На этот раз мне хватило стойкости, чтобы не поддаться искушению. Или же недостало мужества выслушивать ее упреки. А может быть, я просто устал от этих вылазок на остров. В общем-то, какая разница. Когда я возвращаюсь к тем событиям, мне кажется, что дня три-четыре я провел в каком-то оцепенении. На моем участке объявился ящур, и работа не оставляла мне времени для раздумий. Я возвращался домой только перекусить, иногда стоя, и поспать, мгновенно проваливаясь в забытье и выныривая из него. Образ Мириам посещал меня лишь изредка. Я тотчас прогонял его, твердо решив не уступать. Как-то она отреагирует? Осмелится ли написать? Конечно же, нет. Но если она гордячка, то и я гордец не меньший. Она наверняка найдет способ, не уронив собственного достоинства, пощадить мое самолюбие; скорее всего, передаст через Мильсана, водителя автобуса, что Ньетэ нездоровится. Я был уверен, что кризис разрешится именно так. Вот почему я каждый день, прежде чем отравиться в табачную лавочку Бовуара, изучал автобусное расписание. В лавке я покупал пачку сигарет и газету, что давало мне возможность дождаться приезда Мильсана. Он был предельно точен, так что я никогда не терял больше пяти минут. Я медленно шел вдоль автобуса, уткнувшись в газету и дожидаясь, чтобы шофер позвал меня. Но нет. Я с облегчением уходил. Еще день передышки. В четверг я ощутил некоторое беспокойство: уж скоро неделя, как мы упорствуем в молчании. На душе у меня заскребли кошки. Мириам не из тех, кто легко смиряется. Должно быть, она что-то готовит. Но что? Я знал: тот из нас, кто дрогнет первым, будет вынужден принять условия другого. Так что о капитуляции не может быть и речи. В субботу я поехал в Нант — как всегда один. Распорядок оставался неизменным: утром — покупки, в полдень — обед в каком-нибудь ресторанчике в центре, затем — кино, неважно какое. Выбирал я по афишам. Я предпочитал вестерны. Однако в ту субботу мне не хотелось забираться в кинозал. По правде говоря, мне ничего не хотелось. Я прогулялся в окрестностях площади Коммерции, сожалея о той поре, когда я был человеком без затей и без проблем. В витрине книжной лавки я увидел книгу и от нечего делать купил ее: «Неведомая Африка». Я не особенно люблю читать, но тут меня привлекло название. И еще — иллюстрация на обложке, на которой был изображен тотем — черный, узловатый, вырезанный так грубо, словно его вытесали из камня, и вместе с тем, если можно так выразиться, ужасающе активный. Вот к чему привязана Мириам! Моя решимость противостоять ей от этого только усилилась. Я привожу сейчас все эти подробности, потому что с расстояния, уже после того, что произошло, перегруппированные и выстроенные заново в ретроспективе, они приобретают поразительное значение, как если бы чья-то таинственная воля расставила их, чтобы высветить драму. Я бросил книжку на переднее сиденье своей малолитражки и открыл ее лишь гораздо позже. Увы, слишком поздно! Мне вдруг стал противен город, царящее в нем радостное оживление. Часы на Королевской площади показывали начало пятого. Что это было, предчувствие? Кто знает? Я внезапно решил вернуться. Впрочем, я не собираюсь опережать события. Я не испытывал никакого беспокойства. Напротив, я пообещал себе, что буду ехать медленно, чтобы вдосталь насладиться солнышком, предвещавшим лето. Прогулка и впрямь вышла необычайно приятной. Я, как нередко бывало, стал сторонним наблюдателем, взволнованным и лишенным иллюзий. Я без гнева думал о Мириам. Приключение было дивным. Благодаря ему и мне досталась моя доля безумств. Теперь я стал взрослым. Я напишу Мириам, объясню ей все это как можно доходчивей. Но в этих размышлениях при всем их благоразумии был привкус слез.

Я въехал в Бовуар, в реальный мир. Завтра надо будет наведаться в Гро-Кайу, осмотреть кобылу. Неблагодарная работенка. Я заметил, что хозяин табачной лавки подает мне знаки, но я не был расположен останавливаться. К тому же, не знаю уж по какой ассоциации, я вдруг вспомнил, что ничего не купил для Элианы, хотя до сих пор из каждой поездки в Нант возвращался с каким-нибудь сувениром. Она-то, конечно, ни в чем бы меня не упрекнула. Зато я теперь на протяжении всего вечера рта не открою, терзаясь угрызениями совести. Я невольно сбросил газ. Будь у меня побольше мужества, я бы повернул назад. Предпочел бы исчезнуть. Но я был уже у своего дома; предстояло продолжать жить, лгать, обманывать всех вокруг. Я собирался свернуть к гаражу, как вдруг обнаружил «пежо» доктора Малле. Врач — в моем доме? Тут я вспомнил о знаках, что подавал мне Курийо, владелец табачной лавки, и осознал, что случилось что-то серьезное. В этот миг из дома вышел какой-то мужчина и, увидев меня, прокричал:

— А вот и он!

Я остановил машину у входа. Последующее происходило в каком-то тумане. Помню только свое изумление и ужас, когда кто-то сказал мне:

— Она внизу, в вашем врачебном кабинете.

На крыльце и в вестибюле толпились люди. Передо мной расступились, и я увидел склоненного над Элианой Малле. Он с усилием распрямился и утер лоб.

— Она упала в колодец, — коротко сказал он и вернулся к прерванному занятию — он делал Элиане искусственное дыхание. Не оборачиваясь, он добавил: — Жить будет, но еще бы чуть-чуть...

Какая-то женщина всхлипывала. Я узнал матушку Капитан. Том тоже скулил, и от входа шел гул разговоров. Страх отнюдь не сковал меня. Мне было не впервой попадать в переделки. Я аккуратно выставил матушку Капитана и закрыл за ней дверь. Потом вернулся к доктору. С виду я был совершенно хладнокровен, но под черепом у меня подобно колоколу в тумане беспрестанно бухало: «Колодец... Колодец...» Элиана еще не пришла в сознание. Она была перепачкана землей, мертвенно-бледная, вымокшая, жалкая со своими слипшимися волосами и каплями воды на лбу. Никогда еще я не был так уверен, что люблю ее. Никогда еще мои руки не были столь искусны и заботливы. Малле, изнуренный, закурил сигарету.

— Теперь-то она выкарабкалась, но какое-то время мне казалось, что я не верну ее к жизни, — сказал он. — Еще каких-нибудь три минуты — и все, крышка!.. Вызволить ее, похоже, было не так-то просто. Вниз спустился Гаэри, каменщик... Ее привязали. Когда я подъехал, ее как раз поднимали наверх... И на протяжении сорока минут она не подавала признаков жизни. Я был в отчаянии...

— Но как это могло произойти? — спросил я. (Этот вопрос не давал мне покоя.)

— Понятия не имею. Тревогу поднял ваш пес. Он лаял так громко, что пришла соседка. Пес с лаем носился вокруг сруба. Тогда соседка заглянула в колодец и увидела вашу жену, которая еще барахталась... Впрочем, об этом лучше меня расскажет вам она сама. Телефоном она пользоваться не умеет. Она чуть с ума не сошла — никого рядом. Тогда она побежала к Пейюссо... Их сын вскочил на свой мопед и поехал за мной. А время-то шло. Можете себе представить. А у меня еще был больной, которого я не мог сразу бросить. В общем, все было против нас. По счастью, в табачной лавке малыш Пейюссо нашел подмогу.

Малле вновь подошел к Элиане, и мы перевернули ее на живот.

— Все обойдется, — сказал он.— Из нее вышла вся вода.

Видно, он так перепугался, что теперь говорил без остановки.

— Идите приготовьте грелки. Ей только бронхита не хватало.

Элиана судорожно икнула.

— Поторопитесь, — прикрикнул на меня Малле.

Я вышел и поблагодарил всех, кто пришел. Мне не терпелось остаться одному, чтобы расспросить Элиану. Раз уж я решил говорить все без утайки, я должен подчеркнуть и эту деталь. Несмотря на все мои страдания, мозг мне буравила одна мысль: узнать, что же произошло. Почему колодец?.. Я был бы меньше потрясен, если бы Элиану, к примеру, сбил автомобиль. Но колодец! Это было так необъяснимо, так ужасно. Я заверил всех, что Элиана вне опасности. Участие этих людей согревало мне душу, но их любопытство раздражало. Тут я подумал о Мириам, о том, как она обрадуется, узнав, что та, кого она называла «другой», была на волосок от смерти; и здесь-то, в этом вестибюле, где говорили все сразу, я осознал, что Мириам действительно имеет права на меня и если бы Элиана умерла... Отмщение, стыд, некое головокружительное прозрение — и я в кратчайший миг обнаружил, кто я: я — виновный. Я вернулся. Доктор поддерживал Элиану — она уже открыла глаза и теперь смотрела на меня. Я разразился рыданиями. Знаю, сколь условно это выражение, и тем не менее не нахожу лучшего. Судороги сотрясали мне грудь; зло покидало меня. Я вновь мог выдерживать ее взгляд, в который возвращалась жизнь, еще неуверенно, как если бы Элиана не узнавала мир, где только что проснулась. Я не решался ее обнять. Я не мог оторваться от этих глаз, которые, казалось, что-то искали.

— Это ваш муж, — сказал Малле.

Я опустился подле нее на колени. Она повернула ко мне голову.

— Франсуа, — еле слышно прошептали ее губы. — Как я испугалась... Не уходи.

— Скорее в постель. Сейчас не время нежничать, — проворчал доктор. — Давайте я вам помогу.

Я взял Элиану на руки. Она была как ледышка. У меня было такое чувство, будто я несу свой грех. Я говорю «грех» за неимением лучшего слова. Я никогда не был особенно набожным. Но в этом происшествии я увидел знамение, нечто вроде предупреждения. Случилось бы это, если бы я не познакомился с Мириам? Мысль, конечно, бредовая. Но я был просто болен от жалости, от угрызений совести — до такой степени, что на лестнице поклялся покончить с собой, если Элиана умрет.

Правда, я знал, что она вне опасности. Но это не мешало моим мыслям вертеться вокруг моей собственной смерти. Вероятно, таким образом я старался усугубить свои страдания и тем самым поставить себя на одну доску с Элианой; чем несчастней я буду выглядеть в ее глазах, тем увереннее во мне она будет. Я спрашиваю себя, уж не стремился ли я с лицемерием педанта принять последние меры предосторожности. Впрочем, не исключено, что мне это только теперь так представляется. Я уложил Элиану; Малле тем временем готовил шприц и ампулы. Я не сумел бы перечислить людей, которые по-прежнему толклись на первом этаже. Забыл я и то, что говорил им позднее. Я сам вижу, что мое повествование сбивчиво, непоследовательно — теперь, когда все уже свершилось, я мог бы заполнить пробелы в нем, вернуть событиям их статус заурядных происшествий. Но я предпочитаю, раскрывая их, раскрывать себя — ведь это во мне они приобрели свой истинный размах. До сих пор моя любовь к Мириам была лишь захватывающей игрой. Начиная с этого вечера я узнал, что она таинственным образом стала чем-то большим, чем игра. Эти мысли и переживания поглощали меня целиком, пока я дежурил у изголовья Элианы. Доктор уехал. Элиана спала. Я бесшумно расхаживал по комнате, время от времени поглядывая на Элиану. Живя с ней уже долгие годы, я, оказывается, никогда по-настоящему не видел ее. Сейчас она с немного пугающим спокойствием отдыхала, вытянув руки на одеяле ладонями вниз, и была исполнена невероятного достоинства. Я отметил энергичный рисунок ее рта и прорезавшую ее лоб складку озабоченности. Она не обладала ни красотой, ни элегантностью Мириам. Такая, какой она была — одновременно чистая и упорная, — она внушала мне бесконечное уважение. Она — моя жена. Я чуть было не потерял свою жену. Мириам украшает мою жизнь, но Элиана — сама суть моей жизни. До наступления утра я мусолил эти унылые истины, которые подавляли меня своей железобетонной очевидностью. В конце концов я сел в кресло у постели и провалился в сон. Проснувшись, я увидел, что Элиана, опершись на локоть, смотрит на меня. Я вскочил.

— Элиана!

Она печально улыбалась.

На этот раз я долго сжимал ее в объятиях. Говорить я уже не мог. Насколько легко мне было уверять Мириам в своей любви, настолько невозможно было говорить нежные слова Элиане. Мне даже не хотелось ее приласкать. Но, прижавшись щекой к ее щеке, я чувствовал, как уменьшается, тает душивший меня груз горечи. Она здесь, и я здесь. Если б я открыл рот, то наверняка бы все опошлил. И все-таки наступил момент, когда еще немного — и молчание утратило бы свое драгоценное свойство. Первой его нарушила она.

— Видишь, Франсуа... я выкарабкалась.

Я отступил, чтобы осмотреть ее. Она была еще очень бледна, и ее голубые глаза казались выцветшими, поблекшими, взгляд был одновременно неподвижен и рассеян, словно заворожен каким-то непередаваемым видением.

— Как ты себя чувствуешь?

— Теперь — ничего.

Она протянула руку ко мне — очень ласково — и пригладила мои растрепанные волосы. Мириам не способна на такой жест. Я хотел бы удержать эту мысль. Но в такой момент она была сродни обману. Я взял руку Элианы в свои, желая прогнать образ Мириам.

— Сожми мне руку, — сказал я. — Крепко-крепко.

Я смотрел на наши переплетенные пальцы, на наши поблескивающие друг подле друга обручальные кольца, и снова плакал, но уже легко, не стараясь сдерживать слезы, потому что эти слезы принадлежали Элиане. Они были о ней.

— Франсуа... Дорогой мой, — прошептала Элиана.

— До чего же мы глупые, — произнес я.

Она притянула меня к себе.

— И ты об этом сожалеешь?

У меня в кабинете зазвонил телефон. Я не шелохнулся.

— Не подойдешь? — спросила Элиана. — Ведь это клиент.

— Ну и что! Сегодня они обойдутся без меня. Я посижу с тобой.

И я почувствовал, что сделал не чаемый ею подарок. Я ждал, что Элиана заговорит о падении в колодец. Сам я не осмелился бы затронуть эту тему, несмотря на все мое нетерпение и тревогу. Слишком она была усталой и измученной. Я спустился, приготовил Тому пюре, сварил кофе. Принес кофе Элиане и пристроился сам перекусить подле нее. Волнующая, полная взаимной предупредительности трапеза, каждая мелочь в ней становилась маленьким праздником. Краски мало-помалу возвращались на лицо Элианы. Температура у нее была нормальная, но я не разрешил ей вставать. К тому же скоро должен был вернуться доктор.

— Ты у него в большом долгу, — сказал я.

— Еще бы.

Я убрал поднос и сел на кровать. Молчать я больше не мог.

— Послушай, Элиана, теперь, когда ты немного отдохнула, объясни, что произошло? Я со вчерашнего дня ломаю голову, но ничего не могу понять...

Элиана устало опустила голову на подушку и промолвила:

— Я тоже.

— Ты хотела набрать воды?

— Да нет. Я вышла в сад, уж и не помню зачем... Странно, что я это забыла... может, чтобы срезать цветов, не знаю... Внезапно на меня навалилась огромная усталость... Никогда раньше я такой не испытывала. В глазах потемнело, голова закружилась... Я увидела колодец. Я не хотела к нему подходить, но помимо своей воли очутилась рядом. Села на край колодца. И кувырнулась.

— Погоди. Не так быстро. Сначала скажи, что это была за усталость.

— Не знаю.

— Может, ты съела что-нибудь не то?

— Нет.

— И ты даже не смогла вернуться домой?

— Нет, не смогла.

— Элиана... Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь.

— Да нет же, дорогой, уверяю тебя.

— Ты могла бы позвать на помощь.

— Я не могла ни заговорить, ни пошевелиться.

Я умолк, пытаясь подобрать подходящий диагноз — как-никак я кое-что смыслю в медицине. Элиана — женщина крепкая, нервным созданием ее никак не назовешь. Ни одного мало-мальски пригодного объяснения я не находил.

— В общем, тебя как будто парализовало?

— Да.

— Тебе было больно?

— Нисколько... Не тревожься, Франсуа, милый... Все позади. Я не хочу больше об этом думать.

— Но я-то должен думать об этом. Твое недомогание может возобновиться.

Она прикрыла сгибом локтя глаза и очень быстро проговорила:

— Тогда уж лучше умереть.

— Перестань, Элиана. Я не узнаю тебя. У тебя было головокружение. Так. Ты присела на край колодца... Но он довольно широкий. Ты соскользнула? Как вообще все произошло?

— Я почувствовала, что ухожу... Это было сильнее меня... У меня не осталось никаких сил... Даже не было желания защищаться.

— Защищаться? Но ведь никто на тебя не нападал.

— Верно. Не знаю, как это выразить... Это было ужасно и вместе с тем приятно... Я была совершенно опустошена, расслаблена... Откинулась назад. Затылком ударилась обо что-то твердое. Тут у меня шишка...

Я потрогал шишку под волосами, и Элиана застонала. Шишка была здоровенная.

— У меня было такое ощущение, что я падаю очень долго, — продолжала она.— А потом я, должно быть, упала плашмя на воду... всплеск был оглушительный... Я не пошла ко дну, но от холода перехватило дыхание.

— Замолчи, — прошептал я.

Меня, восприимчивого, склонного сопереживать страданиям животных и людей, эти подробности мучили. Но Элиана этого не замечала. Быть может, ей становилось легче от того, что она выговаривалась.

— Я пыталась удержаться... камни были скользкие... Сознание я потеряла не сразу... там оказалось неглубоко, и я могла бы просто стоять. Так мне казалось... А после я мало что помню... Самым страшным был холод, который входил в меня.

Я закрыл ей рот ладонью. Она поцеловала ее.

— Как дальше жить? — спросил я. — Разве я смогу теперь оставить тебя одну?

Я уже видел, как этот колодец разверзается у меня под ногами. Ослизлые камни, ледяная вода — все эти подробности подобно ножам вонзались в мою плоть. Я поднялся, охваченный яростью, что проистекала от переизбытка страха.

— Я велю заделать его, и немедленно! — вскричал я. — А потом доктор тебя обследует. Если понадобится, съездим на консультацию в Нант. Я хочу знать точный диагноз. В этом недомогании есть что-то противоестественное.

— Прошу тебя, Франсуа!

Я спустился в сад. Земля возле колодца была утоптана. Теперь я присел на край колодца и увидел на камнях глубокие царапины. Нетрудно было себе представить, что тут разыгралось. А я... Я наклонился и увидел далеко-далеко внизу голубой лоскут неба и маленький черный шар своей головы. Зависнув вот так над пустотой, я бы неминуемо опрокинулся вниз, если бы силы вдруг оставили меня. Я попробовал, как бы это могло быть, и тотчас с колотящимся сердцем уцепился за сруб.

Был какой-то злой рок в том, что Элиана оказалась здесь как раз в преддверии обморока. Тем более что обычно она почти никогда не подходила к колодцу. Летом поливкой занимаюсь я, а когда у меня слишком много работы, к нам два раза в неделю во второй половине дня приходит садовник из Бовуара». Отворилась калитка. Приехал доктор Малле. Я бросился ему навстречу, поделиться своими опасениями. Малле лет под сорок, он невысокий, крепкий, коренастый. Особой утонченностью не отличается, зато многоопытен и осторожен. Я бывал у него не часто — вечно времени не хватает, да и близости особой между нами нет. Но его суждениям я доверяю.

— Вы излишне драматизируете ситуацию, — сказал он. — Такое может случиться с кем угодно и где угодно. Конечно, здоровье у вашей супруги крепкое, но это ничего не значит. У меня самого однажды случился за рулем кратковременный сердечный обморок, и я здорово расшибся. Тогда я обратился к своему патрону в Нанте. Он обследовал меня вдоль и поперек, но так, черт возьми, и не сподобился объяснить, почему у меня на две-три секунды отказало сердце. И я подобно вашей жене тоже почувствовал, что ничего не могу с собой поделать. Я умирал. Умирал в буквальном смысле слова. Ощущение и в самом деле не из приятных. Кстати, она случаем не беременна?

Он уже направлялся к лестнице. И сам себе возразил:

— Нет. Думаю, что нет. После такой ледяной ванны у нее были бы совсем другие симптомы... Мы еще посмотрим, но особенно расстраиваться не из-за чего, поверьте!

Он пробыл в доме целый час. Расспросил Элиану с величайшей заботливостью и терпением. Послушал ее, прощупал, обследовал со всем тщанием, наконец укрыл простыней.

— Прекрасно, — заключил он.— Какое счастье, что мои пациенты не похожи на вас. Мне бы ничего не оставалось, как закрыть лавочку.

Он пожал мне руку, и я проводил его до калитки.

— Уверяю вас, у нее все в порядке, — сказал он на прощание. — Может, она и не так безупречно здорова, как выглядит, но быстро от этого оправится. Ей здесь нравится?

— А почему бы ей здесь не нравилось?

— И все-таки! Свозите ее куда-нибудь хоть ненадолго. Это поможет ей оклематься.

Я передал это предложение Элиане.

— Может, и в самом деле несколько дней отдохнешь? Не хочешь съездить на юг?

Она отказалась. У меня, дескать, работа. Она никогда не согласится стать для меня обузой. Я не стал настаивать, и жизнь потекла как прежде. Только матушка Капитан пришла утром на два часа, чтобы навести порядок. Вечером того же дня меня остановил в Бовуаре Мильсан и сказал, что меня приглашают в Нуармутье.

— Госпожа Хеллер, — уточнил он.

— Знаю.

— Кажется, у нее какая-то львица...

— Гепард.

— Так вот, зверь снова заболел. Мне передала это негритянка.

— У меня нет времени.

— Дело ваше. Я только выполнил просьбу.

Я пожал плечами, всем своим видом показывая, что не придаю никакого значения этой госпоже Хеллер и ее гепарду. И по правде говоря, в эту минуту нисколько не кривил душой. Как всегда, я очень сосредоточенно проработал весь день. Немалая часть моего существа была словно оглушена происшествием с Элианой. На следующий день, лаская Тома, я впервые вспомнил о Ньетэ. Но ненадолго и с чисто профессиональным интересом. У животного наверняка нарушен режим. Возможно, его напичкали африканскими снадобьями. Если Ньетэ и вправду заболела, то она, как и все, имеет право на лечение. Я отправился на утренний объезд. Я полностью владел собой, был очень спокоен и немного печален. Мне бы следовало быть начеку с этой скрытой меланхолией. Во мне пробуждался новый Рошель, но я об этом и не подозревал. В полдень я пообедал с Элианой — она была чрезвычайно весела, и от этого веселья мне становилось не по себе. Мы вновь заговорили о колодце, ставшем главной темой наших бесед. Вот тогда-то я и задал ей вопрос, который отнюдь не готовился мною заранее, но пришел на ум так, как если бы кто-то мне его подсказал:

— Ты была одна?

— Конечно.

— Я имею в виду...

Но я и сам толком не знал, что́ имел в виду. Элиана была одна — она уже подробно рассказала, как все произошло. Мы поговорили еще о матушке Капитан: Элиана намеревалась недели через две отказаться от ее услуг. И я совсем позабыл о мелькнувшем у меня странном подозрении. Вспомнил я о нем совершенно случайно: вечером пересчитывал деньги и обнаружил в бумажнике среди купюр визитную карточку Виаля. Я тотчас подумал о муже Мириам и почувствовал, что подсознательно все время отгонял это воспоминание. Я зажег трубку. Ладно, пускай муж Мириам упал и разбился. Какая тут связь с Элианой? Да никакой. Мириам — вдова. Я тоже едва не стал вдовцом. Женился бы я на Мириам?.. Возможно... Несомненно... наверняка! На этом мои рассуждения прервались. Было нечто такое, в чем я не решался себе признаться, и теперь, оказавшись наедине с собой, я решил вскрыть гнойник. Муж Мириам погиб, и никому неизвестно как. Он пошел по дороге, по которой обычно не ходил... Он что — поскользнулся?.. Почувствовал себя плохо?.. Его толкнули?.. Нет, никто его не толкал, в этом Виаль твердо уверен. Остается несчастный случай. Он упал там, Элиана упала здесь. Чистое совпадение. Что я выдумываю?.. Я посмотрел в сторону укрытого тьмой острова. Я привык рассуждать, черт побери! У меня логический склад ума. Профессия приучила меня наблюдать, анализировать, методично истолковывать явления. Со мной произошла классическая вещь: я долгое время запрещал себе думать о Мириам и, чтобы обойти этот запрет, взрастил в себе беспокойство иного рода. Я перевел проблему в плоскость расследования. Но проблемы-то как раз и не было. Во мне просто снова заговорила страсть. Так? По совести, я был вынужден признаться, что дело обстоит именно таким образом: я хочу вновь увидеть Мириам и придумываю для этого самые невероятные предлоги. Но почему я должен запрещать себе увидеться с Мириам? Увидеться с ней вовсе не означает пасть к ее ногам!

Как видите, я ничего от вас не скрываю. Я хочу во всех подробностях поведать вам о своих терзаниях, чтобы вы поняли: прежде чем решиться, я долго копался в себе, критически все осмысливал. Истина в том виде, в каком она в конце концов передо мной предстала, — не моя истина. Как мне кажется, я сумел преодолеть, устранить все, что в этом действе было моим личным вкладом, моей собственной точкой зрения. Я ни на миг не заблуждался на свой счет, когда начал подыскивать благовидный предлог для новой встречи с Мириам. Я сознавал свою неправоту. Я был глубоко несчастлив. Впрочем, я продержался больше недели. В течение всех этих дней я окружал Элиану заботой, лаской, вниманием. Она по-прежнему была очень усталой, хоть и старалась делать вид, что полностью оправилась. Она покашливала и совсем потеряла аппетит. С моей же стороны решимость походила на песчаные замки, что возводят дети на морском берегу. Вот приближаются волны, и донжоны, подмываемые водой, начинают заваливаться. Я все чаще выезжал на прибрежную дорогу. Мне просто необходимо было почувствовать запах выброшенных на берег водорослей. Слегка запрокинув голову, я вдыхал соленый ветер подобно тем одиноким лошадям на дюнах, которые вытягивают шеи, принюхиваясь к окружающему пространству. Инстинкт подсказывал мне: если я пересеку Гуа, опасность неминуемо возрастет. Но вот настал вечер, когда я принял решение хладнокровно, убедившись, что Элиана выглядит неплохо. Да, я омерзителен и до мозга костей порочен. Но я больше не могу. Ветер дул по земле. Водная поверхность бухты была плоская, как в пруду, и первые майские жуки уже бились о стекла. Я завел будильник, поцеловал Элиану. Признаюсь: меня вновь переполняло счастье.