Я пересек Гуа в десятичасовой отлив. Передо мной ехали три или четыре машины, и я вспомнил, что начинается пасхальная неделя. Оживленное движение будет мне на руку; с полмесяца можно будет ездить туда-сюда, не привлекая внимания. Как приятно очутиться на острове, вновь увидеть эти узкие дороги меж приземистых домов, изгороди из тамариска и, в промежутках, широкую панораму океана. Деревни, которые я проезжал, — Биллярдьер, Гудери, Матуа — казались какими-то потусторонними. Я словно и впрямь оказался в воображаемой стране. Мириам — теперь я понимал это куда лучше — вышла из моих снов как варварское божество. Я совершаю к ней паломничество. Меня неудержимо влечет к ней. То, что она хочет жить собственной жизнью, меня задевает и кажется вульгарным. У меня, когда я перебирал эти мысли, сжималось сердце, как если бы моя любовь состарилась, и в то же время я стал чувствовать себя не таким уж виноватым перед Элианой. Я ничего у нее не краду, я просто укрываюсь на часок-другой в другом мире, возможно имеющем много общего с миром музыки и чтения. Успокоенный этими рассуждениями, защищенный от Элианы и убереженный от Мириам, наедине со своими тайным счастьем, я торопился в Нуармутье.

Первой мне встретилась Ньетэ. Она подскочила ко мне несколькими беззвучными прыжками и едва не сбила с ног — так велика была ее радость. Она отощала. Кости плачевно выпирали из-под шкуры, и две черные линии, что шли от глаз к углам пасти, казались скорбными морщинами.

— Ньетэ!

Я узнал голос Мириам и замер, не решаясь двинуться вперед. И уже готовил извинения. Раздались ее шаги по гравию. Заговорю ли я с ней об Элиане? Неужели не удержусь от искушения рассказать ей все? Она появилась из-за угла дома и застыла на месте. Я сделал навстречу несколько неверных шагов. Гордая Мириам была так потрясена, что вынуждена была опереться о стену. У меня дрожали колени. То, что я ощущал, было страшнее голода и жажды, и когда я прижал ее к себе, то подумал, что того и гляди рухну. Что-то паническое притянуло нас друг к другу. Мы закрыли глаза. Каждый вернул себе выпущенную из рук добычу. Я первый попытался высвободиться.

— Нас могут увидеть!

— А мне плевать, — заявила Мириам.

Мгновение спустя она спросила:

— Почему ты так поступил?

— Я был занят. В эту пору у меня всегда работы по горло.

— Нет. Тут что-то другое... Ты рассердился?

— Ну и не без этого, конечно.

Она взяла меня за руку и повела в дом. Она почти бежала. Ногой захлопнула за нами дверь комнаты, сбросила на стул халат. Я вновь обрел свою дикарку, чья искренность опрокидывала все мои рассуждения и перечеркивала все обеты. Я тоже сорвал с себя одежду. Меня сжигал ее пыл. Я был готов выпрыгнуть из своей шкуры. Мы ринулись на поиски чего-то гораздо более важного, чем удовольствие, и это неудержимое стремление не позволяло нам откликаться на мольбы о пощаде. Но вот демоны наконец покинули нас, и мы обмякли, обескровленные, опустошенные, словно из нас только что изгнали бесов. До чего же мы были безумны, веря, будто любовь может избавить нас от наших проблем.

— Франсуа...— прошептала она.— Не оставляй меня больше так надолго одну... Знаешь, я ведь способна возненавидеть тебя.

— Уверяю тебя...

— Твои доводы мне известны. Но ты тут... Я не хочу, чтобы мы заспорили... сейчас.

Она вдруг рассмеялась — до того беззаботно, что все мои страхи рассеялись. Мы снова стали юными любовниками, обретающими радость ласк после бурного излияния страстей.

— Я ждала тебя каждый Божий день, — сказала Мириам.-Запрещала себе выходить из дому при отливе. Жила взаперти, как монашенка. Даже по ночам надеялась, что ты вот-вот приедешь.

— Ты работала?

Она повернулась ко мне; ее глаза были так близко, что внушали легкий ужас.

— Работать! Ты воображаешь, что можно работать, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому бою часов? Если бы ты любил меня, Франсуа, голубчик, ты не задавал бы подобных вопросов.

— Но... я люблю тебя.

— Нет, раз можешь жить так, как если бы меня не существовало.

И она была права: я не любил ее такой любовью, любовью крови и смятения. И я, глядя в ее серые глаза, отливающие со столь близкого расстояния влажным перламутровым блеском, спрашивал себя, из скольких любовей соткана любовь.

— Я уезжаю, приезжаю... — сказал я. — Я думаю о тебе... исподволь.

Она лбом стукнулась мне в лоб.

— Дурачок ты мой. Исподволь — это значит, что ты вспоминаешь обо мне. Но вспоминают только об отсутствующих! Я же чувствую тебя рядом, всегда. Хлопнет дверь — это ты. Скрипнет паркет — это ты. А когда я случайно не нахожу тебя, я замыкаюсь, сосредоточиваюсь, и ты появляешься вновь. Скажи, разве тебе никогда не приходится внезапно желать меня?

— О да! Часто.

— Ну так вот, это я в этот миг влеку тебя к себе. Посуди сам: я прекрасно знала, что ты приедешь сегодня утром. Я старалась весь вечер, изо всех сил.

— Ты веришь в телепатию?

— Да, потому что верю в любовь.

Наше дыхание смешивалось. Мне достаточно было вытянуть губы, чтобы коснуться ее губ. Мы шептались как заговорщики, и именно о заговоре она и толковала мне, тщетно стараясь меня убедить.

— Ты больше не бросишь меня?

— Послушай, как я могу тебя бросить, — сказал я со злостью, — если в твоей власти привести меня сюда по твоему хотению? Выходит, что я твой пленник.

— Не насмехайся. Мне не нравится твой настрой. Виаль тоже говорил точь-в-точь как ты. Когда приедешь в следующий раз?

Чары рассеивались. Сейчас придется спорить, доказывать ей, что коровы Жирардо нуждаются во мне, что я должен срочно ехать на ферму Гран-Кло. Мириам не терпела строгого распорядка дня, когда все расписано по минутам. Быть может, она подозревала, что я прикрываюсь этими обязательствами, чтобы отстоять свою свободу? Быть может, догадывалась, что на том берегу я становлюсь другим человеком — недоверчивым, издерганным, вечно готовым от нее ускользнуть?

— Как можно раньше, — ответил я.

— Но ты хочешь приехать?

Я поцеловал ее, чтобы скрыть раздражение. Когда тревога делала ее навязчивой и нескромной, она казалась мне просто глупой. Я оделся.

— Ты делаешь Ньетэ все, что я рекомендовал?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я отвечаю за это животное.

— Нет. Ты отвечаешь прежде всего за меня. Ньетэ больна, потому что ты делаешь больной меня.

Я не смог удержаться от улыбки. Лишь гораздо позже я понял, сколь серьезно говорила Мириам. Она встала, закуталась в халат и открыла гепарду дверь.

— Ронга тоже больна. Мы все трое болели из-за тебя... Пойдем, выпьешь чашечку кофе.

— Но ведь уже почти полдень, — заметил я. — Поэтому вы и болеете. Едите когда попало и как попало.

— А я хочу кофе.

Она сбежала по лестнице вприпрыжку, насвистывая, как мужчина, и гепард прыгал вокруг нее. Я спустился вслед за ней и вошел в гостиную. Там я сразу же машинально поискал глазами картину, которая должна была все так же стоять лицом к стене. Но картина исчезла. «Мириам уничтожила ее», — подумал я. Смешно. С чего бы Мириам уничтожать картину? Я прислушался. В кухне Мириам гремела чашками. Я поспешно пересмотрел расставленные повсюду полотна. Я припомнил размеры картины: будь она в комнате, я тотчас заметил бы ее. Красноватый карьер, заржавленные вагонетки — каждая деталь представала передо мной с невероятной отчетливостью, и я в молчании упорно продолжал раскопки, как если бы отыскать полотно было для меня вопросом жизни или смерти. И в каком-то смысле так оно и было. Во мне возрождались одолевавшие меня одно время странные смутные подозрения, и мне была необходима уверенность.

— Тебе покрепче? — крикнула с кухни Мириам.

— Естественно, — ответил я ровным голосом.

Я несколько стыдился очевидной глупости своих поисков, но не мог их прекратить — руки не повиновались мне. Я рыскал по комнате, как взломщик. На столах — тоже ничего. По неловкости я опрокинул стопку рисунков, и листы разлетелись, увлекая за собой карандаши, блокноты и наброски.

— Что ты там затеял? — спросила Мириам.

— Пытаюсь откопать стул.

Я кое-как сложил рисунки, собрал блокноты. Из последнего выпали две фотокарточки. Я подобрал их и застыл полусогнутый, словно жизнь вдруг покинула меня. На одной фотокарточке была Элиана. Моя жена с секатором в руке склонилась над розовым кустом. Ее снимали в профиль с расстояния в несколько метров — вероятно, от ограды. На другом же снимке... На нем был запечатлен угол дома и колодец.

— Извини, дорогой, — бросила Мириам. — Заставила тебя ждать. Не пойму, куда запропастилась Ронга.

Я засунул карточки в блокнот и попытался набить трубку, но пальцы у меня так дрожали, что пришлось отказаться от этого. Я замер у мольберта. Я начисто забыл, какой была начатая картина. Донеслось звяканье чашек на подносе и легкие шлепки тапочек Мириам по полу.

— Тебе нравится? — спросила Мириам.

— Да, очень.

— Мне кажется, экспрессия неплоха.

Я отвернулся от картины и сделал над собой неимоверное усилие, чтобы подойти к столику с подносом. Мириам, грациозно прогнувшись, наливала кофе. Обесцвеченные волосы делали ее похожей на маркизу. У ее ног вытянулся гепард. В шторах зажужжала муха. Я сплю. Наверняка сплю. Сейчас я проснусь в своей кровати, и возобновится реальная жизнь.

— Сахара два?

Кусочки сахара упали в чашку.

— Что до Ньетэ, — продолжала Мириам, — уверяю тебя: я делаю все, как ты сказал. Но бывают моменты, когда она внушает мне беспокойство. И я не могу вывести ее гулять. Боюсь, как бы она не задушила чью-нибудь кошку или собаку. Можешь себе представить, что бы на меня обрушилось!

Я слушал ее голос, разглядывал ее лицо. Это несомненно Мириам — женщина, которую я знаю, которую люблю.

— Может, ей нужен самец? — предположила она.

Это замечание неожиданно ужаснуло меня. Я поставил чашку.

— Уже поздно. Я едва успею...

Если б я осмелился, то удрал бы; тем не менее я знал, что вернусь, буду расспрашивать, попытаюсь дойти до конца. Мириам обвила меня руками за талию, положила голову мне на грудь.

— Франсуа... я не могу без тебя, Франсуа. Может быть, потому, что не в силах тебя удержать. Теперь я буду ждать... ждать. Видно, быть вдовой — мое призвание!

Я поцеловал ее в волосы и притворился, будто убегаю, донельзя удрученный расставанием, но на самом деле был счастлив вновь очутиться в своей машине. Я торопился остаться один, чтобы поразмыслить... Фотоснимки возникли передо мной на ветровом стекле, как на экране. Роза... протянутая рука... секатор... колодец... Элиана... Колодец... Движение, к счастью, было малооживленным. Я вел машину как робот, не видя ничего вокруг. Перед глазами неотступно маячили две фотографии, до того четкие, что заметна была даже тень Элианы — черная тень на песчаной аллее. Снимок сделали, по всей видимости, во второй половине дня. И кто же? Наверняка не Мириам. Она не настолько предприимчива. И потом, она не пошла бы на риск встретить меня. Она прекрасно знает, что я тотчас порвал бы с нею. Тогда, значит, Ронга? Несомненно. Мириам так требовались подробности! Ведь она уже пробовала нарисовать наш дом... Я вспомнил, как поправлял ее набросок... Она послала Ронгу, и та сфотографировала Элиану через ограду. Но колодец?.. Колодец-то зачем понадобился?.. И почему исчезла картина с карьером?

Я подъезжал к Гуа. Вода уже начала заливать дорогу. Я слишком задержался. Этот новый удар добил меня окончательно. Я почувствовал себя опустошенным, словно потерял много крови. Я вылез из машины и подошел к краю откоса. Вода простиралась между маяками, исчерчивая долину длинными светлыми полосами, за которыми пенилось море. Тот берег уже недоступен. Я быстро подсчитал. Проехать можно будет самое раннее в девять, а то и в полдесятого вечера. Может, позвонить? Раньше мне частенько приходилось пропадать на работе с утра до позднего вечера. Но это было до Мириам. До происшествия... В ту пору мне даже не пришло бы в голову предупредить, извиниться. Между Элианой и мной еще не произошло того теплого сближения, под знаком которого протекли последние дни. Теперь же я просто боялся звонить. Элиана почувствовала бы, что я что-то недоговариваю, и встревожилась бы. Один на краю отмели, я созерцал противоположный берег, который повышался к Бурнефу и терялся в мареве. Я застрял тут, не в силах что-либо предпринять, а тем временем Элиана беззащитна перед». я не смог бы ответить точно, перед чем именно, и все же у меня было ощущение, что над ней нависла какая-то смутная угроза. Я окунул ладонь в воду и тупо смотрел, как она высыхает. Казалось, кожу слегка стягивает охлаждающая перчатка. Медленным шагом я вернулся к машине. С таким же успехом я мог бы растянуться на дюне среди чертополохов. Пустота внутри пьянила меня. О том, чтобы вернуться в лес Шез, не могло быть и речи: я отнюдь не жаждал вновь увидеть Мириам. Слишком многое мне требовалось прояснить для себя. Перебраться на тот берег в лодке? Но течение унесет меня на середину залива. Отыскать в Бовуаре кого-нибудь с катером? А что ему сказать?» Мысли мои путались, как у больного в горячке. Я сел за руль. Самое простое — повернуть назад и остановиться где-нибудь на той стороне острова, на океанском побережье. Там наверняка найдется ложбинка в песке, где можно будет поспать до вечера.

И вот я проехал через Бовуар и затормозил, немного не доезжая пляжа Ла-Гериньер. Здесь океан катил на дюны высокие волны — насколько хватал глаз, они низвергались на берег, рассыпаясь на брызги и яркие блестки. В поисках солнечных очков я обшарил всю машину и нашел их на заднем сиденье, рядом с аптечкой. Тут же была и книга: «Неведомая Африка». Поколебавшись, я сунул ее под мышку и, выйдя наружу, спустился к пляжу. Потом долго шел вдоль самой воды, чувствуя, как шевелится песок, когда волна с шипением откатывалась назад. Прибой рокотал у меня в голове. Ветер толкал в плечо. Вокруг подобно семенам летали какие-то серые букашки. Ни позади, ни впереди меня никого не было, и тем не менее мне было жутко. Страх был не физический; это было нечто тайное и невыразимое — ощущение ненастоящего солнца посреди искусственных декораций. В конце концов я рухнул на песок, обхватив голову руками». Колодец». карьер». Какая между ними связь? Ровным счетом никакой. На этом я собирался стоять твердо — ведь на карту поставлена в определенной степени моя честь. Я никогда не соглашусь принять на веру небылицы. И все-таки я должен взглянуть в лицо фактам. Хеллер погиб при загадочных обстоятельствах сразу после того, как Мириам нарисовала карьер. Это совпадение отметили другие люди еще до меня. По словам Виаля, самого надежного свидетеля, Мириам пришлось уехать, потому что ее считали ответственной за смерть мужа. Это первая группа фактов. А вот и вторая. Элиана упала в колодец — в тот самый колодец, к которому она до тех пор никогда не подходила, которого вроде бы даже побаивалась, как если бы ее отталкивало от него некое таинственное предчувствие. И вместе с тем у Мириам — в этом я только что сам убедился — оказывается изображение этого колодца... Ну и?.. Какой отсюда можно сделать вывод?.. Но нет, я не мог, не решался, не хотел... А ведь я знал, что Мириам желала смерти своему мужу; она сама мне это говорила. И весьма вероятно, что она желала смерти и Элиане. И Хеллер погиб... Элиана тоже едва не погибла... Случайность?.. Меня приучили не очень-то верить в случайности. Мне привили привычку наблюдать, во всем обнаруживать причинно-следственные связи... Сам Виаль, скептик Виаль, отделывался недомолвками. «Надо было прожить в Африке...» От жары звенело в голове. У меня было такое чувство, будто я стал обвиняемым и тщетно бьюсь в поисках выхода. Я уснул, не до конца утратив ощущение своего тела, песчинок, что словно пальцами пробегали по моему лицу, и громовых раскатов прибоя. Долго блуждал я в этом сне, который защищал меня, но не приносил умиротворения. Очнулся я от необычного звука. Я услышал шелест бумаги и вспомнил о книге. Кто-то ее листает... Я приоткрыл глаза. Я был один. Это ветер переворачивал страницы. Было пять часов вечера. Море отступало. Я лениво поднялся. Надоело думать бесконечные думы. Я подобрал книгу и подыскал местечко поудобней у подножия дюны. Моя трубка. Спички. Вначале я пробежал оглавление. Знахари... Идолопоклонники... Обряды... Оракулы... Колдуны. Всё это было для меня пустым звуком, но от этих слов исходила некая могучая притягательная сила... Они как бы отвечали на мои вопросы. Уютно устроившись в теплом песке, я погрузился в чтение. И время потекло как во сне. Свет дня поблек, песчаный берег стал шире, солнце побагровело. А я все читал, отчеркивая ногтем паи-более примечательные места. Так вот, значит, что такое Африка? Скопление легенд, верований, суеверий, необъяснимых феноменов? В книге не было ни одной главы, которая не вызвала бы во мне реакции недоверия, отторжения, гневного протеста. Сколько бы автор ни нагромождал свидетельств, сколько бы ни приводил им подтверждений из самых авторитетных источников — я все отрицал, отрицал со страстной убежденностью. Мириам не может быть замешана в эти дурацкие истории с наведением порчи, одержимостью, воздействием на расстоянии... Воздействие на расстоянии! Это, разумеется, все объясняет. Но уж я-то, поднаторевший в медицинских науках практик, никогда не приму всерьез столь смехотворных объяснений. Я раздраженно захлопнул книгу. Я был зол на самого себя. Было почти восемь часов. Я отряхнул с одежды песок, потянулся, еще раз бросил взгляд на море, уже окрашивавшееся ночной синевой. Я — Рошель. Я возвращаюсь к себе. Меня ждет жена. Вот что единственно подлинно в мире.

Я положил книгу в отделение для перчаток и тронулся с места. Гуа еще скрывался под водой, но три машины уже подъехали. Я пристроился им в хвост и отдался размышлениям. Автор книги — дипломированный ученый с многочисленными титулами. Отнюдь не любитель глупых розыгрышей. Он тоже решил во всем удостовериться сам. Он отправился туда полный предубеждений. И все его предубеждения пали одно за другим. Вдобавок он сам говорит: «Я не объясняю. Я констатирую факты!» Примерно как Виаль. Но тому разве не доставляла удовольствия подобная констатация? Если бы это я был в Африке с Мириам, разве не согласился бы я со всем из любви к ней? Можно быть выдающимся человеком и дать увлечь себя своему воображению. Нет. Это свидетельство ничего не стоит. Пока у меня перед глазами не будет глубокое, научно проверенное исследование, я не сдамся. Конечно, кровавые жертвоприношения, ритуальные убийства — все это существует. Я это знаю. Газеты полны сообщений о непонятных происшествиях. Я и сам видел отснятые в Африке хроникальные ленты, которые меня потрясли. И здесь, на болотах, я каждый день веду борьбу с суевериями фермеров. Они тоже верят в предзнаменования и рок. Но уж кому как не мне видеть — не только видеть: осязать, — что они заблуждаются.

Вереница машин пришла в движение. По эту сторону острова море было плоское, бледное. Создавалось впечатление, будто катишь по воде. Развязав эту дискуссию с самим собой, я как-то успокоился. И когда отмел доводы, приведенные в книге, Мириам, казалось, утратила неуловимую суть своей обольстительности. В очередной раз я, возвратившись на твердь материка, почувствовал себя устойчивым, крепко стоящим на ногах, уверенным в себе. Я обогнал одну за одной все три машины.

Я остановился перед гаражом. В кухне горел свет. Я толкнул тяжелую скользящую дверь и, въезжая внутрь, сильно газанул, чтобы подчеркнуть, как спешу вернуться домой. Элиана открыла дверь в глубине гаража. Она была по обыкновению совершенно спокойна.

— Как выжатый лимон, — воскликнул я. — Ну и работенка! Добрых двенадцать часов горбачусь.

С измученным видом я захлопнул дверцу машины. Не стоит так уж плохо обо мне судить. Я действительно был измучен. Я не играл роль. Не лгал. Я сетовал вполне искренне. Элиана поцеловала меня, но Том со вздыбленным загривком отступил.

— От меня несет быком, — смеясь, объяснил я.— Как ты тут?

— Ничего.

— Пошли быстро есть. Только соскребу с себя грязь и бегу за стол.

Напрасно я опасался минуты возвращения. Для Элианы и этот день был похож на все прочие. За ужином она рассказала, что сделала за день, — всю тысячу пустяков, что занимали ее до самого вечера.

— Не слишком устала?

— Да нет.

Пока она убирала со стола, я раскурил трубку. Нуармутье был забыт. Я думал только о завтрашних делах. И все же, перед тем как отправиться в нашу спальню, я отыскал справочник с обширной библиографией и подготовил для своего книготорговца в Нанте длинный список: Фрэзер, Казалис, Бюрнье, Арбуссе, Сежи, Кристина Гарнье, Дитерлен, Ледеван, Сустелль, преподобный Трилль, — думаю, вы согласитесь со мной, что я заказал все мало-мальски значимое в этой области. Мне показалось, что я выполнил какую-то срочную обязанность. Улегся я почти довольный собой.

— Ты не скучала? — обратился я к Элиане. — Мне, право, жаль, что я так подолгу отсутствую, но эта эпидемия прибавила мне хлопот. И конца еще не видно!

— Завтра приедешь на обед?

Элиана задала вопрос тоном прилежной домохозяйки, уже продумывающей завтрашнее меню. Я почти не раздумывал с ответом. Для себя я уже решил провести в Нуармутье что-то вроде расследования, так что мои поездки туда были морально оправданны и я в некотором роде не чувствовал себя обязанным таиться.

— Не думаю, — ответил я. — У меня завтра длинные концы, зато вечером постараюсь вернуться не слишком поздно. Спокойной ночи, дорогая.

Назавтра я встал рано и, пока готовился кофе, обошел сад. По утрам я люблю почувствовать погоду, вдохнуть первые запахи, угадать намерения ветра, учуять его настроение. Матушка Капитан тоже была на ногах и собиралась вести свою козу на пастбище. Мы немного поболтали. Со дня происшествия с Элианой старуха взялась нас опекать. Меня эта услужливость частенько раздражала, но она могла мне пригодиться. Так что я с деланным равнодушием принялся ее расспрашивать. Но для начала объяснил, что пасхальные каникулы приведут ко мне клиентов из города. Мне наверняка вскоре придется лечить уйму кошек и собак. Кстати, она не замечала возле нас каких-нибудь чужих людей? Нет, она никого не заметила. А она ведь никуда не отлучается. В ее-то возрасте, и так далее. Короче, почти весь день напролет она проводит у себя на кухне, откуда ей видны и дорога, и мой дом. Я попросил ее сообщить мне, если ей вдруг покажется, что кто-то меня разыскивает. Моя жена еще не совсем оправилась, ей нужно как можно больше отдыхать. Вот почему я не хочу утруждать ее еще и своими собственными заботами. Матушка Капитан, по достоинству оценив мою чуткость, заверила меня, что я могу на нее положиться.

До одиннадцати часов я работал. Потом направился к Гуа. Машин на дороге поприбавилось; номера по большей части были парижские. У меня появилось чувство защищенности. Совесть у меня была чиста, но мне было довольно затруднительно сформулировать вопросы, которые придется задать Мириам. Она тотчас заподозрит неладное. А если она почувствует, что я ее обвиняю, разыграется буря, мы поссоримся, но ссора ничего не решит, поскольку Мириам будет действовать... на расстоянии! Я немедленно разозлился на себя за эту идиотскую мысль. Не лучше ли выложить ей всю правду, одним махом вскрыть нарыв? Но я не способен в нескольких словах выразить все, что меня гложет. Это не трусость. Просто я опасаюсь употребить неверные выражения, огрубить, исказить... Когда подводишь итог, то неизбежно грешишь против истины, потому что отстраняешься от собственного сердца. Входя на виллу, я так ничего и не придумал. Мириам я застал за рисованием.

— Подожди немного, — сказала она. — Я тебя целу́ю, но дай мне закончить.

Я человек мнительный и тотчас пожалел о том, что приехал. Заложив руки за спину, я прохаживался по гостиной, как ценитель живописи в картинной галерее.

— Послушай-ка, — сказал я, — что-то я не вижу одной твоей картины... ну той, с карьером...

— Я ее продала, — рассеянно ответила она.

Я встал как вкопанный.

— Ты ее продала?

Она положила мольберт на табуретку и приблизилась ко мне, вытирая пальцы о полу халата.

— А что тут удивительного?.. Да, я продала ее в одну парижскую галерею с кучей других полотен. Надо же мне как-то жить. Ты об этом хоть когда-нибудь думал, милый мой Франсуа?

Как все оказалось просто. А я-то вообразил...

Она обняла меня за шею.

— Ты мог бы и поздороваться. Тебе никогда не говорили, что ты неотесанный медведь?.. Знаешь, я провернула выгодное дельце. Мне написал директор галереи Фюрстенберга. Предложил организовать в будущем месяце выставку моих работ в Париже. Мы разбогатеем...

— Мы разбогатеем?— переспросил я.

— Нынче все до тебя как-то туго доходит. Что случилось?

Она была несколько возбуждена. Радость от успеха покрыла ее бледные щеки румянцем. Рисование явно значило для нее больше, чем моя любовь.

— Я подсчитала, — объявила она. — При должном старании я могу зарабатывать для начала до трех миллионов в год. А сколько дает тебе твое ремесло?

Я пребывал в растерянности.

— Около пяти миллионов, — ответил я наконец.

Она захлопала в ладоши.

— Вот видишь... Мы переедем в Дакар. Купим большое поместье. Там поместье — не то что во Франции! Представь себе целый лес Шез вокруг дома. У тебя для поездок будет здоровенный вездеход. Я поеду с тобой. Заберем Ньетэ... Пока я не была уверена, что смогу продавать свои картины, я не решалась по-настоящему строить планы. Зато теперь!..

Она с воодушевлением поцеловала меня.

— Ронга! — кликнула она. — Ронга!.. Совсем оглохла, право слово... Франсуа, я хочу выпить с тобой шампанского.

Она вышла танцующей походкой, прищелкивая пальцами, как кастаньетами. У меня уже не хватит духу заговорить. Впервые я ненавидел ее. Ненавидел все ее планы, которые она строит без моего ведома и участия, как будто я обязан ей подчиняться, как будто между ней и мной уже не стоит никаких препятствий. И тут я вспомнил об альбоме для эскизов. Он оказался там же, где я оставил его накануне. Но фотографии исчезли.