— Скажите, до Антиба еще далеко? — спрашивает пассажирка.

— Через пять минут будем там, — отвечает проводник.

Сквозь исполосованные дождем стекла видны только какие-то блуждающие огни и — время от времени, когда поезд проходит вираж — дрожащая линия ярко освещенных вагонов. Уже непонятно, где находится море, справа или слева, и куда, собственно, направляется поезд — в Италию или обратно в Марсель. Ливень хлещет по стеклам вагонов.

— Град, — заметил кто-то. — Жаль мне туристов, которые выбрались на побережье в этом году.

А нет ли в этом замечании какого-то скрытого смысла? Пассажирка открыла глаза и увидела сидящего напротив мужчину — он пристально смотрел на нее. Она поглубже засунула руки в карманы пальто, но не смогла сдержать их дрожь. Он должен видеть, что ей нездоровится, очень нездоровится. Да она просто больна… Она все время отдавала себе отчет в том, что не выдержит до конца, заболеет. Да еще этот мужчина напротив… когда он сел? В Лионе или в Дижоне?.. А может, он едет с ней от самого Парижа?.. Она ничего не помнит… Ей с большим трудом удается следить за своими мыслями… Но одно ей совершенно ясно: достаточно одной секунды, чтобы понять — если женщина кашляет, если ее всю трясет, значит, она простудилась. А если она простудилась, значит, она промокла… Из этого всякий любопытный поймет и все остальное, включая ночь, которую она провела завернутой в брезент… Болеть сейчас совсем не нужно. Это просто глупо и несправедливо. И потом, ведь речь идет не просто о недолеченном насморке. Это может быть опасно. Она кашлянула. Спину буквально разламывало. Она вдруг вспомнила о бывшей подруге, у которой после обычной простуды развился туберкулез. Все тогда говорили: «Бедняжка! Какой удар для ее мужа! Мало веселого — иметь жену, прикованную к постели…»

Поезд прогромыхал на стрелках, и мужчина поднялся. Подмигнул ей… Он что, в самом деле ей подмигнул?.. Может, ему просто пылинка в глаз попала?..

— Антиб, — тихо сказал он.

Вагон мягко катится вдоль платформы, покрытой каким-то красноватым налетом. Может быть, остаться в поезде, подождать немного?.. «Мало веселого — иметь жену, прикованную к постели…» Эта фраза постоянно вертелась у нее в голове. Кто это нашептывает ее таким тихим, доверительным голосом? Пассажирка схватила чемодан, едва не упала и вынуждена была ухватиться за сетку. Лучше выйти, сделать последнее усилие, перебороть это головокружение. Ах, сейчас бы поспать. Да, спать!

Льет холодный дождь. Впереди — бесконечный тротуар из красного цемента. Сколько же ей идти, чтобы добраться наконец до той неподвижной фигуры, что стоит вдалеке и даже не подаст ей знака рукой?.. Мужчина исчез. Во всем мире остались только две женщины, тротуар цвета запекшейся крови да низвергающийся сверху дождь. Еще несколько метров… Буквально несколько шагов…

— Мирей!.. Да ты больна!.. Ты плачешь?..

Люсьена — сильная женщина. На нее можно опереться, ей можно довериться. Она знает, куда нужно идти и что нужно делать. Да, Мирей плачет… от усталости, от тревоги… Она даже не слышит, что говорит ей Люсьена, потому что свист ветра заглушает все.

— Послушай, — говорит Мирей, — он все еще идет за нами?

Она несколько утратила чувство реальности, но ощущает, как чья-то нервная рука щупает ее пульс, придерживая ее, не давая упасть.

— Помогите мне… Дверь…

Это голос Люсьены. Потом все куда-то проваливается. Тем не менее Мирей осознает, что они едут на такси, потом поднимаются на лифте. Но этот ужасный ветер заглушает все слова Люсьены. Люсьена ведь не понимает, что все потеряно. Нужно ей объяснить, нужно…

— Не дергайся, Мирей!

Да Мирей и не дергается. Она знает только, что ей нужно сказать, объяснить Люсьене. Ведь это так важно!.. Этот мужчина…

— Ложись, дорогая. Никто за тобой не следил. Я тебя уверяю… Никому До тебя нет дела.

Ветер слегка унимается. Да и потом, откуда взяться ветру в этой тихой комнате, освещенной светом ночника? Люсьена готовит шприц. Нет! Не надо шприца! Не надо уколов! Мирей и так уже напичкана лекарствами!

Люсьена откидывает одеяло. Игла пронзает кожу. Совсем не больно. Одеяло опять накрывает Мирей. Ей становится прохладно, и она сразу же вспоминает ванну, куда ей дважды пришлось погружаться с головой. Первый раз, когда Фернан думал, что она заснула, и второй — когда он считал ее уже утонувшей, давно умершей. Перед глазами ее вдруг оживают все подробности. Она была натянутой как струна. Она боялась… показаться слишком живой. Но Люсьена уже приготовила брезент… Фернан видел лишь тело, с которого стекала вода и которое следовало поскорее завернуть в брезент. Самое ужасное началось позже… Холод, судороги и, наконец, погружение в ручей возле сарая… Сердце заходится, вода заливает нос… Как только Фернан удалился, следовало тут же, не откладывая, выполнять предписания Люсьены… Мирей клянется быть послушной. У нее уже возникает ощущение благополучия и безопасности. Ей даже кажется, что лоб ее уже не такой горячий. Ах, если бы она всегда следовала указаниям Люсьены!.. Ведь Люсьена в любой момент совершенно четко знает, что нужно делать! Разве не она предвидела все реакции Фернана, вплоть до последней? Он не мог задержаться в ванной… Не мог бросить последний взгляд на мертвую Мирей… Он не мог постичь эту тайну, даже если бы о ней думал. Вернее сказать, особенно если бы о ней думал… Люсьена контролировала все, готовая вмешаться, готовая направить судьбу по нужной дороге. И если бы, несмотря ни на что, Фернан понял… А чем они рисковали? Ведь убийцей-то был он. И сегодня вечером Люсьена следит за всем. Она наклоняется над постелью. Мирей закрывает глаза. Ей хорошо. Прости, Люсьена, что я не во всем тебя слушалась и навестила-таки брата без твоего разрешения, рискуя провалить все дело… Прости за то, что у меня иногда возникали сомнения…

Ты сильная, Люсьена. Вот только бы знать, что тобой движет: любовь или корысть?

— Молчи, — шепчет Люсьена.

Так значит, она все слышит, все угадывает, даже самые сокровенные мысли?.. Или, может быть, во сне Мирей просто разговаривала вслух? Мирей открывает глаза. Прямо перед собой она видит лицо Люсьены. Она старается собраться с мыслями. Она ведь забыла самое главное… Миссия еще не закончена. Мирей цепляется за одеяло, приподнимается на постели.

— Люсьена… я все привела в порядок там… в столовой… на кухне… Никто и не заподозрит, что…

— А записки, где ты писала о своем скором возвращении?

— Я их вынула у него из карманов.

Люсьена никогда не узнает, чего ей это стоило… Кругом все было залито кровью. Бедный Фернан! Люсьена щупает лоб Мирей.

— Спи… Не думай больше о нем… Он был обречен… Рано или поздно он все равно сделал бы это. Он больше не мог жить среди людей.

Как Люсьена уверена в себе! Мирей мечется в постели. Что-то еще ее мучает… Какая-то смутная мысль… Она засыпает, но в последний момент успевает подумать: «Ведь он же ничего не заподозрил! Он так никогда и не вспоминал о первой страховке, которую подписал в мою пользу, чтобы вынудить меня подписать ту, другую…» Ее глаза закрываются, дыхание становится ровным. Она никогда не узнает, как близка была к тому, что называется угрызениями совести.

* * *

…А вот и солнце. После долгих часов забытья жизнь начинается заново. Мирей вертит головой. Она чувствует себя очень усталой, но улыбается, видя пальму в саду, весь ствол которой покрыт черноватыми волокнами. На занавесках бегают тени. Тихо шуршат листья пальмы. Все это наводит на мысль о неслыханной роскоши. Мирей уже позабыла все свои тревоги. Она богата. Вернее, они обе богаты. Подумать только, два миллиона! Со страховой компанией не возникнет никаких осложнений. Ведь срок в два года, предусмотренный для случаев самоубийства, уже истек! Теперь нужно быстрее поправиться. Все остальное в полном порядке!

На ум Мирей вдруг приходит все та же фраза: «Мало веселого — иметь жену, прикованную к постели». Кровь бросается ей в лицо. Да, конечно, для кого угодно в этом мало веселого. Но она же не останется в постели на все время. Люсьена должна знать эффективные лекарства. Это же ее профессия! В глазах Мирей снова встает дом на набережной Фосс, Фернан с графином в руках… «Мало веселого — иметь жену, прикованную к постели…» На ночном столике стоит графин. Мирей пристально смотрит на него. Графин сияет разноцветными огнями, подобно хрустальным шарам, по которым гадалки предсказывают будущее. Мирей не умеет читать будущее по хрусталю, она вся дрожит и, когда дверь открывается, отводит глаза, будто ее застигли врасплох.

— Здравствуй, Мирей! Хорошо спала?

Люсьена одета во все черное. Она улыбается Мирей, потом подходит к кровати своей мужской походкой, берет Мирей за запястье.

— Что у меня? — еле слышно шепчет Мирей.

Люсьена смотрит ей прямо в глаза, как бы взвешивая ее шансы между смертью и жизнью. Она хранит молчание.

— Это очень серьезно?

Под пальцами, охватившими запястье, пульсирует артерия.

— Это надолго, — вздыхает наконец Люсьена.

— Но скажи же мне, что у меня!

— Тихо!

Люсьена берет графин и уносит его, чтобы сменить воду. Мирей приподнимается на локтях, устремив взгляд на приоткрытую дверь, через которую видны светлые обои в коридоре. Она прислушивается к каждому звуку, к каждому движению Люсьены. Вот зажурчала вода в раковине… Вот струя ударила в дно графина, зашипела… Потом звук меняется — это вода достигла горлышка… Сколько времени нужно, чтобы наполнить графин? Мирей через силу смеется, но этот смех переходит в кашель:

— Все равно, мне надо было абсолютно доверять тебе… Потому что до самой последней секунды у тебя был выбор.

Люсьена закрывает кран, медленно обтирает графин висящим на стене полотенцем. И цедит сквозь зубы:

— А что, думаешь, я не колебалась?