Вилла, как обычно, казалась спящей. Я не хотел заставать Мириам врасплох, но поскольку меня отсюда выставили, и позабыть об этом я никак не мог, и был уже не своим и не чужим, то и не знал, как мне предупредить о своем появлении. Обычно меня встречала Ньетэ. Сегодня — полнейшая тишина. Я поднялся на крыльцо — дверь не заперта. На первом этаже — никого. Я кашлянул. Никого. Я двинулся к лестнице. Неприятнейший сюрприз: на вешалке висит синий плащ Мириам. В общем, естественно, что он тут висит, это его всегдашнее место. Не окажись он здесь, что бы я подумал? Что Мириам спрятала его — точно так же, как фотографии! И все же этот темный силуэт внизу, у лестницы, подействовал на меня крайне неприятно, и я, поднимаясь по лестнице вверх, не раз обернулся. Дверь спальни была приоткрыта, и я осторожно заглянул в нее. Мириам спит! Это в пять-то часов! А потом будет бродить до утра. Идиотизм! Я вошел и тут же почувствовал запах лекарств. Неужели Мириам больна? Ставни не были прикрыты, и я отчетливо видел ее лицо — немного бледное, осунувшееся и, похоже, изможденное скорее тайным страданием, чем болезнью. Печаль, что так часто появлялась на ее лице, лежала на нем и сейчас и была так трогательна, что я невольно преисполнился жалости. Неужели это из-за меня она так страдает во сне? Я хотел пощадить Элиану, но соразмерил ли я испытания, которым подвергаю Мириам? Не является ли она теперь жертвой? Может, я напридумывал эти ужасные истории с колодцем и люком для того, чтобы заполучить основание отвергнуть ее любовь? Потому что ее любовь, куда более сильная, мучительная и горькая, чем моя, стесняла меня, унижала и, в каком-то смысле, приковывала к позорному столбу. С ней я превратился в мужчину, который не умеет говорить «да»». Мириам! Милая моя Мириам!» Мириам, которая по-прежнему глубоко трогала мое сердце, особенно сейчас, когда, спящая, принадлежала мне целиком. Я люблю беззащитность. Хотя, вполне возможно, в моем пристрастии больше гордыни, чем доброты. Но чувство это совершенно искренне. Я опустился на колени возле кровати. Мириам спала не раздеваясь. Она только прикрылась одеялом. Доказательство ее невинности я мог получить незамедлительно, не задавая никаких глупых вопросов, от которых она, конечно же, придет в ярость. Мне нужно было только поднять одеяло. Я пребывал в нерешительности. Само по себе это мне казалось отвратительным. Разве не проще, естественней, честнее разбудить Мириам и сказать: «Поклянись, что ничего не пыталась сделать с моей женой!» — и потом поверить ее ответу. Зачем брать на себя роль Фомы неверующего, пытаться во всем разобраться самому, словно я судья, свидетель и прокурор в одном лице? Но желание узнать правду и получить свидетельство против Мириам доводило меня до головокружения. Я приподнял одеяло: на левой щиколотке у Мириам белела толстая повязка.

Несколько минут я стоял совершенно раздавленный. Так значит, это правда! Все мои дурные мысли, за которые я так горько упрекал себя, оказались правдой! Мириам хотела убить Элиану. По-другому все происшедшее истолковать было невозможно. Женщина в синем была Мириам. Том облаивал ее точно так же, как лаял на меня, когда я возвращался из Нуармутье. Она открыла люк, поставив все на карту и веря, что я не взбунтуюсь и приму свершившееся. По сути я предоставил ей право действовать, отказавшись действовать сам. Теперь мы стали сообщниками. А Элиана едва не стала жертвой. Элиана! Моя милая Элиана!

Я уронил голову на край кровати. Сил подняться у меня не было. Теперь я понимал, почему Мириам заставили уехать из Африки, но не сердился на нее. Все произошло по моей вине. Я счел себя сильнее Виаля, хотел помериться силами с Мириам. Я проиграл и должен расплатиться». Эта мысль, пока еще очень смутная, принесла мне хоть какое-то успокоение. Мне больше не нужны объяснения Мириам. Я все понял. Остается только потихоньку уйти. С трудом я поднялся на ноги. Колени у меня болели. Я был уже у двери, когда Мириам проснулась.

— Франсуа... Как хорошо, что ты пришел, Франсуа...

Она приподнялась и застонала.

— Я даже двинуться не могу... А ты иди, сядь...

— Я только вошел, — сказал я. — Что с тобой?

Она показала на щиколотку.

— Видишь... Позавчера меня укусила Ньетэ. Я играла с ней, и вдруг она вцепилась в меня зубами. И довольно глубоко.

— Почему ты не сообщила мне?

— Тебе? А как? Если бы к телефону подошла твоя жена, что бы ей сказала Ронга? Нет, Франсуа, не будем к этому возвращаться... Я предпочту умереть, чем тревожить тебя дома.

— Но погоди, ты можешь ходить?

— Доктор мне не разрешил. Я сразу пригласила доктора Мурга...

— Я знаком с ним...

— Он очень славный, очень деликатный. Он забинтовал мне ногу... И я должна лежать — дня четыре или больше. Поцелуй меня, Франсуа. Вид у тебя не слишком счастливый!

Я чмокнул ее в щеку.

— Очень огорчительно видеть тебя в таком состоянии. Неужели ты совсем не можешь ходить?

— Похрамываю кое-как по комнате. Поверь, ничего веселого.

— А температура?

— Температуры нет, но я чувствую себя разбитой — перепугалась, наверное.

— А она где?

— Ньетэ? В старой прачечной. Ронга ее заперла. Знаешь, Франсуа, придется мне от нее избавиться.

— Я могу поговорить с кем-нибудь в Париже...

— Нет, я не о том, чтобы отдать ее...

— Ты хочешь сказать, что ты...

— Да... Так надо...

Мириам совсем не сердилась. И это было самое худшее. Она пристально смотрела на меня, как бы оценивая во мне не только мужчину, но и врача, который занимается животными.

— Я была добра к Ньетэ, — вновь заговорила она, — я хотела, чтобы она была счастливой. Но она меня не любит.

— Ну вот еще!

— Правда. Я знаю, когда меня любят. Я это интуитивно чувствую. У нас с ней ничего не получится. А поскольку я не хочу ей несчастья... неужели ты бы мог отдать свою собаку?

— Не знаю.

— А если бы она тебя укусила, ты бы ее оставил?

— Меня кусали, и не раз...

— Отвечай, — крикнула она. — Не увиливай, как всегда...

Взгляд ее серых глаз пронизывал меня насквозь. Она приподнялась на локте, голову наклонила вперед, губы подобрала узкой ниточкой, и в ней было столько воли, что, признаюсь, я почувствовал себя побежденным.

— Ты хотела бы от нее только изъявлений благодарности? — спросил я.

— Я не желаю, чтобы она меня кусала, вот и все.

— И рассчитываешь на меня?

— Могу позвать и кого-то другого. Это мой гепард, я считаю, что он болен и опасен.

— И собираешься покончить с животным просто так, ради своего спокойствия? То ты позволяешь Ньетэ есть из своей тарелки, то обрекаешь на смерть. Это же ужасно!

— Как хочешь, я приглашу ветеринара из Порника.

— Подожди. Я ничего еще не сказал... Можно мне осмотреть Ньетэ? Потом я решу.

— Все уже решено!

Мне захотелось уйти немедленно. Еще секунда — и я взорвусь, брошу ей в лицо всю правду. Больше я уже ни в чем не сомневался. Я своими глазами вижу лицо преступницы — откровенное безумие, превратившее ее лицо в маску ненависти. И все, что она сказала мне о своей ноге, — тоже ложь! Она может ходить! Нашла какое-то средство и добралась до Бовуара — села в машину или на велосипед. С холодной головой она осуществляла свой план и точно так же приговорила к смерти Ньетэ! Я искал Ронгу, чтобы уточнить у нее кое-какие детали, но не мог найти. Впрочем, и не нужно! Она, без сомнения, сообщница Мириам. И тогда я подумал о докторе Мурге. Вот кто даст мне необходимые сведения. Я вскочил в машину и поехал обратно в город: моя тоска, мое отчаяние только росли. Никогда я не убью животное. Никогда! Во-первых, Мириам ошибается, предполагая, что гепарду можно сделать укол и усыпить, как усыпляют кошку. Нужно принять серьезные меры предосторожности. Его нужно сначала успокоить. У меня все оборудовано. Делать операцию у них в прачечной куда сложнее. И потом, этот вопрос вообще не стоит. Если бы Мириам не обидела Ньетэ!.. Любопытно, как быстро умеет эта женщина вызвать к себе ненависть. Поначалу даешь ей себя завоевать. Затем начинаешь вырываться из ее плена. И дело не в том, что она впрямую деспотична или агрессивна. Нет, все обстоит куда тоньше. Она влияет. Более точного слова я не могу найти. Разве не говорила она, что верит в телепатию, поскольку верит в любовь. Разумеется, телепатия мало что объясняет. Но то подспудное присутствие Мириам, которое я ощущал, когда был от нее далеко, присутствие сродни приступам перемежающейся лихорадки, эта власть, которую она имела надо мной, несмотря на все мои бунты, — были реальностью. Должно быть, именно это ощущал и Хеллер, и потому погиб от ее ворожбы. Ощущал его и Виаль. Мне вспомнились его слова — завораживающая женщина»! Ронга, кроткая Ронга, тоже подчинялась ей, но и она закусывала удила — я не раз замечал это. Все, с меня довольно, и я начну с разоблачения ее лжи, поговорив с доктором Мургом!

Мург был дома. Апрель месяц для него в некотором смысле мертвый сезон, и мой визит его обрадовал. Мы выпили по рюмочке и стали болтать. Через несколько минут я перевел разговор на Мириам.

— Нога у нее крепко задета, — сказал он. — Через неделю она будет бегать как прежде, но ей повезло! Сожми зверюга челюсти чуть крепче, и она раздробила бы ей щиколотку.

— Ньетэ совсем не злая, — заволновался я. — Она просто не соразмеряет своих сил.

— И тем не менее! Укус был явно агрессивен. Видели бы вы этот кровоподтек! Я полагаю, вы часто их навещаете?

Тон его был любезен, но, может быть, с каплей иронии.

— Я наблюдаю за Ньетэ, — ответил я. — Животное здорово, но трудно акклиматизируется.

— Странная идея — завести себе гепарда! И она показалась мне... несколько странной, эта госпожа Хеллер. Я видел ее впервые. Но наслышался о ней немало.

— Чего, например?

— О, вы знаете, в наших маленьких городках... Женщина, которая живет с негритянкой и гепардом... и которая к тому же рисует.

Он рассмеялся и наполнил мою рюмку.

— И когда же она вас позвала? — спросил я безразличным тоном.

— Позавчера, в первой половине дня. Вчера я менял ей повязку.

— Но ходить-то она может?

— О ходьбе не может быть и речи! Даже если бы она захотела, то не смогла бы сделать ни шагу. Посудите сами, Рошель, вы же понимаете в укусах больше меня. Нога у нее распухла и болит. Я даже давал ей снотворное. В таких случаях чем больше спят, тем лучше.

— Вы в этом уверены?

— В чем именно?

— В том, что госпожа Хеллер не может выходить из спальни?

— Знаете что, — отвечал Мург уже с некоторым нетерпением. — Попросите мадам показать вам свою щиколотку, и вы все поймете сами. У меня и тени сомнения нет! Госпожа Хеллер упадет через два шага, если будет столь опрометчива и соберется куда-нибудь пойти.

Я почувствовал, что должен дать хоть какое-то объяснение своей настойчивости, иначе меня неправильно поймут.

— Дело в том, — сказал я, — что соседка сказала мне вчера, что к нам приходила какая-то женщина, и я решил...

— Ошибка, безусловно ошибка.

Я допил свою рюмку, глядя на Мурга. Он пользовался безупречной репутацией, и раз он утверждает, что Мириам не может двигаться, мне остается только соглашаться. Я и сам по опыту знал, что укус собаки может на несколько дней парализовать ногу. А тут гепард! В общем, все это было очевидно. И эта очевидность делала меня больным от тоски.

— Вы собираетесь к госпоже Хеллер?

— Да, — отвечал я. — Мне нужно принять решение относительно гепарда.

— Мне кажется, лучше его усыпить. Представьте себе, что в один прекрасный день он сбежит. Какая на вас ляжет ответственность!

— Это очень ласковое животное.

— Что не мешает ему кусаться. В Африке люди привыкли к диким зверям. Я читал, что там приручают и львов, и они живут в домах как ручные животные. Но в Нуармутье!..

Я протянул на прощание руку, желая прервать поток советов. Он шел за мной до машины и все никак не унимался:

— Попросите ее показать вам щиколотку! Тогда вы сами все поймете!

Я обидел его, беднягу. Но он меня уничтожил. Я взглянул на часы, не зная, что предпринять. Бедная Ньетэ, о ней я и не думал. Значит, Мириам не выходила из комнаты, а тем временем матушка Капитан видела Мириам. Значит? Значит, все, что я читал, — правда? Я тут же сделал вывод: Элиана в смертельной опасности до тех пор, пока Мириам мечтает ее уничтожить. И защитить ее я никак не могу. Поймите, я соприкоснулся с областью, совершенно мне чуждой. Только вы, посвятивший столько времени и таланта изучению всех этих таинственных явлений, можете понять мое состояние. Я действительно был вне себя. Мое здравомыслие, мой разум, я сам, в конце концов, — все было поставлено под вопрос. Я страдал ощутимо, физически — болела голова, шалили нервы. Любое размышление заводило меня в тупик. Стоило мне решить, что я буду бдительно охранять Элиану, как я вдруг понимал, что бессилен против того, чем воздействовала Мириам, видимая и невидимая. Элиана не видела, кто толкнул ее в колодец. Но то, что ее в него толкнули, теперь более чем ясно. И сколько бы ни лаял Том, все бесполезно.» Он не помешал фигуре в синем, двойнику Мириам, пройти». Что я говорю? Я что, с ума сошел? Да, то нервозное состояние, в каком я находился на протяжении вот уже получаса, можно было назвать только сумасшествием. Я ехал куда глаза глядят и вдруг обратил внимание, что блуждаю по лесу. Пришлось остановиться, чтобы сориентироваться: я решил вернуться на виллу. Мое внезапное решение только подтвердило мне могущество Мириам. Когда-то я улыбнулся ее словам: «Мне достаточно настойчиво подумать о тебе, и ты ко мне потянешься». Но сейчас я ощущал реальную силу этих незримых нитей. Мне было просто необходимо повидать Мириам. Мне казалось, что после того, как мои глаза открылись, я смогу различить в повороте ее головы, в ее движениях те тайные флюиды, которые она использует для колдовства. Я уже должен был распознавать их — я, чьи руки так искусно умеют извлекать на свет все самые тайные хвори. Я хотел еще раз убедиться». Я ни в чем не был уверен до конца.

Я толкнул калитку. Дом был, как всегда, молчалив и показался мне неприветливым — до этого я неприветливости не замечал. Я обошел его кругом. Дверь в прачечную была приоткрытой. Неужели гепард сбежал? Я пустился к прачечной со всех ног, в ужасе осознавая, как прав был Мург, когда предостерегал меня. И застыл на пороге. Ронга, наклонившись к Ньетэ, гладила ее, напевая тягучую монотонную мелодию. Увидев меня, она не шевельнулась и только удержала готовую вскочить Ньетэ. К ним вошел враг.

— Отпустите ее, — сказал я.

— Я запрещаю вам ее убивать.

— Я не собираюсь причинять ей никакого зла.

Ронга вглядывалась в меня тревожно и недоверчиво. Наблюдала за мной и Ньетэ. Я показал, что в руках у меня ничего нет.

— Вот, вы же видите.

— А потом вы ее послушаетесь, — сказала Ронга. — Вы ее всегда слушаетесь.

Я присел с другой стороны от гепарда и стал осторожно ощупывать его бок.

— Убивать — не моя профессия, и госпожа Хеллер мне не указ.

Но Ронга все еще была настороже. Пожав плечами, я продолжил осмотр Ньетэ. Когда я прикоснулся к ее животу, она напряглась и зрачки у нее расширились. Знакомые симптомы: расстройство пищеварения, газы, боли в желудке. Классика.

— Она много пьет?

— Много, — ответила Ронга.

— На вас злится?

— Никогда.

Кончиком пальца я прикоснулся к носу гепарда — горячий, температура повышена. Ронга следила за моими движениями с тем же вниманием, что и Ньетэ. Она понемногу успокаивалась, но тревога готова была появиться каждую секунду в ее настороженных глазах.

— Ньетэ необходим режим, и ничего больше, сказал я. — Животное деликатное, ухаживать нужно, как за борзой.

— Попробуйте ей это объяснить! — Ронга указала подбородком в сторону дома. — Стоит мне раскрыть рот, как она меня выгоняет. Она — плохая женщина.

Ронга смотрела на меня с вызовом, но я промолчал. Вдруг Ронга схватила меня за руку и потянула к себе над лежащей Ньетэ, она плакала, широкое ее лицо исказила гримаса боли.

— Спасите ее, господин Рошель, — умоляла она.— Я не хочу, чтобы она умерла. Что со мной будет без Ньетэ?

— Обещаю сделать все, что в моих силах, — сказал я. — Но если госпожа Хеллер заупрямится...

— Знаю. Вот уже два дня к ней и близко не подойдешь.

Ронга искала платок, чтобы вытереть лицо, и улыбалась сквозь слезы Ньетэ.

— Спи, спи, — шептала она. — Ничего с тобой не сделают, мое сокровище!

Она встала, прислушалась и пошла закрыть дверь. Как же несправедливо я судил о ней! Она добрая, сердечная, жестокость Мириам ее возмущает. Я почувствовал, что она неожиданно обрадовалась, когда я назвал Мириам госпожой Хеллер. Мое поведение она не одобряла, но теперь готова была мне поверить. Я пощекотал шею Ньетэ под тяжелыми челюстями. Я тоже любил это животное, но ситуация представлялась мне безысходной. Мириам была вправе пригласить моего коллегу из Порника и на свой лад объяснить происшедшее. Если она заупрямится, Ньетэ обречена.

— К счастью, — пробормотал я, — она не может двигаться.

— Да, — подтвердила Ронга, — доктор ей запретил.

— Держите у себя ключ от прачечной и сами кормите Ньетэ так, как я вам скажу. Я все беру на себя. Согласны вы слушаться меня, а не ее?

— Согласна... И прошу прощения за свои слова, господин Рошель... Когда вы пришли сюда, я решила, что вы сдались... она такая властная...

Я был весьма удивлен тем, как свободно изъясняется Ронга. Я считал ее почти рабыней, пригодной лишь для ведения хозяйства, мытья посуды, покупок. Мириам всегда говорила с ней грубо и с раздражением. Но теперь я открыл в ее некрасивом лице и ум, и достоинство. Я чуть было не протянул ей руку, чтобы скрепить наш договор, но побоялся показаться сентиментальным слабаком. Чтобы скрыть смущение, я нацарапал на страничке блокнота несколько рецептов и протянул ей.

— Значит, договорились? Мы с вами не встречались. Ни слова госпоже Хеллер. Кстати, вы были рядом, когда Ньетэ ее укусила?

— Да.

— И как же это случилось?

— Она хотела научить Ньетэ стоять перед ней на задних лапах. Ньетэ не понимала, хозяйка рассердилась и ударила ее, тогда Ньетэ взяла ее за щиколотку и чуть-чуть сжала зубы — просто чтобы остеречь.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ньетэ гордая, она не терпит такого обращения.

Теперь мне стало понятно странное раздражение Мириам.

— Но для чего госпожа Хеллер подвергает себя опасности? Ведь она знакома с реакцией диких животных?

— Она скучает. А когда скучает, то способна на все!

— А что было потом? Она лежала все эти дни?

— Да, и вчера целый день тоже.

— Вы не оставляли ее?

— Ни на секунду. Она звонила мне без конца, ей надо было на ком-то срывать свои нервы.

— А кроме нервозности, что было еще?

— До четырех часов все было как обычно...

— А после четырех?

— Уснула... в общем-то...

— Что «в общему? Расскажите, Ронга! Мне важны все детали... с медицинской точки зрения...

— Она спала. Но это был необычный сон...

— Перед этим она приняла снотворное?

— Наоборот, она потребовала у меня очень крепкого кофе и выпила несколько чашек подряд. Потом заснула и была очень бледная, вся напряженная и говорила во сне.

— И что же она говорила?

— Не знаю. Говорила на диалекте а-луи. Я не понимаю этого диалекта.

— А как она говорила — отдельными словами, как обычно говорят во сне, или целыми фразами?

— Фразами... Но я не могу вам объяснить, как...

— Вы не пытались ее разбудить?

Лицо у Ронги стало испуганным.

— Нет... Нельзя... Когда душа странствует, тело трогать нельзя. И такое не позволяется!

От ярости у меня сжались кулаки. Ронга, несмотря на весь свой ум, верит всем этим глупостям! Но мало этого, пристрастие, с каким я ее расспрашивал, свидетельствовало, что и я начинаю им верить! Боже мой! Боже мой! До такого дойти!

— И долго этот сон длился?

— С час. Она проснулась в четверть шестого. И сначала не знала, где она. Потом сказала мне, что хочет побыть одна. А когда я поднялась, пора было ужинать, и я увидела, что она плакала.

— И часто она спит подобным образом?

— Нет. Думаю, что нет. Во всяком случае, я видела такой сон у нее только один раз.

— Давно?

— О да! Это было...

Ронга остановилась вдруг в нерешительности, словно признание стоило ей усилий.

— Ронга, я вам друг, — заговорил я. — И вы знаете, что я никому не повторю нашего разговора. Так когда это было?

— Было в тот день, когда господин Хеллер упал в карьер.

Я едва разобрал ее слова, так тихо она их прошептала, низко наклонив голову. Но чего-то в этом роде я и ждал. И все же дрожь пронизала меня с головы до ног. Довольно долго я стоял не двигаясь, не в силах заговорить, и только позвякивал ключами в глубине кармана. Вот оно, долгожданное доказательство. Мысленно я был в своем гараже, возле открытого люка. Когда я пришел в себя, я почти с удивлением увидел у своих ног гепарда и негритянку, стоящую у дверей. Где я? В Африке?.. Я вздрогнул от мысли, что проделал тот же путь, что и Мириам. Я протер глаза и только после этого вышел наружу. Солнце окончательно освободило меня от сновидений.

— Вы говорили госпоже Хеллер, что видели ее спящей?

— Нет.

— И не говорите ни в коем случае. Ни ей, ни доктору. Но продолжайте за ней наблюдать.

— Для чего? — спросила Ронга. — Вы чего-то опасаетесь?

— Ничего. Сейчас ничего. Просто мне бы не хотелось, чтобы госпожа Хеллер расхворалась из-за этого укуса. А говорила она вам, что хочет вернуться в Африку?

— Да, несколько раз говорила...

— И что именно говорила?

Ронга снова опустила голову, и я постарался ей помочь.

— Она говорила, что и меня увезет с собой, что рано или поздно настанет день, когда я стану свободным?

— Да, месье.

— Ну что ж. Пойду с ней поговорю.

Я вышел с решимостью расставить все точки над «i». Но остановился в прихожей. С какой целью вступать в объяснения? Какой реальный упрек я могу ей предъявить? Она рассмеется мне в лицо и скажет: «Франсуа, неужели ты обвиняешь меня в том, что, пока я спала, я покушалась на жизнь твоей жены?» И я окажусь смешон. Смешон я уже и сейчас. Простодушную Ронгу поразил необычный сон Мириам. Но кому из нас не приходилось говорить во сне, смеяться, плакать? Сколько раз мне снилась погоня, и я метался как сумасшедший и стонал. Или я падал в бездонную яму и просыпался в холодном поту, а Элиана говорила мне: «Как ты напугал меня, дорогой!»

Стоя на первой ступеньке, я перебрал все причины, по которым должен был молчать. Главную я не произносил даже мысленно, но себя обмануть не мог: я боялся Мириам.