Кошмар какой-то — нет, не ночной кошмар, от которого вы просыпаетесь с криком в тишине уснувшего дома, скорее кошмар того, кто проснулся и не узнает ничего вокруг, кошмар потерявшего память: что это за кровать? Откуда здесь окно? А я?.. Кто я?.. Пьер Дутр открыл глаза: напротив него, откинувшись на спинку кресла, дремала молодая женщина, справа перешептывались и тихо смеялись два розовощеких блондина, слева — стекло, пустота, пространство, затянутое бесформенной белесоватой пеленой. Дутр устроился поудобнее, надеясь приманить сон. Снова закрыл глаза, но руки спать не желали, ноги хотели размяться, плечи ныли. Пьер попытался представить себе город, где-то там внизу, не видный из-за пелены тумана… и своего отца при смерти. Профессор Альберто! Ах, как стало больно где-то внутри, жгучий след как от пореза бритвой. Да, кошмар, сплошной нескончаемый кошмар. Он начался в Версале, в приемной у отцов-иезуитов, еще давным-давно, много лет тому назад. Дутр увидел себя совсем маленьким: он сидит на стуле и держит на коленях берет, а его отец тихо беседует с монахом. Потом подошел другой монах и увел Пьера за руку. Лестницы, коридоры, кроватка и шкафчик, где сложено его белье. С этих пор все, что ему принадлежало, помечалось цифрой «4». Целых двенадцать лет он был четвертым номером. Двенадцать лет пансиона! Если перевести на дни, голова закружится. Одна и та же картинка, она повторяется и повторяется бесчисленное количество раз, он хотел бы забыть эту картинку. Он был несчастлив? Нет. Его не обижали. У него все было. О нем заботились. Монахи даже любили его. На свой лад, конечно. Они тоже знали, что малютка Дутр не такой, как все… Дутр смотрел в темноту и слушал размеренный рокот моторов. С неимоверной быстротой он удалялся от Франции. Неожиданно он оказался между прошлым и будущим и мог окинуть взглядом всю свою жизнь. Он видел малютку Дутра — там, внизу. Бог, говорят, видит так всех людей. Чудной мальчуган — хлипкий, неуклюжий, застенчивый, рассеянный. Он таился ото всех и ничего не рассказывал о себе даже отцу-исповеднику. Ко всему безразличный и вместе с тем очень послушный, как маленький хорошо отлаженный автомат, — ни одного опоздания: ни в церковь, ни в класс, ни в столовую… И все-таки его часто вызывали к отцу-ректору, и тот спрашивал:
— Дутр, скажите, что у вас не ладится? Почему вы не хотите учиться?.. Вы не глупее других… Так в чем дело? Родителей вряд ли обрадует ваш аттестат…
Но отец-ректор не слишком упирал на мнение родителей: родители у малютки Дутра тоже были особенные.
У Дутра вспотели руки. Он приложил ладонь к прохладному иллюминатору. На стекле осталась туманная звезда. Она медленно таяла. Ему припомнилась давняя сценка. Вместо самолета, рассекающего тьму над неведомой страной, он оказался во дворе пансиона во время переменки. Отчетливость, с какой виделось ему прошлое, пугала. Классный наставник раздавал почту:
— Пьер Дутр!
Один из одноклассников взял для него открытку. Другой взглянул на нее и расхохотался:
— Эй, ребята! Смотрите-ка!
Спустя минуту пять или шесть ребят стояли вокруг Дутра в уголке двора.
— Покажи-ка нам свою открытку.
Дутр, худой, низкорослый, — ему и десяти не было, — покорно протянул открытку, и они молча рассматривали ее. На открытке с видом победителя улыбался господин во фраке, держа в левой руке цилиндр, а в правой — колоду карт. Снизу — надпись белыми буквами: «Профессор Альберто».
— Твой отец? — спросил самый старший.
— Да.
— Чудной у тебя отец!
Большой перевернул открытку и, не спрашивая разрешения, громко прочел вслух:
«Копенгаген
Милый мой Пьер!
Турне продолжается с необыкновенным успехом. Завтра мы уезжаем в Берлин, оттуда — в Вену, где, наверно, пробудем месяц. Мне не удалось навестить тебя на Пасху, как мы договаривались. Но ты знаешь сам, с нашей работой трудно что-то загадывать. Полагаюсь на твое благоразумие. Мама чувствует себя хорошо. Мы с ней нежно тебя целуем.
— А мама у тебя, — спросил другой, — на трапеции качается?
Ребята захохотали, а он изо всех сил старался не разреветься.
— Они в цирке живут с обезьянами и верблюдами!
Все опять покатились со смеху.
— Я видал на ярмарке одного фокусника, — сказал большой. — Его связали здоровущими цепями, надели на него наручники, а ему хоть бы что — взял и освободился. А как — никто из нас не понял. Твой отец тоже так умеет?
Перемена кончилась. Малютка Дутр заболел и три дня пролежал в постели. Когда он вернулся в класс, никто больше не заговаривал с ним о профессоре Альберто. Подобные разговоры, очевидно, строго-настрого запретили. Но куда сбежишь от подмигиваний? А когда Дутру приходило письмо или открытка, то у всех отчаянно першило в горле и со всех сторон он слышал многозначительное покашливание. В один прекрасный день с чьей-то легкой руки его окрестили Фантомасом. Теперь стоило пропасть тетрадке, как все хором твердили: «Ну ясное дело — Фантомас!»
Он смеялся вместе со всеми, но целые полгода рвал не читая письма и открытки, которые приходили ему из самых загадочных и экзотических городов: Норкепинга, Лугано, Альбасета… По утрам во время мессы и вечером во время молитвы он думал о своих таких же загадочных и таких же экзотических родителях, для которых работой были чудеса, возникающие из шелкового цилиндра и вызывающие у публики смех… Дутр помнил все, даже свои детские мысли… Тогда же он разыскал в словаре слово «фокусник»: «Артист, умеющий показывать фокусы, обманывая зрение при помощи ловкости рук и всевозможных приспособлений». Дутр внимательно рассмотрел свои руки, согнул и разогнул пальцы. Что это значит: обманывать зрение? И что такое фокусы? Вскоре он получил ответы на свои вопросы. К ним в коллеж приехал фокусник — жалкий человечишка с двумя огромными чемоданами, обклеенными пестрыми этикетками. Расположился он в гимнастическом зале и начал обычную болтовню ярмарочного зазывалы. «Нет, — думал Дутр, — чтобы мой отец… Никогда! Ни за что в жизни!» Но его заворожило и потрясло само представление. Карты появлялись, исчезали, обнаруживались в карманах у зрителей, под стульями, под скатертью на столе. Мелькали тузы, короли, дамы… множились пики и трефы в колоде, лежащей такой аккуратной стопочкой. Руки от волнения невольно сжимались в кулаки. Хотелось как следует протереть глаза.
Черт побери! Неужели все дело в ловкости рук и приспособлениях? Пьер не совсем этому верил. Взять хотя бы шарики, которые меняли цвет в руках у фокусника. Сам фокусник удивлялся тому, что творилось у него под руками, и недоверчиво покачивал головой. А монета? Фокусник показал ее, позвенел о краешек блюдца. Конечно, она была настоящая. И вдруг сбежала, прячась то в одном кармане, то в другом. Стоило старику поймать ее, как она мгновенно исчезала, а бедный старик искал ее и казался несчастным. Вдруг фокусник заметил свою монетку где-то вдалеке, в зале: она запуталась в волосах одного из старших учеников. Старик щелкнул пальцами и поймал ее, словно бабочку. Дутр смотрел на чудеса с замиранием сердца. Зрелище завораживало его и пугало. Пустая шляпа наполнилась вдруг цветами. Кольца, которые ты только что потрогал, сцепились между собой и превратились в цепочку. Взмах руки — хоп! — и они разъединились; хоп! — и опять соединились… Живые частички металлической змеи, они мгновенно прилипали друг к другу, свисая с ладони клацающей гадюкой. Все хлопали, кроме Дутра: он застыл, боязливо прижав к груди руки. Фокусник пригласил на сцену желающего.
— Фантомас! — закричали все, — Фан-то-мас! Фан-то-мас!
Дутр вышел на эстраду — бледный, безмолвный. Он увидел вблизи потасканное лицо фокусника, сизый нос, лоснящийся фрак. Обращенных к нему слов Дутр не услышал. Он рассматривал стол — как оказалось, самый обычный, с одной ножкой, замотанной изоляционной лентой. Мало-помалу Дутр пришел в себя. Фокусник положил руку ему на голову. Все затаили дыхание.
— Вас зовут Пьер, — сказал фокусник. — У вас на руке часы с браслетом фирмы «Омега». Сейчас я прочитаю номер на крышке… Минуточку… цифры такие мелкие… сто десять… Сто десять тысяч двести… четырнадцать. Проверьте.
Дрожащими руками Пьер открыл крышку своих часов. 110214. Шквал аплодисментов был такой, что Дутр прикрылся руками, словно в него летели камни.
За стеклом иллюминатора вдруг загорались звезды, сливаясь в едва мерцающую россыпь, и созвездие вскоре исчезало в темноте — неведомый город, затерянный в пространстве, пропадал, сметенный ветром пропеллера. Соседка спала. Дутр вдыхал душистый запах ее волос. Он летел в роскошном самолете, стюардесса издали следила за ним, готовая услужить, прийти на помощь. Все как во сне, но и жизнь в коллеже тоже казалась ему сном. А как неправдоподобен был отец, который приезжал два или три раза в год с чемоданом подарков! Дутр ждал его всегда с недоверием, тайной злобой, восхищением и нежностью. Ждать приходилось долго, и Дутр давал волю фантазии: тайком рассматривал диковинные марки и открытки, любуясь изображенными на них театрами и казино. «Представление стало триумфом. Я подписал необыкновенно выгодный контракт…» — читал он и впадал в странное оцепенение. Ему виделись шарики и кольца старика-фокусника, и, когда отец приезжал, Пьеру не хотелось говорить с ним: он стеснялся его, не любил и боялся. Ох уж эти встречи в приемной! Невозможно было забыть, что худой, элегантный и грустный господин зовется профессором Альберто! Неужели он тоже кричит, как зазывала на ярмарках? Неужели и у него карманы с двойным дном? И, возможно, он тоже читает мысли?
— Почему ты покраснел, сынок? Что-то случилось?
— Нет, я не покраснел.
Вспыхнув, Дутр внимательно приглядывался к отцу, видел белые тонкие пальцы с отполированными до блеска ногтями, сияющими, как бриллианты в кольцах. Дутр чувствовал свою ущербность, стыдился неуклюжести, хотел остаться одиноким, сиротой, и вместе с тем отмечал с тоской, как быстро бежит время свидания. «Неужели он любит меня? — думал он об отце. — А она?» В последнюю минуту свидания он задавал вопрос, который давным-давно вертелся у него на языке.
— А мама приедет?
— Конечно! У нее много работы, она переутомилась. Но в следующий раз…
Дутр так ни разу и не увидел свою мать. Но каждый вечер он смотрел на фотографию: сверкая драгоценностями ярче, чем Дева Мария в часовне, она стояла и лукаво улыбалась из-за веера, собираясь выйти на сцену. Мама у Дутра была очень красивая, и Пьер не понимал, почему отец словно бы смущался, услышав его вопрос. Отец сразу поворачивался к чемодану, с которым приехал, и спрашивал:
— А знаешь, что я тебе привез?
Он дарил Пьеру часы, ручку, бумажник, но часы были фирмы «Омега», ручка — «Ватерман» с золотым пером, а в бумажнике лежала пачка тысячных банкнот. Дутр застенчиво подходил и брал подарки. На секунду он прижимался лицом к пиджаку отца, вцеплялся в него руками — ведь он вот-вот уйдет! — и с трудом сдерживал слезы.
— Ну что ты, сынок. У тебя же все в порядке?
— Все, папа.
— Ты же знаешь, мы скоро обоснуемся в Париже.
— Знаю, папа.
— Ну так что ж ты?.. Через месяц я снова к тебе приеду. Учись хорошо, старайся нас порадовать.
Били часы. Пьер как во сне провожал отца до двери. У него навсегда остался в памяти характерный отцовский жест: прежде чем открыть дверь, отец оглаживал ладонями загнутые поля фетровой шляпы и щелчком сбивал с рукава плаща пушинку… Хлопает дверь. Еще секунду виден отчетливый силуэт, минующий привратницкую. Пьер опять один, в темноте, и опять текут недели и месяцы. А семейство Альберто тем временем продолжает свое бесконечное турне, пересекая моря и океаны… У Дутра так и не хватило смелости задать отцу мучившие его вопросы: какие номера они показывают? Много ли зарабатывают денег? Трудно ли научиться их ремеслу? Иногда Дутру хотелось знать хоть что-то о таинственной профессии родителей, чтобы раз и навсегда заткнуть рот своим одноклассникам. Он попросил одного из приходящих учеников купить ему «Руководство иллюзиониста», но сразу стал в тупик перед сухими схемами и туманными объяснениями. Схем он изучать не захотел, книгу забросил и сам не заметил, как перестал считать дни в ожидании следующего приезда отца. Мало-помалу им овладело приятное оцепенение сна, послушного колоколу коллежа, и когда ему вдруг говорили, что его дожидаются в приемной, сердце у него падало. Отец с сыном оглядывали друг друга почти подозрительно. Сын рос, вырастал из своих костюмов, а у отца седели виски и на щеки ложились морщины. Раз от разу лицо профессора становилось бледнее, глаза западали глубже, и меловое лицо с темными впадинами казалось загримированным. Дутр давно понял, что с отцом ни в коем случае нельзя говорить о будущем, и они болтали о пустяках. Да-да, кормят прекрасно. Нет-нет, ученье не утомительно. По лестнице знаний Дутр продвигался крошечными шажками, постоянно спрашивая себя: «Сколько еще времени они собираются меня здесь держать?» Товарищи его уже мечтали о том, кем станут вскоре. Прогуливаясь за оградой и куря американские сигареты, они делились своими планами на будущее. Когда о будущем спрашивали Дутра, он всегда отвечал одно и то же: «Я буду заниматься кино». И ему верили. Насмешки давно остались в прошлом. Бесстрастный, пренебрегающий занятиями Дутр внушил в конце концов своим одноклассникам то мнение о себе, какое хотел внушить: он казался им богатым, пресыщенным молодым человеком, который презирает труд и ждет своего часа. Но про себя Пьер прекрасно знал, что и это только сон, и безнадежное отчаяние закрадывалось ему в сердце. Потерянно оглянувшись вокруг, он невольно прикрывал глаза рукой.
«Я и сейчас вижу сон, — подумал Дутр. — Все мне чудится. Он вовсе не умирает».
Дутр закурил и наклонился к иллюминатору. Огней стало больше. Его соседи справа тоже заглянули в иллюминатор, и один из них произнес длинную немецкую фразу. Дутр разобрал только одно слово: Гамбург.
— Ваш отец болен, он в Гамбурге, — сказал ему отец-ректор. — Вы должны ехать к нему немедленно. Я все приготовил.
На краю стола лежали деньги, документы, паспорт и телеграмма.
— Полагаю, что вас там встретят, — прибавил он. — Если нет, возьмите такси. Адрес в телеграмме.
Все, что было перед отъездом, подернулось туманом, воспоминания путались: уроки, месса, рукопожатия, благословения, белые дорожки аэродрома, громкоговорители, отец-ректор с прощально поднятой рукой в развевающейся от дуновения пропеллеров сутане, похожей на плохо закрепленный парус. Вот так малютку Дутра выбросили в жизнь. И напрасно оглядывался он на прошлое, он знал: в коллеж он больше не вернется. Куда он летит? Кто теперь будет о нем заботиться? Дутр погасил сигарету и пристегнул ремень. Под самолетом мерцал огромный расчерченный полосами огней на квадраты город. Еще несколько минут, и в его распоряжении будет только городская мостовая, если его никто не ждет, если таксист не поймет его объяснений, если адрес ничего не скажет таксисту… Дутр достал телеграмму и перечитал ее. «Курзал. Гамбург». Даже названия улицы нет. Курзал… Разумеется, речь идет о мюзик-холле, где работал профессор Альберто. Дутру стало страшно, неуютно, но он постарался взять себя в руки. Самолет пошел на посадку, и город будто взлетел на невидимый склон и скользил теперь куда-то по косой со всеми своими разноцветными огненными завитушками. Дутр крепко-крепко зажмурился, изо всех сил отталкивая надвигающееся. Ремень был тугой, и Дутр чуть было не застонал, как больной, которого укладывают на операционный стол. Ему хотелось, чтобы самолет загорелся, взорвался. Кто заметит исчезновение малютки Дутра? Да разве он когда-нибудь существовал, он — творение фокусника? Дутр словно бы увидел монетку, тающую в пространстве: вот она вновь мелькнула вдали и исчезла навсегда; потом увидел кольца, цветы, шелковый цилиндр, откуда появлялись только мнимости, тени химеры; увидел старика, согнувшегося под тяжестью двух чемоданов. Самолет уже катил по посадочной полосе, и вокруг выстроился город, расставляя свои огни по местам. Пассажиры весело и шумно направлялись к выходу. Дверь распахнулась в ночь.
Дутр поднял воротник плаща. Он продвигался вместе с толпой, приподнимался на цыпочки, старался что-то увидеть. Внизу у лестницы собрались встречающие, их запрокинутые лица белели в потемках, словно медузы. Вдруг все заполнило мощное гуденье. Дутр даже обернулся. Звучно и как-то очень по-родственному настойчиво звал неизвестно куда пароход. Дутр спустился вниз, держась за перила. Каждый пассажир уже сделался центром маленькой шумной группки. На долю Дутра никого не осталось, и он застыл возле лестницы, не в силах сделать больше ни шагу. Кто-то тронул его за плечо.
— Пьер Дутр?
Дутр отшатнулся и увидел перед собой мужчину меньше себя ростом, в бриджах, в кожаной куртке, совершенного лысого и настолько худого, что шея у него казалась сплетенной из одних сухожилий.
— Пьер Дутр?
— Да.
— Пойдемте.
И человек торопливо и озабоченно зашагал вперед. Дутр поспешил за ним.
— Вы от моей матери?
Молчание.
— А мой отец…
Похоже, настаивать на ответе не стоило. Перед аэродромом среди длинных сверкающих машин стоял старенький грузовичок, груженный соломой. На левом боку у него были нарисованы львы, сидящие вокруг атлета в леопардовой шкуре, на правом смеялся рыжий клоун с вытаращенными глазами. Мужчина открыл дверцу кабины и пригласил Дутра.
— В курзал, — произнес он с таким усилием, словно ворочал камни.
Дребезжащий грузовичок вскоре уже катил по ярко освещенному городу. Дутр предполагал, что они поедут куда-то на окраину, в трущобы, — но нет, они ехали к центру по улицам с новыми домами, сиявшими неоновыми вывесками. Праздная толпа не спеша прогуливалась по тротуарам. Дутру хотелось как можно скорее приехать и забраться в постель, позабыв свое нелепое путешествие. Грузовичок миновал что-то вроде озера и углубился в узкую улочку с множеством пивных. На углу площади он остановился.
— Курзал, — сообщил мужчина. — Мюзик-холл.
Он показал на фасад, который мигал сотнями лампочек, оставляя в глазах огненную надпись. Дутр не шелохнулся.
— Выходите.
Дутр слишком устал, чтобы возражать. Он вылез и двинулся за своим провожатым. Теперь ему стали видны афиши. Они выстроились одна за другой — огромные, метра в три высотой. Афиши занимали целую стену. «Профессор Альберто… Профессор Альберто… Профессор Альберто…» Профессор во фраке с бутоньеркой рассматривал хрустальный шар. Каждую афишу перечеркивала приклеенная наискось полоска белой бумаги. Профессора больше не было. Его вычеркнули из программы, а между тем он был еще жив и улыбался сыну бумажными губами, протягивая ему волшебный шар, который то загорался, то гас в лихорадочном мигании лампочек. Человечек подтолкнул Дутра вперед, к узкому переулку.
— Идите же!
В переулке было темно. Из ворот пахло конюшней, слышались звуки оркестра, звон ударных и мерная дробь барабана. Вдоль узкого тротуара стояло два фургона величиной с вагон. Дутр обогнул один, и тут мужчина удержал его за рукав.
— Сюда, — шепнул он.
Дутр ощупью поднялся по ступенькам и толкнул дверь. В глубине темного туннеля мигал ночник. Вытянув вперед руки, Дутр двинулся на тусклый огонек и заметил что-то вроде кровати. Еще три шага, и кровать прямо перед ним. На кровати лежал профессор Альберто с закрытыми глазами, заострившимся носом и увядшей орхидеей в петлице. Руки его были сложены крестом на груди. На манишке не хватало пуговицы. Дутр обернулся, ища своего спутника, но тот исчез. Глаза Дутра мало-помалу свыкались с темнотой. Он заметил стул и тихонько присел на него. Он не знал даже, чувствует ли он горе. Скорее всего внутри у него было пусто. Сумрак понемногу словно бы рассеивался, и фургон наполнялся самыми неожиданными вещами, наверное, реквизитом: в углу битком набитый чемодан, несколько столиков на одной ножке, пирамида стульев, мотки проволоки, кофейный сервиз на подносе, две шпаги на складном столике, арбалет… Лучше бы ему смотреть на покойника, почувствовать на глазах слезы… Но Дутр невольно смотрел в другую сторону, вглядываясь в глубь фургона. Что-то там шевельнулось… легко зашуршало, скрипнуло. Дыхание у Дутра перехватило, он поднялся со стула. Хлопанье крыльев, и что-то белое словно упало с потолка на ларец, инкрустированный перламутром. Белым предметом оказалась голубка: наклонив голову, она разглядывала пришельца, и в ее круглом глазке отражался ночник. Прилетела вторая и уселась на этажерку в изголовье покойника. Дутр с недоумением глядел на птиц. Они важно расхаживали, медленно переступая звездчатыми красными лапками, разглаживали клювом перышки на груди, прятали под крыло голову. Вторая подлетела к первой, они торопливо обошли ларец, и одна голубка что-то проворковала. Ее нежный вздох, горестный стон влюбленной, будто освободил Дутра. Он упал перед постелью на колени.
— Папа!
Слезы хлынули и потекли по прижатым к лицу ладоням. Все, что он не решался высказать, спросить, все его подозрения, упреки, нежность… все теперь ни к чему — он опоздал. Ему осталось только плакать и просить прощенья.
Под грузными шагами заскрипела лестница. Кто-то вошел в фургон. Дутр поднялся.
— Кто здесь?
Он слышал неровное дыхание и вздрогнул, когда раздался низкий хриплый голос.
— Это ты, малыш?
В круге света появилась женщина — ярко накрашенная, с золотыми кольцами в ушах. Она была в домашнем халате, который только подчеркивал ее полноту, и в шлепанцах на босу ногу. Дутр невольно попятился.
— Испугался меня? — спросила она. — Не узнаешь?.. И все-таки давай поцелуемся.
Дутр подставил щеку и почувствовал прикосновение пухлых мягких губ, потом женщина отстранилась и оглядела его с головы до ног.
— Его копия, — прошептала она. — Вытри лицо, в твоем возрасте не плачут.
Отстранив голубок рукой, она достала из ларца бутылку и два стакана.
— Устал, должно быть, бедняга. Ну-ка хлебни. А на него не обращай внимания. Там, куда он отправился, до живых нет дела…
Она повертела стакан в руках, пожала плечами и выпила залпом.