На улице, разумеется, никого не было. Равинель уже понял, что Мерлен напрасно теряет время, что совершенно бесполезно бегать, искать…

— Вы твердо уверены, Равинель?

Бывший полицейский вернулся, весь запыхавшийся. Оказалось, он добежал почти до конца улицы.

Нет, Равинель отнюдь не был уверен. Ему показалось, что… Он силился точно воспроизвести в воображении то, что он видел, но для этого требовались покой и тишина. А Мерлен окончательно выводил его из себя своими вопросами, своими хождениями туда-сюда, своими жестами. Дом был слишком мал и слишком хрупок для такого типа, как Мерлен.

— Послушайте, Равинель! (Он уже отбросил за ненадобностью обращение «господин».) Меня вы хорошо видите?

Он опять вышел, встал за воротами и прокричал оттуда, проверяя, как слышит его Равинель. Это выглядело смешно — как будто они играли в прятки.

— Ну?.. Отвечайте.

— Нет, я ничего не вижу.

— А здесь?

— И здесь тоже.

Мерлен вернулся в кухню.

— Ладно, Равинель. Признайтесь. Ведь вы ничего не видели. Вы просто взволнованы. Увидели столб и приняли его за…

Столб? А почему бы и нет? По крайней мере это подходящее объяснение… И все-таки… Равинель ведь ясно видел, что тень двигалась. Он буквально упал на стул. Мерлен прижался лицом к оконному стеклу.

— Во всяком случае, вы не могли бы опознать… Почему же вы крикнули: «Мирей!»?

Отставной инспектор повернулся и, уткнув подбородок в грудь, подозрительно посмотрел на Равинеля.

— Скажите, а вы меня не дурачите?

— Клянусь вам, инспектор!

Он точно так же клялся вчера Люсьене. И почему это никто ему не хочет верить?

— Давайте-ка соберитесь с мыслями. Если бы на улице кто-то был, я обязательно услышал бы шаги. Чтобы добежать до ворот, мне понадобилось не более десяти секунд.

— Не обязательно. Ведь вы сами так шумели!

— Ах вот как! Значит, это я во всем виноват.

Мерлен шумно дышал, надувая щеки. Чтобы успокоиться, он начал свертывать самокрутку.

— Тем более что я остановился на тротуаре и прислушался.

— Ну и что?

— А то, что туман все-таки не поглощает звук шагов.

Зачем упорствовать, спорить, пытаться доказать ему, что Мирей стала неслышной, как ночь, неосязаемой, как воздух?

Быть может, она тут, рядом с ними на кухне, и, чтобы предстать вновь, ждет лишь ухода этого чужака. Надо же, поручить бывшему инспектору уголовной полиции разыскивать душу… Это же смешно! Как он сам-то мог понадеяться, что этот Мерлен…

— Ладно, проехали, — сказал экс-полицейский. — У вас было видение. На вашем месте я бы сходил к доктору и рассказал ему все: свои подозрения, страхи, видения…

Он лизнул свою самокрутку и принялся внимательно разглядывать стены, потолок, как если бы хотел проникнуться атмосферой этого дома.

— Да, невеселая жизнь была у вашей жены, — заметил он. — Да еще такой муж, знаете ли…

Он надел шляпу, застегнул пальто и сказал, глядя сверху вниз на сидящего Равинеля:

— Вот что. Она просто-напросто сбежала от вас. И, по-моему, правильно сделала.

Именно так все и подумают, ведь он не может сказать им: «Я убил свою жену. Она мертва». Рассчитывать больше не на кого. Это конец.

— Сколько я вам должен, инспектор?

Мерлен даже вздрогнул.

— Но позвольте… Я же не хотел… Черт возьми, если вы действительно уверены в том, что видели кого-то…

Нет, только не это! Достаточно того, что он уже пережил. Равинель вынул бумажник.

— Три тысячи? Четыре?

Мерлен раздавил свою самокрутку и сразу стал похож на жалкого старика, мечущегося в поисках хоть какого-нибудь заработка.

— Как вам угодно, — пробормотал он, отводя глаза, в то время как его рука нащупала купюры, выложенные на клеенку, и схватила их. — Я просто хотел оказаться вам полезным, господин Равинель. Но если появится что-нибудь новенькое, я по-прежнему в вашем распоряжении. Вот моя визитная карточка.

Равинель проводил его до ворот. Инспектор тут же растворился в тумане, но скрип его ботинок слышался еще долго. В этом он действительно прав: туман не поглощает звук шагов.

Равинель вернулся в дом, запер дверь и остался один на один с тишиной. Едва не застонав от бессилия, он оперся на стену в прихожей. Сейчас он был уверен, что не ошибся, что видел, как что-то промелькнуло. Все они почему-то думают, что он болен. Но он-то знает, что он видел. И Жермен тоже утверждает, что видел Мирей. А Люсьена?.. Она не только видела, но и касалась холодного тела. Она констатировала смерть. Значит?..

Равинель ущипнул себя, посмотрел на свои руки. Никакой ошибки. Факт остается фактом. Он вернулся на кухню и заметил, что будильник остановился. Это вызвало у него чувство какого-то горького удовлетворения. Ведь если бы он действительно был болен, разве он заметил бы такую мелочь? Он остановился у окна, чтобы возобновить эксперимент. Ах да!.. Почтовый ящик. За решетчатой дверцей что-то белеет.

Равинель опять вышел из дома и медленно, на цыпочках, подкрался к почтовому ящику, как охотник к спящему зверю… Письмо! А этот идиот Мерлен его и не заметил!

Равинель открыл ящик. Не письмо, а простой листок бумаги, сложенный вдвое.

Он прочитал:

«Дорогой!

Мне очень жаль, но я пока еще не могу тебе объяснить… Обязательно вернусь сегодня вечером или ночью. Целую».

Почерк Мирей!.. Записка нацарапана карандашом, но сомнений нет. Когда она написала эту записку? Где? На коленке? Опершись о какую-нибудь стену?.. Как будто у Мирей сейчас есть коленка!.. Как будто ее рука не проходит свободно через любую стену!.. А бумага? Бумага настоящая, и видно, что этот кусок наспех вырван откуда-то. Сохранилась даже часть надписи, напечатанной синей краской: «…улица Сен-Бенуа». Где это? И причем здесь улица Сен-Бенуа?

Равинель положил записку на кухонный стол, разгладил ее. Улица Сен-Бенуа… Лоб у него горячий, но он выдержит. Должен выдержать! Спокойно! Напрягаться не следует. Нужно удержать в голове мысль, которая ускользает, как пар из перегретого котла. Прежде всего — немного выпить. В буфете есть бутылка коньяка. Он хватает ее, ищет штопор. А-а, черт с ним! Он отбивает горлышко о край раковины, и коньяк расплескивается во все стороны, липкий, как кровь. Равинель наливает стакан и залпом выпивает половину. Коньяк обжигает рот, и Равинелю кажется, что весь он вдруг начинает раздуваться, наполняться лавой, как вулкан. Улица Сен-Бенуа. Может быть, это адрес какой-то гостиницы. Да, это, несомненно, адрес гостиницы, потому что листок вырван наспех из блокнота. Значит, надо найти эту гостиницу. И что потом?.. Потом видно будет. Конечно, Мирей не могла снять номер. Но она, без сомнения, хочет, чтобы он навел справки, нашел эту гостиницу. Вполне возможно, что именно в этот момент она подаст ему решающий знак, привлечет его к себе.

Он наливает еще коньяка, плеснув часть на клеенку. Наплевать! Теперь он ясно осознает, что совсем близок к чему-то вроде религиозного посвящения. «Мне очень жаль, но я пока еще не могу тебе объяснить…» Конечно, ведь есть тайны, которые можно открывать лишь с большими предосторожностями. А Мирей к ним приобщилась совсем недавно! Разумеется, она еще не знает, как к этому подступиться. Она вернется этим вечером или ночью. Хорошо! Но взяла же она на себя риск прийти сюда и положить в ящик эту записку. Это означает, что каждый из них должен сделать усилие, чтобы они могли соединиться. Пока еще каждый из них действует ощупью, они находятся по разные стороны стекла, как там, в морге, где стеклянная стенка разделяет живых и мертвых. Бедная Мирей! Как ему понятен тон этих двух ее писем! Она вовсе не держит на него зла. Она счастлива в том неведомом мире и ожидает его там. Ей не терпится поделиться с ним своей радостью. А он-то так боялся! И что там говорила Люсьена о теле? Тело не имеет никакого значения. Оно важно только для живых. Люсьена — материалистка, для нее нет понятия тайны. Впрочем, сейчас все материалисты. Странно, однако, что Мерлен не заметил письма. Да нет, именно такие люди, как он, не способны замечать некоторые вещи.

Пора! Третий час. Равинель идет в гараж, поднимает железную штору. Поесть можно будет и потом. Пища — тоже презренная вещь. Он запускает двигатель и выводит свой фургон из гаража. Туман изменил свой цвет. Он стал каким-то голубовато-серым, как будто ночь уже начинала пропитывать его. Фары подобно двум огненным струям буравят этот повисший над землей пепел. Привычно заперев гараж, Равинель садится в машину.

Странное путешествие! Не видно ни земли, ни дороги, ни домов, лишь бегущие куда-то огни, блуждающие созвездия, метеоры, движущиеся в серой бесконечности. Только через колеса Равинель получает полезную информацию. Они предупреждают его своим привычным шумом: вот обочина, посыпанная гравием, вот булыжная мостовая, вот рельсы, а вот начинается бульвар, по которому скользишь точно по воску. Приходится наклоняться, присматриваться к серым и каким-то безликим фасадам домов, чтобы не пропустить начало проспекта, похожее в тумане на устье фиорда. Внутри Равинель ощущает тяжесть, оцепенение, боль. Он наугад останавливает машину после перекрестка Сен-Жермен.

Улица Сен-Бенуа! К счастью, довольно короткая. Равинель идет по левому тротуару и тут же натыкается на первую гостиницу. Она совсем маленькая, для завсегдатаев: на полке висит всего ключей двадцать.

— Скажите, госпожа Равинель здесь не останавливалась?

Его осматривают с некоторым недоверием: одежда в беспорядке, небрит… Должно быть, его вид внушает опасения. Однако служащий просматривает карточки.

— Нет. Такой у нас нет. Вы, вероятно, ошиблись.

— Благодарю вас.

Вторая гостиница такого же скромного вида. За стойкой никого. Он входит в небольшой салон возле кассы. Несколько плетеных кресел, растение в кадке, на низком столике потрепанные справочники.

— Есть здесь кто-нибудь? — вопрошает Равинель.

И сам не узнает свой голос. Он вдруг спрашивает себя, что он делает в этой гостинице, где, кажется, нет ни души. Любой может залезть в кассу или незаметно подняться по лестнице, ведущей в номера.

— Есть здесь кто-нибудь?

Шаркающие шаги. Из комнаты за кухней появляется старик со слезящимися глазами. У его ног выгибает спину большой черный кот с поднятым трубой хвостом.

— Скажите, госпожа Равинель у вас не останавливалась?

Старик подносит ладонь к уху, наклоняет голову.

— Госпожа Равинель!

— Да-да. Я прекрасно слышу.

Старик ковыляет к стойке в приемной. Кот прыгает на кассу и прикрывает глаза, рассматривая Равинеля. Старик открывает книгу записи, водружает на нос очки с металлическими дужками.

— Равинель… Вот! Да, она здесь.

Глаза кота превратились в узкие щелочки. Зябко поежившись, он обернул хвост вокруг передних лап с белыми кончиками. Равинель расстегнул плащ и пиджак, оттянул пальцем воротник рубашки.

— Я спрашивал госпожу Равинель.

— Да, я же не глухой. Госпожа Равинель. Есть такая!

— Она сейчас здесь?

Старик снимает очки. Смотрит слезящимися глазами на ящик с ячейками, где постояльцы, уходя, оставляют ключи и куда для них кладут письма.

— Она куда-то вышла. Вот ее ключ.

На какую ячейку он смотрит?

— А давно она вышла?

Старик пожимает плечами.

— Думаете, у меня есть время следить, когда уходят и приходят постояльцы? Это их дело.

— А вы ее видели? Госпожу Равинель?

Старик машинально погладил кота и, казалось, задумался. Вокруг глаз у него собрались морщинки.

— Постойте-ка! Это блондинка… молодая… одета в пальто с мехом, так?

— Она с вами разговаривала?

— Нет, не со мной. Оформляла ее моя жена.

— Но… вы слышали, как она говорила?

Старик высморкался, вытер платком глаза.

— Вы из полиции?

— Нет-нет, — бормочет Равинель. — Это просто моя приятельница… Я ищу ее уже несколько дней. Она пришла с вещами?

— Нет, — сухо ответил старик.

Равинель отважился-таки задать еще вопрос:

— А вы не знаете, когда она вернется?

Старик с шумом захлопнул журнал регистрации, сунул очки в футляр какого-то бледно-зеленого цвета.

— О ней никто ничего не знает. Думаешь, что ее нет, а она в номере. Думаешь, что она в номере, а ее там нет… Так что ничего конкретного сообщить вам не могу.

Он удаляется, ссутулившись и прихрамывая, а кот идет за ним следом, крадучись вдоль стены.

— Подождите, — умоляюще кричит Равинель, доставая из бумажника визитку. — Я хотел бы оставить ей вот это.

— Если желаете.

Старик сует визитку в ячейку. Так, номер девятнадцатый! Равинель выходит на улицу, заходит в соседнее кафе. Во рту у него пересохло. Он садится за столик в углу.

— Один коньяк!

Неужели это действительно она? Уверен ли старик в ее существовании? И потом, никакого багажа, даже маленького чемоданчика. «Думаешь, что она в номере, а ее там нет. Думаешь, что она вышла, а она в номере…» Именно так! Бедный старик, если бы он знал, какая постоялица поселилась у него в гостинице!.. Нужно было, наверное, поговорить с его женой, ведь она единственная, кто разговаривал с постоялицей в пальто с мехом. Но ее, как назло, нет на месте. Таким образом, имеется множество неоспоримых на первый взгляд свидетельств, которые при ближайшем рассмотрении рассыпаются в прах.

Равинель бросил деньги на стол и выскочил на улицу. Его лицо сразу же обволокло сырым туманом, пахнувшим сажей, рекой, чем-то прогорклым. Ему достаточно сделать всего три шага, и он опять оказывается в пустом вестибюле гостиницы. Он отпускает дверь, которая мягко захлопывается под действием пружины. Ключ по-прежнему висит под медной табличкой, его визитка тоже на месте. Он двигается вперед на цыпочках, затаив дыхание. Берет ключ, стараясь не звякнуть привязанной к нему пластинкой. Номер 19-й должен быть на третьем или четвертом этаже. Ковер, покрывающий лестницу, не блещет новизной, но деревянные ступени не скрипят. Вот только темно! Какая-то странная, будто уснувшая гостиница! Вот и площадка второго этажа. Кромешная темнота! Равинель находит в кармане зажигалку, чиркает кремнем, держа ее в вытянутой руке. Коричневый ковер теряется в глубине коридора. Вероятно, по четыре или пять номеров с каждой стороны. Равинель продолжает подниматься по лестнице. Он перегибается через перила и замечает внизу, в отвратительно бледном свете, нечто похожее на велосипед. Мирей знала, что делала, когда решила укрыться здесь. Но почему он вдруг решил, что она скрывается? Убежище нужно скорее ему…

Площадка третьего этажа. В неверном свете зажигалки Равинель читает номера комнат. 15… 17… 19. Он гасит зажигалку, прислушивается. Где-то спустили воду в туалете. Войти или нет? А что, если на кровати он найдет мокрый еще труп? Нет, нужно гнать от себя такие мысли… Равинель пробует считать, пытается сосредоточить свое внимание на каком-нибудь пустяке. Он так дрожит, что его, вероятно, слышно в номере.

Равинель опять щелкает зажигалкой, отыскивая замочную скважину. Вставляет ключ, прислушивается. Ни звука. Он испытывает какой-то ужасный и непонятный страх, хотя бояться в принципе нечего. Мирей теперь его друг! Он осторожно поворачивает ручку двери и проскальзывает в номер.

Он оказывается в пустой темной комнате. Собравшись с силами, он пересекает ее, задвигает шторы и щелкает выключателем. Какой-то желтоватый свет скудно освещает железную кровать, накрытый запятнанной скатертью стол, крашеный шкаф, потертое кресло. И все же что-то выдает человеческое присутствие — духи Мирей. Ошибиться невозможно. Равинель поворачивается, принюхивается. Да, это запах ее духов — то едва ощутимый, то явственный, почти назойливый. Дешевые духи фирмы Коти. Ими пользуются многие женщины. Может быть, простое совпадение?.. А вот эта расческа на туалетном столике?..

Равинель берет расческу, ощущая в руках ее вес. Это что, тоже совпадение? Да он сам купил ее в Нанте, в магазине на улице Фосс. Последний зубец обломан. Точно такой расчески не найти во всем Париже. А эти светлые волосы, намотавшиеся на ручку? А эта крышечка от коробки биоксина, используемая в качестве пепельницы, в которой лежит большой окурок сигареты «Хай-Лайф»?.. Мирей предпочитает именно эту марку — не из-за вкуса, а из-за названия. Равинелю приходится сесть на кровать, чтобы не упасть. Ему хочется заплакать, зарыдать, уткнувшись головой в подушку, как он это делал в детстве, когда не мог ответить на заданный отцом вопрос. Вот и сегодня он не находит ответа. Он тихо шепчет: «Мирей… Мирей…» — глядя на расческу и блестящие волосы на ней. Не будь этих волос, он не чувствовал бы себя таким несчастным, потому что перед глазами у него стоят другие волосы, потемневшие от воды и прилипшие к лицу мертвой Мирей. Вот и все, что осталось: расческа и окурок со следами губной помады! Нужно расшифровать этот знак, понять, чего Мирей ожидает от него.

Он поднимается, открывает шкаф, ящики. Ничего. Кладет расческу в карман. Первое время после их женитьбы он иногда причесывал Мирей по утрам. Как он любил тогда эти волосы, ниспадавшие на голые плечи! Любил зарываться в них лицом, вдыхать их запах, напоминавший ему запах свежескошенной травы, луга! Так это и есть знак! Мирей не оставила расческу дома, где та не несла бы в себе никакого особого смысла. Нет, она положила ее в этой ничейной комнате, чтобы напомнить ему времена, когда они любили друг друга. Она не может ничего ему объяснить. Ему остается лишь продолжить путь по этой скорбной дороге, чтобы постараться воссоединиться с ней. Ведь в записке указано время их свидания: «Я обязательно вернусь сегодня вечером или ночью…» Теперь он не сомневался, что вскоре увидит Мирей. Она явится ему. Посвящение почти состоялось. Церемония назначена на сегодняшний вечер. До сих пор его лихорадило, но теперь на него вдруг снизошло спокойствие. Он поднес сигарету из пепельницы к своим губам. Он не хочет знать, чьи губы уже держали эту сигарету, но тем не менее ему приходится подавить приступ тошноты, которая подступает к горлу, когда он зажимает сигарету в своих губах. Мирей часто только прикуривала сигарету, чтобы потом передать ее ему. Он чиркает зажигалкой, затягивается. Он готов к тому, что его ожидает. Последний взгляд на комнату, где он, сам того не осознавая, принял решение, которое не осмеливается даже сформулировать.

Равинель выходит, запирает дверь, замечает вдруг в глубине коридора две светящиеся точки. Еще несколько минут тому назад он бы просто упал в обморок, настолько натянуты были его нервы. Теперь же он спокойно идет навстречу этим огромным глазам, смотрящим на него из темноты, и вскоре различает черного кота, сидящего на лестничной площадке. Кот сбегает впереди него по лестнице, оборачивается, и вновь на какой-то миг две бледные луны повисают в воздухе. Равинель даже не пытается приглушить звук своих шагов. Он спускается на первый этаж. Кот громко, душераздирающе мяукает. На пороге появляется старик.

— Ну что, ее там не оказалось? — спокойно спрашивает он.

— Была, — отвечает Равинель, вешая ключ на место.

— Я же вам говорил, — продолжает старик. — Думаешь, что она вышла, а она в номере. Так это ваша жена?

— Да, — отвечает Равинель. — Это моя жена.

Старик с понимающим видом кивает головой и добавляет себе под нос:

— С этими женщинами нужно терпение.

Потом поворачивается и исчезает вместе с котом. Равинель больше ничему уже не удивляется. Он понимает, что проник в мир, неподвластный законам обычного существования. Он проходит через вестибюль. Сердце его бьется очень сильно, как будто он выпил несколько чашек крепчайшего кофе. Туман сгустился еще больше. Его сырость проникает в самую глубину легких. Туман ему не враг. Наоборот, Равинелю хотелось бы наполниться им, раствориться в нем. Еще один знак! Ведь начался туман еще в Нанте, в тот вечер, когда… И он не рассеивается до сих пор, образуя нечто вроде защитного барьера. Нужно только уметь понять смысл всего этого!

Равинель отыскивает свою машину. Придется ехать на второй передаче до самого Ангьена. Он трогается, сигналит. Фары, расположенные на уровне рулевых тяг, смутно освещают дорогу. Часы показывают начало шестого.

Он ощущает в себе легкость и безмятежность. Груз, давивший на него, исчез. А вместе с ним исчезла скука, туманом обволакивавшая все его прошлое. Дурацкая работа, невозможная жизнь от клиента до клиента, от аперитива до аперитива. Он вспоминает Люсьену, но без всякого тепла. Она теперь далеко, затерялась где-то в тумане. Однако она сослужила ему службу, приблизив его к истине. Если бы он ее не встретил, он все равно постиг бы эту истину, но на это ушло бы куда больше времени.

Щетки с шуршанием неутомимо чистят ветровое стекло. Равинель уверен в том, что не заблудится в этом тумане, ведомый своим безошибочным чувством ориентации. Его машина практически одна на дороге. Многие боятся ездить по такой погоде. Им всем нужно много света, хорошие дороги, оборудованные массой указателей, регулировщики на перекрестках. Впрочем, и сам Равинель впервые отважился поехать по безлюдной дороге. Он не думает о том, что ждет его там, в Ангьене, но в душе у него растет чувство нежности, даже сострадания. Один из цилиндров в двигателе стучит. Надо бы заехать к автомеханику. Да ладно! Все эти мелкие повседневные заботы отошли для него на второй план, просто перестали существовать.

Встречный автомобиль ослепляет его, проходит впритык к его машине, и на Равинеля вдруг накатывает волна страха, которая, впрочем, быстро исчезает. Тем не менее он слегка сбавляет скорость. Попасть в аварию именно сегодня было бы верхом глупости. Он должен вернуться домой спокойным и решительным. Он осторожно вписывается в последний поворот, и впереди возникают огни Ангьена, похожие скорее на свет ночников. Он переключает передачу. Вот и его улица. Его слегка знобит. Машина продолжает двигаться по инерции. Равинель тормозит перед воротами. Несмотря на туман, он видит за занавесками свет.