастор что-то невнятно бормотал на латыни, а может, и по-немецки. Дутр то и дело поглядывал на мать, она мешала ему, и он становился рассеянным и бесчувственным. Черный костюм был ей узок — наверное, она взяла его у кого-то. Юбка так обтягивала бедра, что выступала резинка трусов. Жакет на боку лопнул, и в прорехе мелькало что-то сиреневое. Когда гроб стали опускать, она подошла поближе и нахмурилась, потому что могильщики опускали его неровно. Неподалеку от могилы стояло несколько человек, лица их были в меру печальными. Когда пастор окропил всех святой водой, они перекрестились. Несколько любопытных высунулись из окон ближайших домов. В аллее по соседству стоял другой гроб, другой пастор и другие провожающие в трауре. Ветер смешивал слова заупокойных молитв. Дутру приходилось напоминать себе, что он в Гамбурге, что хоронят его отца, потому что руки его машинально искали кропило и в голове всплывали строчки молитв. Он неуверенно произносил их, и ему казалось, что они достались ему от одной из прошлых жизней. Дутр все смотрел и смотрел на мать, он ничего не мог с собой поделать. Подпудрилась она наспех и только подчеркнула косметикой свои морщины. Сколько же ей лет?.. Пятьдесят? Больше? Волосы у нее крашеные, щеки обрюзглые. Но в сумрачном пристальном взгляде есть что-то неистовое, сбереженное от пылкой юности… От ее взгляда Дутру становилось не по себе.

Землю кидали полными лопатами. Ушел пастырь с мальчиком-хористом. Друзья профессора Альберто потянулись цепочкой, что-то неразборчиво бормоча, они кланялись вдове и долго не выпускали ее руки. На Дутра никто не обращал внимания. Одеты друзья были весьма эксцентрично. Акробаты? Клоуны? Подошел, перебирая кривыми ножками, карлик с перламутрово-серой шляпой в руке. Лица у всех бритые, глаза светлые, губы скорбные. Большинство целовали Одетту. Женщин было мало. Дутр не решался смотреть на них, но, потупив из робости глаза, замечал их ноги, бедра, свободную развинченную походку и чувствовал странное смущение. Самая молоденькая долго разговаривала с Одеттой, и, когда она потом пожала руку Дутру, его придавило ощущение собственного ничтожества. Волосы у молоденькой были светлые, фантастически светлые, и светились как ореол. Дутр не успел рассмотреть ее, не понял, что она сказала. Он даже не взглянул ей в лицо, почувствовав мучительный стыд от того, что стоит в костюме, который ему маловат, возле грузной незнакомой женщины, которая механически повторяет: «Спасибо, спасибо» на трех или четырех языках. Глаза ему нестерпимым солнцем слепило золото волос.

— Спасибо, Людвиг, спасибо, — проговорила Одетта.

Руку ей пожимал мужчина, который вчера встречал Дутра на аэродроме. За ним вперевалку шагал необычайно тощий тип, выше Людвига на голову и шире в плечах.

— Владимир, — объяснил Людвиг. — Ваш шофер.

И прибавил шепотом:

— Маленько того.

Обернувшись к Владимиру, Людвиг щелкнул пальцами, и тот, сгорбившись, болтая руками и горестно шмыгая носом, двинулся за ним. Кажется, он один-единственный всерьез горевал. Дутр закрыл глаза. «Нет, все это я вижу во сне», — подумал он. Открыл глаза и вздрогнул. Юная блондинка опять целовала его мать, а потом снова протянула ему руку.

— Видите ли… знаете… — пробормотал он.

Но она будто не заметила его растерянности и любезно ему улыбнулась, и он вспомнил, что точно так же любезно она улыбнулась ему и в первый раз. Он тупо смотрел на протянутую маленькую ручку в черной перчатке и уже не задавался вопросом, почему она вернулась. Он жадно смотрел на нее и, если б у него достало храбрости, крикнул бы: «Постойте! Не уходите!.. Я хочу вас запомнить! Всю! Целиком!» Но она уже ушла — вот повернула, как в первый раз, огибая могилу, тоненькая, элегантная, с подвитыми недлинными волосами — золотыми, немыслимо золотыми!.. Кукла! Фея, которая захотела — и раздвоилась, и могла появиться в третий раз. Но нет, в аллее осталось только двое мужчин, от них пахло кожей и сеном, — два конюха, наверное, — и они торопливо что-то бормотали. Одетта вернулась к могиле, постояла секунду неподвижно, достала из сумочки крокодиловой кожи платок и промокнула рот.

— Жизнь — сволочь, — заключила она и взяла сына под руку. До курзала они доехали на такси.

В фургоне, обставленном как кухня-столовая, несмотря на день, было темно. Бархатные шторы плотно закрывали окна. Под потолком загорелась трубка дневного света, и фургон, который был когда-то роскошным, осветился. Теперь стены загрязнились, обшарпались. Диван, на котором спала Одетта, стоял незастеленным. На столе громоздились тарелки, на электроплите — кастрюли. Одетта сняла жакет, потом — нога об ногу — туфли и в чулках пошла за чистым стаканом.

— Пить не хочешь? Я по утрам просто умираю. Она отпила глоток белого вина и закурила сигарету.

— Если хочется попить, налей.

Дутр неподвижно стоял у входной двери.

— Эй ты, проснись, — окликнула она сына. — Там в корзине картошка. Почисти штук пять-шесть.

Дутр принялся искать нож, выдвинул ящик буфета. Чего там только не было: веревки, пробки от шампанского, счета, аспирин.

— Пошарь в ящике стола, — крикнула Одетта.

Она раздевалась; расстегнутая юбка соскользнула и кружком упала на пол.

— Хоть вздохнуть можно, — сказала она с облегчением. — Господи! До чего ж ты у меня нескладный!

Она отстранила Дутра, порылась в ящике и бросила нож на клеенку.

— Придется тебе… Что? Случилось что-нибудь?

Смущенный донельзя Дутр не знал, куда девать глаза. Одетта поняла и потянулась за халатом.

— Ты что же, женщин никогда не видел? — спросила она смягчившись. — Хотя верно, в твоем пансионе…

Она подпоясала халат шнурком, заколола английской булавкой чересчур глубокий вырез и, взяв Пьера за подбородок, повернула его к себе.

— Ну-ка… Посмотри на меня… В самом деле, красный как рак, бедняга… Сколько же тебе лет?

Дутр, мотнув головой, высвободился.

— Двадцать!.. И тебе это должно быть известно не хуже, чем мне!..

Одетта машинально потрепала его за ухо.

— Двадцать?.. Уже?.. И делать, конечно, ничего не умеешь?

Дутр, обиженный и сердитый, уже было раскрыл рот, чтобы ответить резкостью, но Одетта смотрела на него с такой неожиданной печальной нежностью и тревогой, что он размяк.

— Не очень-то умею, — признался он.

Она погладила его по щеке.

— А мордашка у тебя славная, — шепнула она. — В меня. Вот это все от меня…

Ее большой палец обвел, коснувшись скул, на узком лице Дутра контур другого лица.

— И веснушки мои… я тоже была с веснушками…

Глаза у Одетты заблестели; Дутр почувствовал, что и палец, который все еще что-то рисовал у него на лице, дрогнул. Он хотел что-то сказать.

— Нет, — попросила она, — помолчи, не говори ничего.

И убрала руку. Заметив, что сигарета погасла, Одетта взялась за электрическую зажигалку, висевшую над плитой. Зажигалка оказалась сломанной.

— Все разладилось, — вздохнула она, пожимая плечами. — Не вовремя ты приехал, малыш. Ох, не вовремя!

— Я могу уехать обратно, — ответил он извинительно.

Одетта всколыхнулась от смеха, но тут же подавила смешок.

— Точь-в-точь как отец… Он тоже всегда говорил: «Можно сделать то-то»… А кошелек потуже завязать не мог. Всю жизнь играл с монетами и в конце концов поверил, что они размножаются сами собой.

— Я могу работать.

— Как?

Дутр не ответил.

— Положение не блестящее, — продолжала Одетта. — Отца у тебя больше нет, и тут я ничего не могу поделать… Людвиг обещал мне помочь поставить новый номер. На этот месяц я заработаю… А вот дальше что?..

Она освободила на столе место и принялась чистить картошку. Дутр взглянул на ее наклоненную голову и увидел проступающую из-под краски седину.

— Мне казалось, — проговорил он, — что вы зарабатываете много денег.

— Да, мы много зарабатывали…

Одетта оживилась, улыбнулась, светлый веселый огонек зажегся у нее в глазах.

— Война кончилась, — заговорила она, — и каждый день стал праздником. Люди только тем и занимались, что тратили деньги. И мы тоже… Мы не думали о завтрашнем дне…

Она подлила себе вина.

— Пить мне вредно, да как вспомнишь, какими мы тогда были…

— Я что-то не понимаю… — начал Дутр.

— Конечно, не понимаешь, ты же не актер. У твоего отца были потрясающие руки. Таких гибких и ловких пальцев я в жизни больше не видела. Но ему не хватало выдумки. Номера его устарели, выглядели старомодными. Люди привыкли смотреть кино. Им подавай игру, разное освещение, эмоции. Сами по себе карты, шарики, ловкость рук никому уже не интересны. А твой отец принадлежал к старой школе, и заставить его взглянуть на наше дело по-новому было не так-то легко. Особенно мне…

— Послушай, мама…

Одетта изумленно уставилась на Дутра.

— Мама? — переспросила она, — мама?.. Право, ты очень любезен, но мне к этому не привыкнуть… Зови меня лучше Одетта, как все зовут.

Она открыла буфет, вынула отбивные и засунула их в гриль.

— Ты уже понял, где мы выступаем — в третьеразрядном мюзик-холле. А потом придется ездить по ярмаркам.

Дутру вспомнился старый фокусник с красными глазами пьяницы, и он поднялся, сжав кулаки.

— Нет, — сказал он, — это невозможно. Нужно что-то придумать.

— Что? Я думаю уже не одну неделю.

— Я буду тебе в помощь.

— Ты?

Одетта уменьшила огонь в гриле и оглядела Дутра холодным долгим взглядом.

— Повернись… Теперь в профиль… Пройдись до двери… Недурно! Теперь обратно. Уверена, танцевать ты не умеешь, ноги у тебя как деревянные…

Мясо зашкворчало, и Одетта принялась искать вилку.

— Пока ты научишься, пройдет немало времени. Нужно уметь держаться на сцене, говорить… Ты чересчур застенчив.

Она переложила отбивные на блюдо.

— Та-ак! Раз ты хочешь быть в помощь, возьми нож и порежь картошку помельче.

Раздался громкий стук в дверь, и вошел Людвиг. Снял кожаную куртку, повесил на вешалку, вытащил из кармана трубку.

— Сейчас будем обедать, — крикнула ему Одетта.

Людвиг уселся на незастеленную постель, поднял с пола юбку и повесил ее на стул.

— Ну что, малыш? — спросил он скрипучим голосом, от которого сводило скулы. — Осваиваешься помаленьку?

— Он хочет быть мне в помощь, — ответила за Дутра Одетта.

— Не вредное желание!

Людвиг с Одеттой заговорили между собой по-немецки. Дутр не отрываясь смотрел на неприятного чужака, который без малейшего смущения расположился у них, как у себя дома. А ведь они только-только похоронили отца… Нет, все вокруг было странным и чуждым Дутру, словно самолет вчера приземлился на неведомой планете. Дутр вспомнил золотоволосую девушку, которая пожала ему руку на кладбище, вспомнил голубок, которые порхали на шпагах…

— За стол! — пригласила Одетта.

— Тарелки могла бы и помыть, — проскрипел Людвиг и подошел к Дутру.

— Покажи-ка руки.

Он щупал их, гнул пальцы, проверяя на гибкость.

— Не из ряда вон, — заключил он. И опять заговорил по-немецки.

Время от времени они с Одеттой окидывали Дутра изучающим взглядом. Забытая на плите картошка исходила синим дымком. Людвиг предлагал что-то, Одетта не соглашалась. Кончив говорить, она взяла в руку отбивную и откусила от нее порядочный кусок.

— Пока не попробуем, все равно знать не будем, — подвел итог Людвиг.

— Ладно, попробуем, — согласилась Одетта.

Она вытерла руки тряпкой у раковины, открыла гардероб и достала костюм на плечиках.

— Надевай! — бросила она Дутру.

— Сейчас? — изумился Дутр.

— Сейчас же! Людвиг есть Людвиг. Если что-то надумал, ждать не будет.

Дутр разложил костюм на диване.

— Но это же фрак! — вырвалось у него.

— Да, конечно! Парадный фрак твоего отца.

Дутр разделся и натянул брюки, завороженный блестящими шелковыми лампасами.

— Что я говорил! — проскрипел Людвиг. — Как влитые.

Дутр надел фрак, и Людвиг не поленился встать, чтобы проверить, как он сидит в плечах и не коротки ли рукава.

— Ну?

Одетта колебалась.

— Ладно, — наконец согласилась она. — Попробуем рискнуть.

Дутр по привычке сунул руки в карманы брюк. В кармане он нащупал какой-то кружок и вытащил его.

— Монета?

— Да! — живо отозвалась Одетта. — Доллар, с которым работал твой отец.

— А из чего он? — спросил Дутр.

Людвиг взглянул на Одетту, которая пришла в легкое замешательство.

— Из серебра, разумеется, — сказала она наконец. — Возьми его. Он твой и рано или поздно тебе пригодится.

Людвиг уже снова сидел и, полуприкрыв глаза, рассматривал юношу.

— Выпрямись, — приказал он. — И скажи: «Дамы и господа!» Давай-давай! Язык не отвалится! Ну-ка! «Дамы и господа!» Будто окликаешь людей в глубине фургона.

У Дутра перехватило горло, словно его душили. Он взглянул на мать: она нетерпеливо ждала, чуть приоткрыв рот и ободряюще подняв руку.

— Нет… не могу, — промямлил Дутр.

— Можешь, — досадливо поморщился Людвиг. — Левую руку — в карман, тело расслабь… Ну, давай… «Дамы». Повторяй: «Дамы!»

— Дамы и господа! — выкрикнул Дутр, словно звал на помощь.

— Ну что ж, неплохо, — одобрил Людвиг, обернувшись к Одетте. — Голос глуховат. Но со временем разработается.

Картошка горела. Людвиг, не давая себе труда встать, носком туфли выключил газ. Потом, обвив рукой спинку стула, спросил Дутра:

— Ну, малыш, будешь со мной работать?

— У него не получится, — пробормотала Одетта.

— Получится, я тебе обещаю! — отозвался Людвиг. — Господи! Мне же не впервой!

— Я не смогу… — жалобно простонал Дутр.

— Дай-ка твой доллар.

Людвиг взял в руку монету, и она словно бы ожила: побежала по тыльной стороне, заглянула в рукав, покрутилась на плече, прошлась по кончикам пальцев, сделала в воздухе веселый пируэт.

— Она у тебя в кармане, — сообщил Людвиг.

Ошеломленный Дутр полез в карман и, не веря своим глазам, вытащил доллар.

— Проверь, твой ли это, — посоветовала Одетта сыну.

— Ну знаешь, — запротестовал Людвиг. — Уж не хочешь ли ты сказать, что я…

— Я слишком хорошо тебя знаю!

Дутр смотрел на обоих: Одетта оперлась на руку Людвига…

— Ну? — спросил Людвиг. — Хочешь научиться таким фокусам? Они несложные.

— Я не прочь, — согласился Дутр. — Это дело, думаю, мне понравится.

Людвиг повернулся к Одетте, они опять заговорили по-немецки.

Дутр молча переоделся и вернулся к своей отбивной, которая уже успела остыть. Доллар он завернул в платок. Тайком он трогал его, пробуя ногтем насечки на ребре. Если б у него попытались отобрать эту монету, он полез бы в драку — таким бесценным сокровищем она вдруг для него стала. Дутр гладил теплый металл, и ему казалось, что он пожимает отцовскую руку. А ему так недоставало тепла дружеской руки.

— Выбора все равно нет! — заявил Людвиг. — В любом случае я через месяц уезжаю.

Он вылил себе в стакан все, что оставалось в бутылке, выпил маленькими глоточками и вытер губы платком.

— Начнем сегодня вечером. Идет, малыш?

Он ласково обнял Дутра за плечи, но тут же сухо и строго добавил:

— Изволь следить за вещами, профессор!

На стол, рядом с тарелкой Дутра, упал бумажник, который Людвиг успел вытащить из его кармана. Людвиг взял куртку и ушел насвистывая. Одетта вздохнула.

— Он — невозможный! С ним нужно терпение и терпение. Но он все умеет, и не будь его…

Она открыла коробку с печеньем, придвинула ее Дутру, погладила его по голове и сказала:

— Был бы ты посмелее! Главное в нашем деле — умение лгать. Но лгать, черт побери, надо уметь отлично. Ты хоть когда-нибудь видел фокусников?

Дутр сжал в кармане доллар.

— Нет, — солгал он.

— Сейчас увидишь. Через десять минут мы с Людвигом начнем репетировать. Иди, подождешь нас в зале. Тут рядом, только перейти через улицу.

Дутр слушал, слушался, подчинялся. Он хотел того, что положено было хотеть на его месте, и ничему не отдавал предпочтения. Жизнь в фургоне, жизнь в коллеже — одинаковая нелепость. Он продолжал смотреть все тот же сон. Дутр вытащил доллар, щелчком подкинул его вверх и поймал на ладонь. Теперь бы разобраться, где у него орел, а где решка. И что означает выведенное большими буквами слово Liberty? Дутр не спеша спустился по ступенькам. Из соседнего фургона вышел Владимир, нагруженный реквизитом, на нос ему сползал шелковый цилиндр, под мышкой он нес две шпаги, а на правом и левом плече у него, важно выпятив грудь, мирно сидели голубки. Дутр пошел за Владимиром следом. Он уже ничему не удивлялся.

В зале горели три или четыре лампы на колосниках, блестели красноватые спинки кресел партера, ложи казались черными дырами. Все вместе походило скорее на подвал для пыток, чем на театр. Дутр, заметив в первом ряду темные силуэты, направился к оркестровой яме. К нему обернулись. Кто-то приветливо помахал ему рукой, и несколько человек, пропуская его, встали. Дутр с извинениями уселся, улыбнулся наудачу соседке слева и вдруг узнал ее. Фея! Золотоволосая незнакомка! Глаза его мало-помалу привыкли к полутьме, и он рассмотрел лицо девушки: округлые щеки, пухлые губы, а когда она на него взглянула, он понял, что глаза у нее темно-синие, затененные густо накрашенными ресницами. Он поглубже уселся в кресло, медленно перевел дыхание, чувствуя в душе тоску и какую-то неуверенность. Он смотрел на соседку и не понимал, что за знаки она ему делает, почему кивает головой, показывая куда-то направо. Наконец он поглядел направо, и голова у него пошла кругом: ему показалось, что кошмарный сон продолжается. Справа от него сидела женщина. Та же самая золотоволосая незнакомка. С теми же пухлыми губами и темно-синими глазами, она так же опускала ресницы и так же насмешливо улыбалась. Профиль справа был профилем, который, как ему казалось, он только что видел слева. Девушки наклонились вперед, сдвинули головы, и он увидел перед собой лицо, которое странным образом удвоилось и глядело на него двумя парами одинаково синих и одинаково насмешливых глаз.

— Грета, — прошептала девушка слева.

— Хильда, — прошептала девушка справа.

Дутр недоверчиво переводил глаза с одной на другую. Обе рассмеялись, и одна из них — он бы ни за что не сказал какая, — что-то проговорила по-немецки и показала ему два пальца. То же сделала и вторая.

— Близнецы? — спросил Дутр.

— Ja, ja, — закивали они.

Они беззвучно хохотали, глядя на ошеломленного Дутра, который переводил взгляд с одной на другую, не в силах скрыть своего потрясения. Потом они стали указывать ему на сцену и что-то объясняли, но он ничего не понял.

— Вы танцуете? — спросил Дутр.

Они переглянулись и зашевелили губами, словно повторяя сказанное Дутром. Тогда он пальцами правой руки прошелся по ладони левой, изображая польку. Обе прыснули и отвернулись, желая насмеяться вдоволь, а он застыл, разозленный и очарованный, чувствуя, как его мало-помалу сковывает по рукам и ногам тягучая ласковая истома. Но обе они уже чинно выпрямились и приложили пальцы к губам. На сцене появился Людвиг, и следом ярко загорелась рампа. Владимир торопливо расставлял столики, сундуки, коробки и игральные кости огромной величины. Дутр не знал, куда ему смотреть. Хотелось посмотреть представление, но невозможно было отвлечься от Хильды и Греты. Наклонившись налево, он прошептал:

— Хильда!

Девушка подавила очаровательный горловой смешок и шепнула:

— Nein! Грета!

Они словно бы играли в прятки, но в игре была чувственность, сладострастие. Дутр положил руки на спинки кресел девушек и сам удивился собственной дерзости. Он почти обнимал обеих, а они в ослепительном свете софитов иногда поглядывали на него с одинаковой заговорщицкой улыбкой. Людвиг на сцене жонглировал разными шариками, беря их неведомо откуда. Поначалу у него их было три, потом четыре, потом пять. Сложив ладони лодочкой, он ловил их, тер ладони друг о друга, разводил руками — шариков больше не было. Тогда Дутр тоже кончиками пальцев, словно проверяя, касался плеч сестер. Они по-прежнему были здесь обе и обе одинаково взмахивали ресницами, почувствовав его легкое, неуверенное прикосновение. Людвиг тем временем уже показывал всем пустой цилиндр, ставил его на столик и поднимал ладони вверх, как священник, призывающий благодать святого духа. Вот Людвиг отступил на шаг, и из цилиндра вылетели две голубки и плавно закружились над сценой. Дутр обнял сестер за плечи.

— Я хочу выучиться этому ремеслу, — сказал он.

Они не поняли, но обе благодарно ему улыбнулись.