Два дня спустя возле Шалона меня стукнул грузовичок торговца с рыбой из Сабля. Стукнул довольно основательно. Мою старушку в весьма плачевном состоянии отволокли в ближайший гараж, а меня с пробитой головой — домой. Доктор Малле наложил три шва. В общем-то, больше страха, чем боли, но с неделю пришлось посидеть дома. Странное дело, но эта небольшая неприятность была мне скорее в радость. Она ведь была так непредсказуема». то есть я хочу сказать: тут все было так явственно просто, что упростился и случай с Элианой, лишившись всех подоплек. Теперь знал и я, как в одну секунду можно приблизиться к смерти. За минуту до аварии я был себе хозяин, был в форме, ничего меня не отвлекало, даже мысли о Мириам. Спустя минуту я был весь в крови и без сознания. Рыбник не имел права ехать первым. Вся вина лежала на нем. Будь наоборот, мне стало бы не по себе: авария присоединилась бы к цепочке весьма странных происшествий — странных и, в некотором роде, противоестественных. Но нет, она была фактом вполне независимым, фактом, в общем, из ряда вон, и тем самым сняла с меня тяжесть, сняла сомнение, неподвластный мне нервный тик. Мириам не хотела этой катастрофы. Это было ясно. Но существенней было то, что она не сумела ей помешать. Ее любовь не уберегла меня. Стоило выразить мои ощущения словами, и они показались нелепыми. Но в том-то и дело, что они были ощущениями. Лежа в тихой комнате с забинтованной головой, разбитыми и ноющими руками и ногами, я неспособен был рассуждать в прямом смысле этого слова. Но зато меня не оставляли одни и те же образы: Мириам, Элиана и я, мы словно были светилами и перемещались в пространстве, подчиняясь вечным законам, а вовсе не силе неведомых притяжений. Эта внезапно родившаяся уверенность — не умственная, а почти телесная — поддерживала меня в приподнятом состоянии духа, удивлявшем моего врача. Элиана выхаживала меня с неусыпной нежностью. И я ее очень любил. Что, однако, не помешало мне с восторгом думать: Мириам ни в чем не повинна. Порой я притворялся спящим и закрывал глаза, чтобы отчетливо убедиться: тревожился я все это время напрасно. Ведь фотографии, те самые пресловутые фотографии, которые в моих глазах стали главной уликой, по существу, ничего не значили. Напротив, они должны были меня успокоить, открыв мне, что Мириам любит меня так сильно, что ищет утешения в этих бледных тенях. Случалось мне спрашивать себя: «Так что же теперь?» Напрасно я отгонял от себя этот вопрос — он вился вокруг меня назойливым оводом. До сих пор я считал Мириам опасной, я любил ее и осуждал; прошло бы еще немного времени, и осуждение вытеснило бы любовь. Но теперь по мере того, как я, выздоравливая, набирался сил, усиливалась и моя любовь. Вскоре мне придется выбирать... и я даже делал попытки выбрать... желая понять... Приходила Элиана, наклонялась надо мной с несказанной нежностью... Больше не быть с ней? Никогда? О, как это жестоко! Но когда я представлял себе Мириам, слышал ее голос, чувствовал, что она всем телом прижимается ко мне, при одной только мысли о разлуке мне скручивало кишки.

Прибыла первая партия заказанных мною книг, впечатление от них было совершенно неожиданным. К этому времени я стал уже вставать и читал после обеда у себя в кабинете в шезлонге, который разложила для меня Элиана. В некоторых книгах были фотографии — африканские пейзажи, туземные деревни, маски колдунов. Конечно, меня интересовал и текст, но я быстро утомлялся от сухого научного изложения и варварской терминологии и с удовольствием уносился воображением к этим странным хижинам, плясал вместе с шаманами, странствовал по могучим рекам среди крокодилов. Африка вставала такой, какой описывала ее Мириам, такой, какой я ее видел на картинах: варварской, напряженно-страстной, пахнущей кровью и мужским семенем. Мне приходили на память обещания Мириам: «Мы поедем в Африку... у тебя будет вездеход...» Я закрывал глаза и рулил по джунглям в «Лендровере». Конечно, все это было ребячеством, дешевой романтикой. Я не обманывался на этот счет! Но мне годилось все, что питало мое желание увидеть Мириам. Насколько необычная Африка» отвратила меня от Мириам, настолько книжки, которые я перелистывал теперь, твердили мне, что она здесь, совсем рядом... и я в конце концов поднимался и подходил к окну. Дамба поблескивала под апрельским солнцем. Вдалеке, будто корабль на якоре, меня поджидал остров. Я прижимался лбом к холодному стеклу, возвращался, растягивался в шезлонге и вздыхал. Мне открывались потрясающие вещи. Путешественники утверждали, что некоторые колдуны способны превращаться в животное-тотем. В 1911 году в Габоне поймали десять пантер-оборотней. В 1930-м двести десять туземцев Сенегала были обвинены в преступном колдовстве. Один миссионер видел, как негры раздваивались и присутствовали одновременно в двух совершенно разных местах. Более того, я узнал, что, по широко бытующему мнению, колдуны используют мертвецов, чтобы держать в страхе живых. Воздействие на расстоянии было общеизвестным фактом. Тот или та, кто обладал «эвюр», назывался «ннем». «Эвюр» — внутренняя сила, независимая от воли «ннем». Она управляет действиями человека и наделяет возможностью осуществлять немыслимые вещи». Я переворачивал страницы с любопытством и недоверчивой улыбкой... Виктор Эленбергер рассказывает, например, что у кафров Тембу женщины часто бывают одержимы чем-то похожим на бред, который зовется «монтеке-теке», это состояние может длиться многие месяцы и часто толкает их на преступление. В момент кризиса они могут долго оставаться без чувств, теряют память и мучаются сильнейшими головными болями».

Я не спешил вынести суждение. Свидетельства звучали впечатляюще. Под ними подписывались люди очень известные, например Альберт Швейцер. Но все-таки мне это казалось невероятным. «Подтверждения! Где подтверждения?» — повторял я. Закрыв книгу, отупев от цитат, ссылок, описаний, я удивлялся тому, что сижу у себя в кабинете. Удивлялся и радовался. Здесь я был в безопасности. В своем книжном шкафу я различал свои институтские учебники, свои работы по физике и химии. И говорил «нет» этой кошмарной Африке. Эта Африка не была доброй Африкой Мириам. В пять часов Элиана приносила мне полдник. Сама она пила чай. Я предпочитал чашечку горячего черного кофе.

— Закрывай свои книги, дорогой, — говорила она. — Отдохни.

Она никогда не спрашивала, что я читаю. Толщина моих фолиантов отпугивала ее заранее. Элиана не отличалась любопытством. Редкие книжки, которые я видел у нас дома, были тощими сентиментальными романами, которые Элиана недоверчиво и осторожно проглядывала. После обеда я читал еще примерно с час. Любое дело я делаю серьезно, поэтому самые яркие пассажи я выписывал на карточки, которые расклассифицировал по рубрикам: ворожба, ясновидение, двойники и так далее. Мне казалось, что таким образом я окончательно разделаюсь со своими прошлыми подозрениями. И когда я вернулся к своим повседневным занятиям, я окончательно оправдал Мириам. В Нуармутье я ехал в подавленном состоянии духа. До этого я чувствовал вину только перед Элианой, теперь, как оказалось, я был виноват не меньше и перед Мириам. Машину мне починили, она стала как новенькая. Отлив приходился на конец дня. Время самое благоприятное. Я отправился в путь, твердо решив на этот раз расспросить Мириам о ее взаимоотношениях с туземцами. Я не сомневался, что Виаль все преувеличил.

Мириам я нашел озабоченной и несколько рассеянной. Ньетэ отказывалась от еды. Она лежала в старой прачечной, которая была продолжением дровяного сарая. Мириам устроила ей там жилище, там кормила ее, там она спала. Моим здоровьем Мириам почти не интересовалась. Однако предупредила, чтобы я был осторожнее: Ньетэ со вчерашнего дня подпускает к себе с трудом. Ронга сидела возле нее на корточках и плакала. Стоило мне опуститься на одно колено перед Ньетэ, как она заворчала, и я понял, что мне и впрямь следует быть осторожнее. Я заговорил с ней — ласково, успокаивающе, — потом протянул руку и потрепал по затылку. Гепард принял мое дружелюбие.

— Она пьет?

— Много.

О серьезном осмотре не могло быть и речи. Животное было слишком напряжено. По моему мнению, гепард страдал от печени, поскольку Мириам упрямо кормила его тем, что ела сама, и, любя сладости, пичкала сахаром и шоколадом.

— Боюсь, как бы она не сделалась злобной, — сказала Мириам.

Я поднялся; состояние у меня было противоречивое. Я был привязан к Ньетэ, но все же предпочел бы видеть ее в зоосаде. Мириам была слишком неаккуратна, чтобы как следует заниматься животным, тем более хищником. Но свое мнение мне надлежало держать при себе.

— Диета, — твердо сказал я. — Ни молока, ни сахара. Несколько косточек, и ничего больше. Потом посмотрим.

Ронга взглянула на меня, и я понял, что она одного со мной мнения. Зато Мириам, похоже, мне не поверила. Мы вышли из помещения.

— Животное попало в неволю, — добавил я. — Вся беда в этом. Ты мне не веришь? Как-то ты мне говорила о травах, об африканских средствах. Хочешь, я напишу своему коллеге в Африку?

— Он их не знает.

— А ты знаешь?

— Знаю.

— И что же ты знаешь?

— Тебе этого не понять. Нужно побывать там, тогда почувствуешь... И потом, прошу тебя, Франсуа... Чему быть, того не миновать!

Мы поднялись на второй этаж, и Мириам уселась на балконе. Было жарко. Пахло смолой.

— Я не люблю здешних запахов, — сказала она. — У меня от них мигрень.

— А там ты много общалась с местными?

— Много. Когда я была совсем маленькая, у нас была служанка... Н'Дуала... Удивительная женщина. Я от нее не отходила. Отца никогда не было дома. Мама вела светскую жизнь, и Н'Дуала считала меня своей дочкой.

— И чем же она была такая удивительная?

— Она знала все... Тайны, заговоры. Например, чтобы росли цветы или прекратился дождь...

— Ты это серьезно?

Заложив руки за голову, Мириам смотрела в небо, видневшееся между соснами. Потом она принялась напевать какую-то странную, тягучую, наподобие арабской, мелодию:

— Это прогоняет ночных духов, — сказала она. — Н'Дуала ее пела возле моей кроватки. Была и другая, чтобы вернуть неверного возлюбленного:

— Я пою ее каждый день, но мне начинает казаться, что она бессильна...

Глаза Мириам наполнились слезами. Я взял ее за руку.

— Ничего, — прошептала она.— Не важно. Я вернусь туда одна.

— Мириам...

— Нет, правда, любимый. Уверяю тебя, это уже не имеет никакого значения. Ты устал от меня. Тем лучше. Не будем больше об этом.

— Да нет, ты просто сердишься оттого, что я не приходил... Но я не мог встать с кровати. Ты же видишь, у меня шрам, так какого черта!

— Что ж, неплохой предлог.

— Пусть предлог, и я нарочно бросился под грузовик.

— И все-таки скажи мне, Франсуа, что удерживает тебя возле твоей жены, раз ты сказал мне, что ее не любишь? Ты ведь мне сам сказал. Так или нет?

— Так.

— И сказал правду?

Я ни секунды не колебался.

— Правду.

Мириам не продолжала — она ждала ответа на уже заданный вопрос. Тишина становилась непереносимой. Говорить должен был я, я должен был проявить инициативу. Каждая секунда тишины служила лишним подтверждением моего малодушия.

— Сейчас ты взглянешь на часы, — сказала она наконец. — Встанешь и будешь вздыхать, словно уезжать тебе грустно. Но уедешь ты с такой скоростью, словно боишься подхватить дурную болезнь. И когда окажешься дома, будешь на меня злиться... за все! Вы все одинаковые. Уезжай, Франсуа, голубчик! С Ньетэ я сама разберусь.

Она меня прогоняла. И мне вдруг захотелось обидеть ее, ударить, но больше всего я негодовал на себя, мне невмоготу была моя странная расслабленность, какой-то паралич души, который делал меня фальшивым и упрямым. Я и сам все видел, и меня от себя тошнило. Я постарался казаться непринужденным — встал и чуть было не вздохнул, как предсказывала Мириам. Проходя мимо нее, дружески потрепал по плечу.

— К завтрашнему дню все наладится, — пообещал я.

Голос у меня был глупый. И я сам был глуп. Мужлан, которому только и ухаживать что за коровами.

На крыльце меня остановила Ронга.

— Что нужно сделать для Ньетэ?

— Спросите у хозяйки! — взорвался я. — Она найдет какую-нибудь песенку, чтобы ее вылечить.

Я хлопнул калиткой и пустился в сторону Гуа — я был вне себя, руки у меня дрожали. На этот раз все и впрямь было кончено. И от злобы я был просто болен. Вечером, проработав целый день, я вернулся домой в том же злобном и болезненном состоянии. Впервые я отшвырнул Тома ударом ноги, как только он, обнюхав меня, заворчал. Все книги, что загромождали мой стол, я забросил на верхнюю полку шкафа. Хватит! Я сыт по горло! На секунду я даже подумал, что хорошо бы уехать отсюда куда подальше и поселиться на другом конце Франции. Шум моря действовал на меня угнетающе. Я принял две таблетки снотворного и заснул как бревно. На другой день я уже не злился, вместо мыслей в голове был ватный туман. Я был здесь и не здесь — ослабевший, опустошенный, как человек, который долго-долго плакал. Я принял несколько пациентов, нескольких навестил все в том же состоянии прострации. Я не думал о Мириам, но мелодия, которую она пела, вдруг начинала звучать во мне». «Мундиа мул'а Катема.» Непонятные слова убаюкивали мою тоску, становились для нее неотвязным рефреном, и стоило им притихнуть или затеряться, как я начинал тревожиться». Я боялся, что я их потерял... Но нет... Они возвращались... «Мундиа мул'а Катема». Никогда еще трясина не была так зелена, так неоглядна и не блестела так на солнце. Я увязал в ней всеми своими печенками. Но может быть, благодаря ей я и выздоровею со временем?

Я не считал, сколько времени прошло после моей ссоры с Мириам. Может, четыре, может, пять дней. Какая разница. После визитов я возвращался домой под дождем. Наверное, было часов шесть, когда я затормозил возле гаража. Толкнул тяжелые раздвижные двери и, прежде чем сесть обратно в машину, зажег в гараже свет. Я останавливаюсь на всех этих мелочах, потому что они запечатлелись у меня в памяти со зловещей трагической точностью. Я въехал в гараж и почти тотчас же остановился — на другом конце гаража зияла огромная темная яма: люк погреба был открыт. Люк, который был закрыт всегда. В погреб спускался только я, и то крайне редко.

От ужаса я похолодел... Элиана! Я не мог заставить себя вылезти из машины и приблизиться к зияющей черноте. Люк стал ловушкой. Элиана отправилась в Бовуар за покупками. Возвращалась она как всегда через сад, толкнула маленькую дверь, что сейчас напротив меня, ведя перед собой велосипед, — все это я видел как будто собственными глазами, и сердце у меня грузно забилось где-то почти что в горле — пошла наискосок, чтобы поставить велосипед возле двери в кухню, а под ногами у нее оказался разверстый люк». Элиана! Спустя секунду я позвал громче:

— Элиана!

Боже мой, Боже мой, что предстоит мне увидеть?..

Я открыл дверцу и сделал несколько шагов к люку. Ступеньки уходили в темноту, из темноты несло сыростью.

— Элиана!

Я спустился, в темноте расплывались силуэты старых бочек. Слава Богу, я приехал вовремя. Поднимался наверх я с ощущением жуткой слабости, страха и утомления. У меня едва достало сил опустить крышку люка, и она упала, подняв тучу пыли. А я неподвижно стоял посреди гаража, уронив руки, и пытался прийти в себя. Сознания я не потерял. Но ведь этот люк... Да, Элиана никогда не открывала его. Погребом мы давным-давно не пользовались...

Я погасил в гараже свет и тут же услышал шорох велосипедных колес по гравию аллеи. Маленькая дверь открылась. Фильм как будто прокручивали во второй раз: Элиана вошла, ведя за руль велосипед. Направлялась с ним к кухне. Прошла по крышке люка...

И тут увидела меня.

— Господи! Что ты тут делаешь?

Я отряхнул руки одна о другую.

— Мастерил кое-что.

— Свет хотя бы зажег... Знаешь, еле вернулась... Накачай мне переднюю шину, пока я буду готовить ужин...

Она забрала свертки с багажника и вошла в кухню. Если бы шина не спустила и не задержала ее... Я занялся колесом, все время повторяя: если бы шина не спустила. Затем... Затем я смог размышлять с большей последовательностью. Да, Элиана неизбежно упала бы в погреб. А до этого был колодец. При одной только мысли о нем меня била дрожь. В какой-то миг колодец и погреб для меня совместились. Просто зрительное сходство, в общем случайное. Но подействовал бы на меня так панически этот открытый погреб, если бы Элиана недавно не побывала на краю гибели?.. Я справился с шиной, но не справился со своими противоречивыми чувствами. Разум убеждал меня в одном, внутреннее чувство подсказывало другое. Когда после душа я появился за столом, по крайней мере внешне я был абсолютно спокоен. Я поцеловал Элиану.

— Что новенького?

— Ничего, — ответила она.

— Как самочувствие?

— Прекрасно. Сейчас я чувствую, что снова в форме. Постирала, погладила... и ничуть не устала. Вот съездила в Бовуар, у меня кончилась мастика.

— А я пожалел, что не поставил еще один выключатель в гараже. Ты со своим велосипедом оказываешься в полных потемках.

— Да я привыкла. И потом, ведь гараж целый день пустой, так что я не рискую ни обо что стукнуться.

Тон ее подтвердил, что в погреб она не спускалась. Но мне хотелось подтверждения более весомого. Однако впрямую спросить я не мог. Если не она сама открыла люк, она бы очень обеспокоилась. Элиана продолжала говорить. Я едва ее слушал. Она повстречала нотариуса, мэтра Герена... Я все искал наиболее безобидного вопроса, ведь предположений, как все произошло, было не так уж много...

— Ты слышишь, что я говорю? Ах, Франсуа, вечно ты витаешь в облаках.

— Что, что?

— Кто-то приходил, пока меня не было.

— Кто же?

— Не знаю. Какая-то дама. Мне только что сказала об этом матушка Капитан.

— Дама?

— Клиентка, я так думаю.

— Оставила записку?

— Нет.

— Любопытно. И в какое же время?

— Я не спросила. Наверное, часов в пять. Я вышла в половине пятого. Она заедет еще, не волнуйся.

— Я и не думаю волноваться.

Но, ясное дело, я волновался. Дама! Я тут же подумал о Мириам. Мысль, конечно, безумная. Но она засела у меня в мозгу с болезненной неопровержимостью. Это была Мириам. Впрочем... я прикинул... да... через Гуа можно проехать часов с пяти.

— Возьми еще клубники, — предложила Элиана. — Она превкусная.

Я опять очутился за столом, увидел клубнику и улыбающуюся Элиану.

— С удовольствием, — ответил я.— Действительно, очень вкусная клубника.

У клубники был вкус яда и желчи. Как только Элиана стала убирать со стола, я отправился в сад. Узнать, все разузнать. Как можно быстрее. Я едва не бежал по аллее, и Том, решив, что я играю, прыгал вокруг меня. Мне пришлось отрезвляюще шлепнуть его по носу, чтобы он успокоился.

Когда я вошел, матушка Капитан мыла посуду.

— Мойте, мойте, — сказал я, — не обращайте на меня внимания. Я на минутку... Ко мне кто-то приходил?

— Да. Вскоре после того, как госпожа Рошель уехала. Я как раз кончала мыть пол, когда прибыла эта дама. Я даже не успела ей крикнуть, что никого нет. Она прошла прямо к вам.

— Прямо так и прошла? Ни секунды не колеблясь?

— Именно, и я очень удивилась.

— А какая она была на вид?

— Хорошенько не рассмотрела. Она была в плаще с капюшоном, высокая, худая...

— Не могу догадаться, кто бы это мог быть.

— Плащ синий.

— Вы уверены?

— Что синий, то синий. Она направилась к дому. Выскочила ваша собачка, залаяла ей вслед. Мне даже показалось, что она на нее прыгнула. В общем, крутилась возле ног, ну, вы сами знаете, как они крутятся... Если она укусила бедняжку, то стоит ей посочувствовать, у нее и так что-то было с ногой.

— С ногой?

— У этой дамы нога была забинтована, у самой щиколотки. Большая такая повязка. Думаю, она к вам и пришла из-за этого. Собачий-то укус всегда опасен, никогда не знаешь, здорова собака или нет.

— А потом?

— Наверное, она постучалась в дверь. Мне не было ее видно из-за угла дома. Потом я слышала собачий лай, но недолго. Я тем временем суп варила. Дело недолгое, но все же...

— И больше вы ее не видели?

— Не видела. Если она приедет и опять никого не застанет, что ей сказать?

— Думаю, она позвонит мне. А вам большое спасибо.

Обратной дорогой я медленно набивал табаком трубку. Синий плащ. Да, у Мириам был синий плащ. Я всерьез встревожился. Том, радостно подпрыгивая, подбежал ко мне. Я присел на край колодца и стал гладить Тома. Он положил голову мне на колени. Том видел эту даму, но то, что он видел своими обращенными на меня, полными любви глазами, было мне недоступно. В этот вечер я понял, что мне никогда не развязаться с Мириам. На первый взгляд было очевидно, что эта таинственная дама — из местных, вероятнее всего из Бовуара, и приехала посоветоваться со мной из-за больной ноги. На этом объяснении мне и следовало бы остановиться. Но был еще люк. Кто-то открыл его... Я уже не помнил, что мог рассказать Мириам о привычках Элианы. Сведя к главному, я передал только часть наших разговоров. А было еще миллион других. Я был уверен, что Мириам знает наш дом во всех подробностях... Стало совсем темно. Элиана, должно быть, заснула. Я поднялся к себе в кабинет, мозги у меня плыли. Стало быть, я должен вернуться в Нуармутье. Да нет, не должен. У Мириам не было никакой повязки на щиколотке. Это не она. Стоп! Она могла сделать себе повязку как предлог, на тот случай, если Элиана окажется дома. Пусть так. Но в день с колодцем Элиана же никого не видела. Это и был решающий аргумент. Значит, я никуда не поеду. Но все-таки я уточнил по календарю время отлива. Неужели я и впрямь безвольное существо, неспособное резать по живому? Ничего подобного! Никто скорее меня не принимал решения, когда речь шла о жизни моих четвероногих пациентов. «Потому что ты любишь животных больше, чем людей», — ответил я сам себе. Нет, неправда. Я был готов порвать с Мириам, чтобы спасти Элиану. Без малейшего колебания. Но если речь идет о спасении Элианы, то нужно сначала установить, что Мириам виновата. А значит, необходимо вернуться в Нуармутье. Я едва не заплакал. Я решал то так, то этак и в конце концов погрузился в отупение сродни сну. Я спал, но с открытыми глазами. Видел свет фар, пробегавший по потолку... «Мундиа мул'а Катема... Силуме си квата ку ангула...» Заговор на неверного возлюбленного. Ящик с карточками стоял рядом, между записной книжкой и расчетной, а в нем рубрики: «Ворожба, ясновидение, двойники...» Мне стало противно. У меня возникло отвратительное ощущение собственной деградации, будто я сделался кем-то хуже вора — вроде незаконно практикующего врача...

Когда я проснулся, то сообразил, что уснул, положив голову на руки. Затылок у меня ломило. Было часов пять утра. Я бесшумно разделся и скользнул в постель. Элиана не шевельнулась. Я еще раз перечислил все «за» и все «против»... Честно говоря, я не имел права обвинять Мириам.

В тот же день в половине пятого я ждал на склоне, ведущем к дамбе. Я был полон нетерпения, как когда-то. «Когда-то» означало всего каких-то несколько недель назад. За несколько недель самая великая любовь моей жизни съежилась и увяла. Может, я больше не люблю Мириам? Откуда известно, что любишь? Как все на свете, я читал всевозможные истории о любви. Ни одна не напоминала мою. Мириам, Элиана — чем они были для меня? Сожалениями, укорами, сомнениями — в общем, отрицательными эмоциями. И в то же время, как только дамба обнажилась, я запустил мотор, как пришпоривают лошадь. Я спешил к Мириам и вместе с тем уже хотел вернуться обратно.