Да, за занавесками горит свет. Равинель в нерешительности. Если бы он не так устал, то, может, и не отважился бы войти. Вполне возможно даже, что он убежал бы с диким криком. Он трогает расческу в кармане, окидывает взглядом улицу. Никто не может его видеть, но даже если бы кто и увидел, то подумал бы: «А вот и Равинель приехал домой» — и сразу же позабыл бы об этом. Он вышел из машины и остановился перед воротами. Все абсолютно как обычно. Он найдет Мирей в столовой за шитьем. Она поднимет голову и спросит, как всегда: «Удачная поездка, дорогой?»

Он разуется, чтобы не наследить на лестнице, когда пойдет переодеваться. Его тапочки будут, как всегда, на первой ступеньке. Потом…

Равинель сует ключ в замочную скважину. Он просто возвращается. Ничего не было. Он никого не убивал. Он любит Мирей и всегда любил ее. Он просто вообразил себе все это, чтобы как-то разнообразить свою унылую жизнь… Нет, он любит только Мирей. Люсьену он никогда больше не увидит… Равинель входит в дом.

В коридоре горит свет. На кухне тоже зажжена лампочка над раковиной. Он прикрывает дверь и машинально говорит: «Это я, Фернан!» Принюхивается, ощущает запах рагу. Проходит на кухню. На плите исходят паром две кастрюли. Пламя под ними отрегулировано ловкой и экономной рукой — оно лишь чуть поднимается над горелками голубыми язычками. Пол вымыт. Будильник заведен. Стрелки показывают десять минут восьмого. Кругом чистота, все сверкает, а в воздухе витает запах рагу. Равинель машинально поднимает крышку одной кастрюли. Его любимое блюдо — баранье рагу с фасолью. Но почему баранина? Это слишком любезно… слишком мило. Какая-то благостная тишина, сомнительный покой… Его больше устроила бы небольшая доля драматизма. Он опирается на буфет. Голова начинает кружиться. Нужно будет попросить у Люсьены какое-нибудь лекарство. У Люсьены? Да что же это за наваждение! Он тяжело дышит, как ныряльщик, поднявшийся с Бог знает какой глубины.

Дверь в столовую приоткрыта. Равинель видит стул, угол стола, полоску голубых обоев с рисунком в виде маленьких карет и башенок. Этот рисунок выбрала Мирей — он напоминал ей сказки Перро. Обычно она сидит возле камина, который разжигает в сырую погоду.

Равинель останавливается перед дверью, виновато опустив голову. Нет, он не ищет слов оправдания. Он просто ждет, когда его тело станет его слушаться. Но нет, он чувствует, как тело деревенеет, сопротивляется его усилиям, бьется в какой-то невидимой и неслышной борьбе. Ноги его буквально приросли к полу. Сейчас существуют два Равинеля — как, впрочем, и две Мирей. Есть два духа, которые жаждут встречи, и два тела, которые отталкивают друг друга. В столовой что-то трещит, искрится. Огонь! В камине горит огонь. Бедная Мирей! Ей, наверное, так холодно! Перед глазами у него сразу встает сцена в ванной. Нет, нет! Ничего этого не было!

Дрожа всем телом, Равинель приоткрывает дверь. Теперь он видит весь стол. Он накрыт. Равинель узнает свою салфетку в колечке из самшита. Свет люстры переливается на графине. Каждый предмет выглядит приветливо и в то же время угрожающе.

— Мирей! — шепчет он, как бы спрашивая разрешения войти.

Какое обличье выбрала она себе для этой встречи? То, что было у нее раньше, до того как… Или то, другое, с прилипшими ко лбу волосами и сплюснутыми ноздрями?.. А может, еще какое-нибудь расплывчатое, полупрозрачное — обличье призрака?.. Спокойно! Не распускать нервы! Не теряться! Как говорит знакомый автомеханик, «не путаться в педалях».

Он толкает дверь, и та распахивается до упора у стены. В камине за медным щитком весело горит огонь. Но в кресле — никого. Стол накрыт на двоих. Почему на двоих?.. А почему бы и нет? Он снимает плащ, швыряет его на кресло… Стоп! На тарелке Мирей лежит записка. На этот раз она воспользовалась писчей бумагой из дома:

«Бедняжка мой!

Нам решительно не везет. Ужинай без меня. Я скоро вернусь».

«Я скоро вернусь». Странно! Она сделала это не специально, но это все объясняет. Он еще раз сверяет почерк, как будто есть повод для сомнений. Но почему Мирей не подписала две последние записки? Может быть, в том, другом мире у нее нет имени? Может быть, она лишь безликая и безымянная тень? Ах, если бы это было так! Если бы можно было сбросить с плеч весь этот груз, включая и имя, которое давит на тебя столько лет! Не быть больше Равинелем. Не носить больше эту смешную фамилию заурядного учителишки, который отравил ему детство. О Мирей! Какая надежда!

Он тяжело падает в кресло. Уже твердой рукой расшнуровывает ботинки, потом мешает угли в камине. Возле камина тепло, как в инкубаторе. Когда Мирей вернется, нужно будет все ей объяснить… Рассказать про Брест — ведь все началось именно в Бресте… Они никогда не рассказывали друг другу о своем детстве. Что вообще он знает о Мирей? Она вошла в его жизнь в возрасте двадцати четырех лет, совершенной незнакомкой. А что она делала десять лет назад, когда была еще девочкой с бантом в волосах? Умела ли она играть сама с собой? В какие тайные игры? Кто знает, может, и она играла в туман… Приходил ли к ней страх по вечерам? Преследовал ли ее во сне людоед, щелкая страшными ножницами? Где она училась? С кем дружила? Что вообще рассказывают друг другу девочки? Почему Мирей испытывала эту потребность уехать куда-нибудь подальше, хотя бы в Антиб? Они жили друг подле друга, не зная даже, что больны одной болезнью, которая не имеет названия. Они жили здесь, в этом тихом доме, но страстно желали жить где-нибудь в другом месте, где много солнца, цветов… В месте, похожем на рай. Ведь он по-прежнему верит в существование рая. Он вспомнил вдруг сестру Мадлен, которая преподавала у них в лицее закон Божий. О грехе она говорила со свирепым выражением на лице. Она была очень старая, всегда носила монашеский чепец и иногда казалась очень злой. Но когда она говорила о рае, ей просто нельзя было не верить. Она описывала его так, будто сама там побывала: огромный ярко освещенный парк, множество добрых зверей с нежными глазами и невиданной красоты синие и белые цветы… Затем, опуская глаза на свои морщинистые и потрескавшиеся руки, она добавляла: «И там не придется работать, никогда-никогда». Слушая ее, он испытывал одновременно и грусть, и счастье. Уже тогда он был уверен, что попасть в рай будет очень непросто.

Он поднимается, относит свои ботинки на место, в кухню, и ставит их рядом с буфетом. Его домашние тапочки уже ждут его у первой ступеньки лестницы. Те самые тапочки, которые он купил когда-то в Нанте, возле Королевской площади. Глупо вспоминать все эти подробности, но он ничего не может с собой поделать — голова забита воспоминаниями. Он гасит газ в плите. Он не голоден. Да и Мирей вряд ли захочет есть. Медленно, держась за бок, он поднимается по лестнице. Лампа на лестнице зажжена. В комнате также свет, как и в его кабинете. Просто праздник какой-то! Когда они только приехали сюда, в первый же вечер он зажег все лампы, чтобы торжество было более полным и волнующим. Мирей хлопала в ладоши, трогала мебель, стены, как бы проверяя, не сон ли это. Он бесцельно бродит по комнатам, чувствуя, как в висках зарождается головная боль. Кровать перестелена. Под шкафом нет больше пустой бутылки. На его письменном столе тоже наведен полный порядок. Он садится за письменный стол, на котором высится гора разноцветных папок. «Бланш и Лэюеде» запросили у него отчет о работе… О какой работе?.. Он совсем забыл об этом. Все это так далеко, так ничтожно! Снаружи доносится какой-то звук. Он пробегает через кабинет, через спальню и приникает к выходящему на улицу окну. Слышны мужские шаги, потом захлопывается дверь. Все ясно: железнодорожник пришел с работы.

Равинель возвращается в кабинет, оставляя все двери за собой открытыми, чтобы не быть застигнутым врасплох. Конечно, Мирей выдаст свое присутствие легким скрипом или шорохом. Но зачем он роется в ящиках письменного стола? Хочет перебрать в памяти всю свою жизнь, подвести какой-то итог? Или просто перебирает бумаги, чтобы отвлечься, скрасить немного это становящееся просто невыносимым ожидание? Будильник внизу приглушенно звонит. Значит, сейчас чуть больше половины восьмого. Ящики полны бумаг: проспекты, черновики отчетов, реклама насадок, катушек, спиннингов, блесен… Фотографии счастливых рыболовов на берегу канала, пруда, речки… Вырезки из газет: «Соревнования рыболовов в Нор-сюр-Эрдр… Один рыболов из Голя выудил щуку на двенадцать фунтов. Он пользуется леской фирмы «Ариана»…» Как долго и трудно шел он к этой бессонной ночи! Влача жалкую жизнь!

В левом ящике стола он хранит все, что требуется для изготовления искусственных мушек. На минуту Равинелю становится жаль всего этого. Несмотря ни на что, он настоящий художник в этом деле. Он сам изобрел или, можно сказать, вывел двенадцать искусственных мушек, подобно тому как другие выводят новые сорта цветов. В каталоге фирмы есть целая цветная страница, посвященная мушкам Равинеля. Ящик битком набит щетиной, пухом, перьями, дрожащими тельцами мух, которые как будто сбились в кучу под легким дуновением вечернего ветра. Вообще-то такое скопление волосатых насекомых представляет собой довольно отвратительное зрелище, даже когда знаешь, что они сделаны из проволоки, перьев и металла… Некоторые из них, особенно зеленые — шпанские мушки, — наводят на мысль о незахороненных трупах.

Равинель закрывает ящик. У него больше не будет времени написать давно вынашиваемую книгу об искусственных мушках. Человечество потеряет нечто, что могло бы… Ну хватит! Не время расслабляться! Он прислушивается, но тишина стоит такая, что кажется, будто слышно журчание ручейка возле сарая. Это, конечно, только иллюзия, от которой следует избавиться любыми средствами. Он открывает другой ящик, доверху заполненный какими-то отпечатанными на машинке бумагами, использованной копиркой, копиями счетов. На самом дне он находит пачку рецептов. Боже мой, как давно это было! Даже до его женитьбы. Он вообразил себе, что у него рак, потому что не мог ни есть, ни спать и проводил целые ночи дрожа, с открытыми глазами и с привкусом крови во рту. Только позже он понял, что одно это слово наводило на него ужас и он сам истязал себя, воображая, что болезнь день за днем пожирает его внутренности. В его сознании рак ассоциировался с огромным пауком, потому что еще совсем маленьким он падал в обморок при виде пауков, которые, кстати сказать, водились в доме в огромных количествах. Да, просто невозможно себе представить, сколько пауков было в их доме в Бресте. Как знать, может, это и пробудило в нем интерес к мушкам?..

Лестница вдруг скрипнула, и Равинель замер, прислушиваясь. Отчетливый скрип — и больше ничего, кроме тиканья будильника внизу. Наверное, это просто сами по себе скрипят дубовые ступеньки. И вдруг, несмотря на то что все лампы зажжены, ему становится не по себе. Он чувствует, что, если Мирей вдруг появится там, на пороге кабинета, в нем самом что-то лопнет с ясным звуком и он упадет, будто сраженный молнией. Он это чувствует, но это еще ни о чем не говорит. Ведь он уже был уверен, что у него рак, — и ничего, жив до сих пор. Так легко не умирают. И вот доказательство: понадобились две подставки, чтобы… Но хватит, хватит об этом!

Он встает и с шумом отодвигает кресло, чтобы хоть чем-то нарушить эту гнетущую тишину. Ходит от стены к стене, потом зачем-то открывает шкаф. Платья чинно висят на плечиках, издавая едкий запах нафталина. Еще один идиотский поступок! Что он хотел там найти?.. Он захлопывает дверь ногой и спускается по лестнице. Ох уж эта тишина! Обычно слышен хоть шум проходящих поездов. Но туман заглушил всякую жизнь. Живет только этот проклятый будильник! Без четверти девять. Никогда еще Мирей не возвращалась так поздно! Вернее… Он пожимает плечами. Ему хочется действовать, говорить с самим собой. И в то же время в его голове теснятся самые невообразимые мысли. С Мирей наверняка что-то случилось… Может, несчастный случай?.. В его уме перемешалось все, что было «до» и что было «после». Все эти мысли крутятся у него в голове, давят изнутри ему на череп. Он заходит в столовую. В камине остались только угли. Нужно бы сходить в погреб за дровами. Но у него недостает мужества спуститься в погреб. Ведь ловушка может находиться именно там! Какая ловушка? Да нет же никакой ловушки.

Он наливает себе немного вина и выпивает его маленькими скупыми глотками. Да, что-то она задерживается! Он опять поднимается наверх, чувствуя в себе огромную тяжесть. А если она вообще не придет? Должен ли он ждать ее до утра, потом до следующего вечера и так далее?.. У него больше нет сил сопротивляться. Если она не идет к нему, то он сам пойдет к ней. Он вынимает из кармана револьвер, хранящий теплоту его тела. Разглядывает его как некую блестящую и безобидную игрушку. Большим пальцем откидывает предохранитель. Ему непонятен сам механизм его действия, сам выстрел. Он вовсе не представляет себе, как он направит дуло себе в грудь или в висок. Нет! По всей видимости, все должно происходить вовсе не так.

Равинель сует револьвер назад в карман и снова садится за письменный стол. Может быть, стоит написать Люсьене? Но она же ему не поверит, решит, что он опять врет. А что она вообще о нем думает? Ну ладно! Не стоит обольщаться! Она считает его дурачком. Такое сразу чувствуется. Нет, она не презирает его, хотя… Да нет, это не презрение. Она просто держит его за… Она употребила как-то это обидное слово… Вот, размазня! Что ж, в общем так оно и есть. Слишком часто за него кто-то думал, чего-то хотел. Слишком часто им просто пользовались, даже не спросив его согласия. Это касается даже Мирей. Размазня! Тем не менее Люсьену что-то в нем привлекает… Но что? Он же видит, что она его постоянно изучает, старается определить его характер, а иногда у нее бывают даже приливы неподдельной нежности. Тогда ее глаза словно говорят ему: «Будь мужественным!» А то она рисует их совместное будущее, но очень расплывчато, не вдаваясь в детали. И все же это уже нечто большее, чем простое обещание. Правда, она столь же нежна и с Мирей. Но кто знает, может, так принято у врачей, когда они общаются с человеком, дни которого сочтены? Нет, прощай, Люсьена!

Равинель рассеянно перебирает разбросанные на столе бумаги. Вот какие-то фотографии. Он держит в руках снимки Мирей, сделанные «Кодаком», который он ей подарил. Черт возьми, это ведь было за несколько дней до того, как она заболела тифом. А вот снимки Люсьены примерно того же времени. Он раскладывает в ряд отливающие глянцем фотографии со слегка потертыми краями, сравнивает их. До чего же изящна Мирей! Худенькая, как мальчик, с большими доверчивыми глазами, которые смотрят прямо в объектив, но кажется, что взгляд ее направлен куда-то вдаль, поверх его плеча, как будто он загораживает ей картину неведомого счастья. Как будто он неловко встал между Мирей и чем-то таинственным, чего Мирей ждет уже так долго. Что касается Люсьены, то она абсолютно такая же, как в жизни: строгая, безликая, с почти квадратными плечами, с тяжелым подбородком, но все же красивая. Но ее красота холодна и опасна. А он? Да нет, здесь нет ни одной его фотографии. Мирей никогда не приходило на ум взять аппарат и сфотографировать его. У Люсьены тоже такой идеи не возникало. Он перебирает толстую пачку фотографий и конвертов и наконец находит маленький пожелтевший от времени снимок. Это он снимался для водительских прав. Сколько лет было ему тогда? Двадцать один, двадцать два? Он еще не облысел. Лицо худое, настороженное и разочарованное одновременно. Изображение нечеткое. Вот и все, что после него останется: этот полустертый снимок. Перед разложенными в ряд фотографиями он погружается в задумчивость. Ему кажется, что в них заключена целая история, которую никто никогда не узнает. Наверное, уже поздно. Должно быть, часов десять или половина одиннадцатого? С улицы через тонкие стены просачивается сырость. Ему становится холодно в кресле. У него нет больше сил, чтобы направлять ход своих мыслей. Он находится в каком-то желе из тишины и яркого света. Может, тут и уснуть? А кто знает, может, Мирей только этого и ждет? Он таращит слипающиеся глаза, со стоном поднимается из кресла. Комната кажется ему чужой, нереальной. Он, наверное, все-таки уснул на несколько секунд. Нет, только не спать. Ни за что на свете. Он с трудом спускается по лестнице, возвращается на кухню. Будильник показывает без десяти минут десять. Страшная усталость обрушивается на Равинеля, пригибает его к земле. Уже много ночей он не смыкал глаз. Его руки непрерывно дрожат, как у алкоголика, ему хочется пить. Он чувствует, что внутри у него все пересохло. Но он не хочет искать пакет с кофе, кофемолку. Это слишком долго. Он лишь накидывает на плечи пальто и поднимает воротник. На кого он сейчас похож? Обросший, в домашних тапочках… Совсем недавно, когда он увидел зажженный газ и накрытый стол, все показалось ему фантастическим и ужасным. Теперь же у него такое впечатление, будто он во сне бродит по какому-то чужому дому. Роли переменились. Теперь он призрак, а Мирей жива и прекрасно себя чувствует. Стоит ей войти, и ему придется исчезнуть в небытии.

Он ходит вокруг стола, постепенно замедляя шаг. На голове у него ничего нет, но ему кажется, что на него натянули слишком узкую шляпу, давящую на лоб. Вконец обессилев, он гасит свет на первом этаже и поднимается на второй. Гасит свет и в спальне и скрывается в своем кабинете, плотно прикрыв за собой дверь. Он больше не спустится. У него просто не хватит сил опять спускаться по лестнице в полном мраке. В любом случае он услышит…

Время идет. Равинеля, скорчившегося в своем кресле, охватывает какое-то тревожное чувство, нечто вроде оцепенения. Бессвязные воспоминания проходят перед его закрытыми глазами. Но он не спит. Он прислушивается к тишине, к этой всеобъемлющей тишине, которая временами наполняется каким-то шумом, похожим на шум моря в ракушке. Он один на этом островке света, подобно спасшемуся после кораблекрушения. Да он и впрямь потерпел крушение! Он тоже утонет, погрузится в тот иной мир, где его будут окружать только рыбы. Сколько раз он мечтал об этом! А еще он представлял себе, что стал невидимым и может проходить сквозь стены. И никто его не видит! Так он спасался от бесконечных сочинений, экзаменов. Ему представлялось, что все думают, что его нет, а он здесь и наблюдает за всеми. Кто знает, может, это он научил Мирей искусству быть во многих местах одновременно…

Что-то прошуршало.

Он с трудом вырывается из состояния дремоты, которое жжет ему глаза, леденит руки и ноги. Вытягивает шею, вдыхает воздух и начинает наконец приходить в себя, как бы сбрасывая ту пелену, которой он был окутан. Что это за шум? Ему показалось, что он раздался в палисаднике… или даже на крыльце.

Где-то вдали слышится свисток локомотива. Поезда опять начали ходить. Значит, туман рассеивается.

На этот раз он совершенно отчетливо слышит звук захлопывающейся двери. Кто-то ощупывает стены в поисках выключателя. А вот и щелчок выключателя…

Он едва дышит, словно умирающий. Воздух со свистом проходит через горло, раздирая его.

А вот открывается дверь на кухне… И вдруг он абсолютно явственно слышит мелкие, семенящие шаги, стесненные узкой юбкой. Каблуки цокают по кафельному полу. Потом снова щелкает выключатель. Равинель судорожно закрывает глаза, как будто его слепит вспыхнувший на кухне свет. Потом опять тишина. Наверное, Мирей снимает свою шляпку. Все происходит как обычно, как всегда… Она направляется в столовую.

Он стонет, задыхается, силится подняться с кресла. Мирей!.. Нет. Она сейчас войдет… Не надо…

Слышен лязг кочерги, перемешивающей угли в камине. Потом звякают тарелки. Он слышит, как жидкость льется в стакан. Все окружающие его вещи заговорили, задвигались. Стук падающих на пол туфель: одна… вторая… А вот уже домашние тапочки шлепают через кухню к лестнице. Хлоп — первая ступенька, хлоп — вторая…

Съежившись в кресле, он плачет. У него нет сил встать, дойти до двери и запереть ее. Он знает, что он жив, виновен и скоро умрет.

Хлоп — третья ступенька, хлоп — четвертая. И так далее. Шаги приближаются. Вот и площадка. Нужно бежать, преодолеть эту границу, прорвать тонкую перегородку, отделяющую жизнь от смерти. Трясущимися руками Равинель ощупывает карманы.

Он слышит, как в другом конце коридора ноги шаркают по паркету спальни. Зажигается люстра. Под дверью кабинета появляется светлая полоска. Она здесь, за дверью! Но за дверью просто не может никого быть! Через дверь они слушают друг друга. Живой и мертвая. Но кто из них жив, а кто мертв?

Равинель вдруг облегченно вздыхает, видя, как ручка двери медленно поворачивается. Всю свою жизнь он ждал этой минуты! Ему предстоит вновь стать тенью. Быть человеком для него слишком трудно. Он не хочет ничего больше знать. Даже Мирей его больше не интересует. Равинель сует дуло револьвера в рот, чтобы испить смерть, как какое-то любовное зелье, чтобы забыться. Он с силой нажимает на курок…