— Ну и что? — спросила Мириам.

— Ты права, животное болеет. Но его легко вылечить.

— Кому легко?

— Тебе, разумеется. Если ты будешь кормить ее по часам и кормить тем, что ей подходит, — в общем, делать то, что я уже сто раз тебе говорил.

— Я работаю!

— Ох уж эта твоя работа!

— Да, работа! Ты относишься с презрением ко всему, чего не знаешь. Тебя раздражает, что я пишу. Смущает, унижает! Не перечь! Я давно это заметила.

— Предположим, — согласился я с горечью. — Но сейчас речь не обо мне, а о Ньетэ.

— Если ты ее так любишь, я дарю ее тебе!

Такого поворота я не предвидел и тут же понял, что Мириам снова сделает виноватым во всем меня.

— Гепард у меня? — с негодованием спросил я. — Ты с ума сошла!

— Вовсе нет. У тебя послушная, преданная жена. Ей не надо повторять по двадцать раз, что надо делать.

— Прошу не вмешивать ни во что Элиану.

— Не сердись, Франсуа, голубчик! Не хочешь брать — не бери, я прикажу ее усыпить.

Я был так наивен, что всерьез задумался, где могу устроить гепарда. Но Мириам хотела только ранить меня, показать, что я, как всегда, бегу от ответственности, что из нас двоих я главный эгоист. Ньетэ была только предлогом.

— Предупреждаю: усыплять ее я не буду.

— Знаю! — сказала она оскорбительным тоном. — Я найду кого-нибудь посмелее! И немедленно!

Она откинула одеяло и спустила ноги на пол. Но стоило ей встать, как она вскрикнула от боли и повалилась обратно на постель.

— Дурочка! — сказал я. — Ты не можешь полежать спокойно, а? Ну-ка покажи, что там у тебя с щиколоткой?

Ей было слишком больно, чтобы сопротивляться. Я снял повязку. На своем веку я повидал немало укусов, но этот был особенно скверный. Щиколотка распухла, налилась кровью, почернела. Клыки гепарда прорвали кожу и глубоко вошли в мышцу. Если бы Том так укусил меня, я бы не секунды не колебался, что его нужно усыпить. Теперь мне была понятнее реакция Мириам. Но я никогда бы не стал провоцировать гнев Тома. Мириам сейчас была мне так неприятна, что я почти одобрял Ньетэ. Я снова наложил повязку, сделав ее посвободнее, Мург забинтовал ногу слишком туго. Вот я и увидел то, что хотел. Я убедился, что Мириам ходить не может.

— Гепардов я знаю лучше тебя, — продолжала Мириам. — Больше Ньетэ не будет слушаться. При первой возможности она снова укусит. Я никогда не буду с ней в безопасности.

Последний аргумент поколебал мою уверенность.

— Попробуй относиться к ней как к животному, а не как к человеку, и все будет в порядке!

— Дикое животное — всегда личность, — прошептала Мириам. — Я уронила себя в ее глазах.

Слова Мириам прозвучали для меня откровением — так прямо она никогда еще не говорила. Все мои подозрения вмиг превратились в уверенность. Ньетэ ее укусила — она убирает Ньетэ! Элиана оскорбляет ее самим фактом своего существования, тем, что стоит между нами, — значит, она должна исчезнуть! А я должен быть ее покорным орудием. А если выйду из повиновения, то меня ждет судьба несчастного Хеллера. Почему бы нет?

Мириам внимательно смотрела на меня. В ее власти было проникнуть в меня, будто тень, так почему бы ей не проникнуть в мой мозг, в мои мысли и понять, что она стала для меня чужой? Именно сейчас я понял это. Даже воспоминание о нашей близости не имело больше значения. Я стараюсь как можно точнее передать свои ощущения, это очень важно для дальнейших событий, но, поверьте, это не легко. Если хотите, я начал отходить от Мириам, потому что ее ревность, ее гордыня, бесцеремонность, с которой она обходилась с моей независимостью, делали невозможной искреннюю нежность, но вместе с тем она оставалась желанной женщиной, человеческим существом. Однако с минуты, когда я должен был признать, что она способна пускать в ход какие-то таинственные и отвратительные силы, она перестала быть для меня даже человеческим существом. Она сделалась другой. Между нами вдруг не стало ничего общего. Как нет общего между человеком и, например, змеей. И если бы речь не шла о жизни Элианы, я бы сбежал — что я тогда думал, то и говорю — и никогда больше не заглянул бы туда, словно место это стало проклятым. Я снова говорю непонятно, я это чувствую. Но что поделаешь? Вы должны знать, что я чувствовал, даже если чувства мои покажутся вам необычными, чрезмерными, неестественными. В моем страхе было что-то священное, какой-то священный ужас, какой наверняка переживали, столкнувшись с чем-то из ряда вон выходящим, с каким слушали в древности странников, повествующих о циклопах и чудищах. Конечно, я преувеличиваю! Но тем не менее думаю, что природу своего страха я определил правильно. И Мириам, такая, какой я ее видел, — лежащая на кровати с печатью страдания на лице — наводила на меня страх.

— Подождем немного, — предложил я. — Ньетэ заперта в прачечной. Вреда она причинить никому не может.

— Ждать! — повторила Мириам. — Ждать! Но знаешь, время ведь не развязывает узлов... Скорее наоборот!

Какие двусмысленные фразы. Она говорила о гепарде, но я был уверен: и о Элиане тоже; Ньетэ и Элиана для нее, как и для меня, были одной проблемой, одним случаем, одной задачей.

— Мы все решим, когда я вернусь, — сказал я. — Сейчас уже поздно. Боюсь, как бы не начался прилив.

Мне недостало сил поцеловать ее. С трудом я взял ее на прощанье за руку. Только в машине ко мне вернулось самообладание. Я хочу сказать, что только захлопнув дверцу почувствовал себя под защитой маленькой металлической раковины. Под защитой чего? Просто под защитой, и все. Мир вокруг меня был благожелателен и почти что сердечно расположен ко мне. Гуа я едва-едва пересек, море поспевало за мной по пятам. Я, что называется, испытывал судьбу. И однажды мог поплатиться. Я пообещал себе быть впредь осторожнее, ведь я должен был теперь защищать Элиану. О защите я и раздумывал целый вечер. Мне хотелось уехать и поселиться где-нибудь в Оверни, но прошло бы немало времени, прежде чем я отыскал бы городок, нуждающийся в ветеринаре. Так что проект мой был химерой. И никаких средств, чтобы защититься от вражды, я пока не видел. За ужином я предложил Элиане приглашать себе в помощь днем матушку Капитан. Элиана ответила, что она прекрасно себя чувствует, что нечего бросать деньги на ветер, что старуха неопрятна и бестолкова. Я не стал настаивать. Да и на чем я мог настаивать? До сих пор в разговорах с Элианой я не совершил ни единого промаха, зачем же мне возбуждать ее подозрения, убеждая в необходимости прислуги? Через два месяца, когда летний сезон доставит мне многочисленную клиентуру, у меня будет серьезное основание проводить первую половину дня дома. Но средства защитить Элиану нужны мне были немедленно, а я не мог придумать ничего толкового и чувствовал себя жалким и бессильным. После ужина я отправился к себе в кабинет, закурил трубку и принялся методично изучать книги, к которым поклялся не притрагиваться. На этот раз я внутренне не восставал, не ужасался и был готов принять самые необычайные откровения. Разве не видел я собственными глазами то, что описывали путешественники? Когда они описывают, как выглядит человек, дух которого витает где-то в другом месте, разве не совпадало их описание с описанием Ронги? А раз так, то почему я не должен им верить и в других случаях, когда, например, они рассказывают, что посвященный может использовать на расстоянии яды каких-нибудь растений или фармацевтики? Кем я был, как не невеждой, полным рационалистических предрассудков, по сравнению с этими этнографами, врачами, профессорами? К тому же и они поначалу восставали против очевидного. Как я, они отрицали факты. Но что толку отрицать то, что подтверждается опытом? В некоторых случаях воздействие на расстоянии вполне возможно. Существует оно в самых различных формах. Иногда без материализации воздействующего лица — невидимо. Свидетели приводят множество примеров. Могу привести и я: колодец. Часто воздействующее лицо появляется. Пример: люк. Но чаще всего воздействие на расстоянии весьма утонченно, почти незаметно. Жертва хиреет непонятно почему, и спасти ее невозможно до тех пор, пока не обессилишь наводящего порчу. При этом приводилось присловье Суто, который говорил: «Пришить кожу покойника живому». И рассказчик поясняет, что нужно найти и наказать колдуна, «прошить ему кожу», как он прошивает кожу жертвы. По существу, мое чтение не подало никакого совета, только укрепило опасения. К счастью, у Мириам не было ни одной из тех трав и растений, которые авторы называют опасными. Но она могла достать их через Виаля! Я чуть было не сел за стол за письмо доктору. Время от времени я испытывал искушение поговорить с ним откровенно. Разве он не сказал мне: «Я ставлю эксперимент»? Думаю, этот загадочный человек отлично понял бы мои страхи. Но как ему признаться, что я стал любовником Мириам? Я так и видел его улыбку. Нет, Виаль ничем не мог мне помочь...

Час был уже поздний. Голова у меня отяжелела. Книжные страницы плясали перед глазами. Я спустился в сад. Ночь была темной, теплой. Изредка на нос или щеку падала капля дождя. Что, если возле колодца или за углом гаража я встречу бесплотный призрак Мириам? Я обошел вокруг дома. Напрасно я твердил себе: «Я дышу свежим воздухом. Мне нужно немного проветриться». Я прекрасно знал, что обхожу свои владения дозором. Отныне мы с Элианой в осажденной крепости. Я решил теперь выпускать Тома. Он ведь лаял на синий плащ. Будет лаять и впредь, я услышу его. Буду предупрежден. Но мысль об этом меня не порадовала. Я вернулся в дом и проверил все запоры. Смешно, но я не мог уснуть, не проверив их.

Но и проверив, я не спал. Что она там замышляет? Если я не поеду на остров, не станет ли она мстить завтра, послезавтра? Может быть, лучшая тактика — это жить с ней в мире, по крайней мере делать вид? Я ничего не мог решить. Я слишком устал. Будильника я не услышал, разбудила меня Элиана. Мои страхи уже поджидали меня. Ночью они пили мою кровь.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросила Элиана.

— Сейчас пройдет.

Но как это могло пройти? Как заключить мир с Мириам, не согласившись умертвить Ньетэ? А если я приму ее смерть, то как далеко зайду в своем малодушии, какие еще сдам позиции? Я больше не чувствовал, что мне «не хватает» Мириам. Напротив, у меня увлажнялись ладони при одной только мысли, что я помимо собственной воли могу послушаться Мириам и отправиться на остров. На протяжении двух дней я держался. Клянусь вам, два дня — необыкновенно долгий срок. Жизнь гепарда против моего душевного спокойствия. Вообще-то я убивал животных десятками. Не могу сказать, что отличаюсь особой чувствительностью, и к тому же все животные похожи друг на друга. Умрет одна собака — ее заменит другая. В некотором роде это будет все та же собака. Во всяком случае, я повторяю себе это, когда мне нужно сделать укол больному животному. И мой укол всегда — знак расположения, дружбы. Но Ньетэ! Для меня она была совершенно особым существом. К ней я сохранял отблеск той страсти, что толкнула меня к Мириам. Недавнее ослепление, безумное счастье — Ньетэ была символом пережитого. Я отказался от любви. Но не мог пока отказаться от ее поэзии, от ее варварского и великолепного пожарища. Я смотрел на чистое доверчивое лицо Элианы за столом, и горло мне сжимала невыносимая тоска, будто она, ничего не подозревая, была во власти смертельной болезни. Каким пустяком была ложь, пряча мою связь. Но лгать, подвергая ее жизнь опасности? Тем хуже для Ньетэ! Так минута за минутой я убивал прекрасного зверя, чувствуя исходящие от нас флюиды, они перетекали от одного к другому, от Мириам к Элиане, от Элианы ко мне, от меня к Ньетэ, от Ньетэ к Мириам... Живые токи пронизывали нас, текли будто кровь, то алая, то черная, передавая ярость и ненависть. Я уложил в свою сумку снотворное и яд. Я усыплю Ньетэ, когда она ко мне приласкается... Потом? Да не желал я знать, что будет потом!

Уезжал я в отлив под дождем. Гуа под низвергающимися потоками внушал ужас. Я едва различал опознавательные знаки, и рев волн справа и слева заглушал мотор. Мне казалось, что я долго, очень долго странствую в небытии, и, как ни странно, мне это нравилось. Завидев берег, дорогу, домики, я почти огорчился. Но меня ждал и другой сюрприз: Мириам удивительно хорошо приняла меня. Я приехал выжатый как лимон, побежденный, но она, казалось, все позабыла. Ни слова о Ньетэ. Ни единого намека на нашу ссору. Несмотря на утренний час, она была причесана и одета. Сидела в кресле в гостиной, положив больную ногу на стул, и писала африканскую реку.

— Тебе нездоровится? — спросила она.

Точь-в-точь как Элиана. Почти с той же интонацией. Подобные совпадения случались нередко и всегда приводили меня в замешательство: моя жизнь словно бы раздваивалась, и одна ее часть пародировала другую.

— Много работаю.

Мой стандартный ответ.

— Ну так отдохни, вот тут, возле меня.

И Мириам наклонила стул, сбрасывая на пол все, что на нем было нагромождено. Догадывалась ли она о моем замешательстве? Потешалась ли над ним в душе? Думаю, скорее ей хотелось быть нежной, как в другой раз хотелось кофе или шампанского. И она была изумительно нежна. Я говорю это без всякой злости. Скорее показывая, до какой степени я сделался равнодушен. Я наблюдал за ней так, как в первый раз наблюдал за гепардом: пристально следя за движениями, за голосом, пытаясь разгадать под напускным подлинную Мириам. Она говорила о своих картинах. В мае собиралась поехать в Париж на свой вернисаж. Она казалась счастливой, уверенной в себе, в своем таланте, своем успехе и очень любезно делилась со мной надеждами. Ни малейшей фальшивой ноты. Никакой двойственности. Она была сама искренность. И тем не менее мы расстались недовольные друг другом, а Ньетэ все ждала и ждала в прачечной.

— Знаешь, чего бы я хотела? — спросила Мириам. — Чтобы ты прокатил меня на своей машине. Я не выходила из дома всю неделю.

— Дождь идет.

— Тем лучше. Никто нас не увидит, можно не бояться.

Я был рад повиноваться ей. Раз Мириам молчаливо предложила мне передышку, я не стал воскрешать нашу ссору возражениями и подогнал машину к крыльцу. Открывая мне ворота, вышла Ронга, и мы обменялись в саду несколькими торопливыми словами. Я узнал, что Мириам полностью предоставила Ньетэ попечению Ронги. И вела себя так, словно о Ньетэ никогда в жизни и не слышала.

— Она в эти дни была грустной, озабоченной?

— Нет, — отвечала Ронга.

— А впадала в тот странный сон? Помните?

— Нет. Напротив, была все время очень деятельна. Писала письма... занималась живописью...

— Вы думаете, она позабудет?.. Я имею в виду Ньетэ.

— Я бы очень удивилась, — ответила Ронга.

Я вернулся в гостиную. Мириам обхватила меня за шею, я ее — за талию, и она, хромая, доковыляла до машины.

— Отвези меня в Эрбодьер, — попросила она. — Я куплю там лангусту. Мне стало гораздо лучше, и я с удовольствием съем лангусту.

Мы ехали навстречу ветру, и нас покачивало, будто в лодке. Мириам смеялась, лицо ее снова было как у юной девочки. И я почти забыл о своих тревогах... Ехал я быстро — разумеется, из-за Гуа, ведь в моем распоряжении был максимум час, но еще, конечно, и из озорства. Ведь Мириам впервые сидела со мной рядом в машине — холостяцкой машине, и вопреки всему, что я узнал о ней, я чувствовал себя постыдно счастливым. «Дворники». не в силах справиться с дождем, искажали окружающий пейзаж, запотевшие стекла прятали нас от редких прохожих. Время от времени я позволял себе пожать ей запястье, а она клала свою руку на мою. Нежность двух школьников. Самое лучшее, что подарила мне любовь... Набережные Эрбодьера были пустынны. Все мачты раскачивались в лад. У края мола веерами разбрызгивалась пена, чайки, сгрудившись в заливе, плавали словно утки. Я затормозил возле рыбной лавочки.

— Сиди и не двигайся, — сказал я.

— Выбери самую красивую, — попросила Мириам.

Я купил лангусту, которая так и норовила вырваться из рук, и долго препирался с Мириам, которая хотела мне за нее заплатить. Кончилось тем, что она сунула деньги мне в карман, едва я взялся за руль.

— Вот будешь потом ходить за покупками, тогда будешь и платить. Это будет твоим делом.

Ее слова испортили мне все удовольствие. Данная минута, секунда ничего не значили для Мириам. Она вся была в своих планах, проектах, соображениях. Я отвез ее в Нуармутье, и расстались мы холодно. Я сожалел о своем бессмысленном приезде и снова задавался вопросом, стоило ли мне возвращаться. Я устал крутиться в этом порочном круге. В конце концов, она вправе распоряжаться судьбой своего гепарда. Гуа я пересекал в облаках водяной пыли. У меня еще оставалось время навестить двух своих клиентов. У первого — чистая формальность: осмотрел двух коров и тут же получил по счету. Роясь в карманах в поисках сдачи, я обнаружил, что Мириам дала мне шестьсот двадцать франков лишних. Почему именно шестьсот двадцать? Что она имела в виду? Она не из тех, кто нечаянно ошибается. Может, это хитрость, чтобы я вернулся и привез их? Затем я отравился на ферму Эпуа, там болела кобыла. Руки привычно делали свое дело, я им не мешал... Шестьсот двадцать франков... Почему? Особенно эти двадцать? Прекрасно, кобыла теперь справится. Я открыл свою сумку. В ней не хватало одного флакона. Сначала я не придал этому значения. Должно быть, я его где-то забыл. Хотя я отнюдь не рассеянный. Скорее страдаю от маниакальной аккуратности. Кончив лечить кобылу, я вернулся домой, но флакон все не шел у меня из головы. Все расставила на свои места цена. Шестьсот двадцать франков. Я проверил этикетку — в общем-то, обычно я заказывал лекарства партиями и не знал наизусть, сколько какое стоит. Стало быть, Мириам изъяла у меня флакон. И без щепетильности за него расплатилась. Лангуста? Предлог. Она все предусмотрела с присущей ей изобретательностью... Я вышел... У нее было предостаточно времени, чтобы открыть мою сумку и найти то, что ей было нужно. Теперь она убивает Ньетэ! А я ничем не могу помочь животному. Море билось в песчаных дюнах, и шум его заполнял все пространство до самого горизонта. Я был болен, меня тошнило от усталости и отвращения. Но приходилось притворяться, снова притворяться — из-за Элианы. Тем более что она приготовила превкусную тушеную капусту. Я расхваливал Элиану до небес, много говорил, стараясь позабыть о другом столе, стараясь скрыть свое состояние. После обеда у меня дико разболелась голова, и я никуда уже не мог ехать. Пил таблетку за таблеткой и не находил себе места. Беспрестанно смотрел на часы. Повторял: все уже кончено! Она мертва! И представлял себе Ньетэ с одеревеневшими лапами, потускневшими глазами. Я ходил взад-вперед по кабинету, не в силах остановиться, спокойно подумать, справиться с охватившей меня паникой, будто подталкивавшей меня в спину. Двуличие Мириам, врожденная жестокость, издевательская игра, которую она вела со мной, — все, что она говорила, делала, думала, возмущало меня до неистовства. Эти шестьсот двадцать франков!.. Да они хуже пощечины! Она что, за куклу меня держит?! «вот будешь потом ходить за покупками!» Эти ее слова вдруг всплыли у меня в памяти.

Значит, она уверена, что когда-нибудь я непременно буду жить с ней. Я мечтал никогда больше ее не видеть, разорвать наши отношения раз и навсегда, а она обдумывала нашу совместную жизнь — методично и не спеша. Она отдавала отчет и в моей слабости! Чтобы избавиться от Ньетэ, она достала яд с моей помощью, но помимо моей воли. Я стал ее невольным сообщником. А чтобы избавиться от Элианы... Нет! Этого я не выдержу! Но что делать, Боже мой, что делать?!

Вечером я не мог ужинать. Заботливость Элианы выводила меня из себя. Да, я согласен ее защищать, но сначала пусть оставит меня в покое. Она толковала мне о блюдах, о настойках, а я безнадежно искал средство нам обоим спастись.

— До чего же у тебя дурной характер! — сказала она.

— У меня?!

— Да, у тебя. Ты так изменился с некоторого времени, дружочек. Я знаю, у тебя тяжелая работа! Но поверь, ведь деньги не самое главное.

Милая моя дурочка, никогда-то она ни о чем не догадывалась. Мне хотелось пойти и лечь спать. Я торопился в следующий день...

Мириам в гостиной раскладывала картины. Передвигалась она при помощи стула, который служил ей костылем.

— Видишь, готовлюсь к выставке, — сказала она.

Я достал шестьсот двадцать франков и положил на табурет. — Возьми свои деньги, — сказал я. — Где ты ее закопала?

Ответила она не сразу. То ли не ждала прямого вопроса, то ли удивилась злобе, которую мне не удалось скрыть.

— В глубине сада... Она не мучилась.

— Об этом мне лучше знать, и позволь мне в этом усомниться!

— Прошу тебя, не говори со мной в таком тоне!

— Верни мне флакон.

— Я его выбросила... Франсуа, сядь и успокойся. То, что сделала я, должен был сделать ты. Нет, я совсем не собираюсь ссориться. Разговор этот для меня мучителен. Если бы ты... был таким, как я хотела бы... мы бы говорили совсем о другом!..

— Например, о живописи.

Она долго смотрела на меня.

— Бедняжка, — сказала она. — Тебе все-таки нужны подробности. Ну что ж, изволь: я насыпала ей яду в мясо.

— Ронга знала об этом?

— Я не считаю нужным перед ней отчитываться. После она вырыла ей могилу. Я тоже грустила. Но животному здесь было не место. Рано или поздно соседи заставили бы меня от нее избавиться. Ты сердишься на меня, что я взяла флакон? Но у меня не было другого выхода. И поверь, все получилось как-то само собой. А с деньгами, прости, я была не права.

Я встал и направился к двери.

— Франсуа! Куда ты?

— В сад.

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Ты задумал уйти. Останься. Мне нужно кое-что тебе сказать!

Вместе со стулом она придвинулась ко мне.

— Франсуа! Ну пойми же! Да, ты был привязан к этому зверю, я тоже... Но он приковал нас к этому месту. Из-за него мы не могли уехать. Как ты представляешь себе нас в гостинице вместе с Ньетэ? Или на пароходе?»

— Ронга умела с ней управляться.

— Но я не собираюсь всю жизнь таскать за собой Ронгу! Мне нужна свобода передвижения, Франсуа! Ради тебя! Ронгу я держала только из-за Ньетэ. Теперь она мне больше не нужна. Мы ведь с ней не ладим. Вчера вечером мы объяснились. В общем, до конца месяца она уедет.

— Тебе будет очень одиноко, — заметил я.

— С тобой — никогда! — пылко возразила она. — Последнее время я получила много писем. Из Африки, разумеется, но еще и с Мадагаскара. Может быть, на Мадагаскаре нам будет лучше всего. Судя по информации, которую мне прислали, для тебя там будет просто идеально. И мне нравится эта страна. Климат на плоскогорьях приятный, пейзажи чудесные».

Она отперла ключиком маленький секретер и вытащила письма.

— Мне приходится все запирать: Ронга повсюду сует свой нос. Как-то я застала ее читающей мои письма, а я совсем не хочу вводить ее в курс наших планов.

Я собрал все свои силы.

— Нет, — сказал я, — я не собираюсь уезжать.

— Но мы же не завтра уезжаем. Сейчас там зима. К тому же у меня еще полно дел, а у тебя жена».

Я повернулся к ней спиной и, ни слова не говоря, вышел. Попытайся она меня удержать, я ударил бы ее. Она просто чудовище. Я повторял себе: чудовище, чудовище! И я тоже чудовище, потому что все еще остаюсь здесь и, вместо того чтобы бежать без оглядки, торчу в саду возле квадрата свежевскопанной земли. Прости, Ньетэ! Я заглянул в прачечную, вдохнул ее запах — все, что осталось от маленькой преданной души. Я поискал Рангу, но ее нигде не было. Заводил мотор я в полной уверенности, что никогда больше сюда не вернусь, никогда больше не увижу Мириам. Все кончено. Она не посмеет чинить зло Элиане, потому что потеряла меня навсегда и знает об этом. Но если все-таки посмеет, я ее убью.