Начало нашей связи я опускаю: этот период мне запомнился плохо. Я был чересчур счастлив. Было ли это действительно счастьем? По правде говоря, не знаю. Скорее переполняющая все твое существо восторженность, нечто вроде бурной весны, тем более ярой, что приходилось сдерживать ее, душить, прятать ее цветы и ароматы. Потому что, клянусь честью — если мне еще дозволено говорить о чести, — даже в хорошие моменты забвения я никогда не переставал любить Элиану. Психолог из меня, конечно, не ахти какой. Но я не слепой и вижу, что делается вокруг, как распадаются семьи. Я никогда не верил, что мужчина может любить двух женщин одновременно, с одинаковой искренностью, более того — доброй волей. Вот почему я вдруг ощутил в себе чудовищный, болезненный разлад. Я уже упоминал о Гуа. В моем приключении он сыграл выдающуюся роль. Если бы его не существовало, я, скорее всего, никогда бы не сумел стать тем двойственным человеком, осторожным и страстным, терзаемым угрызениями совести и желанием, то и дело оказывающимся на грани самоубийства. Гуа — это искушение смертью в той же мере, что и счастьем. Я так торопился вновь увидеть Мириам, что ехал впритирку за уходящим от берега потоком; иногда я оказывался в воде и вынужден был сбрасывать газ. Я видел, как путь мне пересекала юркая рыбья молодь. Я упорно продвигался вперед. Живые водоросли облепляли камни, сочась влагой и испуская поутру легкий парок. Я давил колесами клубки водорослей и заблудившихся крабов. У меня было ощущение, будто я плыву по морю, оставшись в мире один со своей любовью. И я достигал границы.

Ведь и я, подобно Мириам, преступал границу. Она пролегала посередине Гуа, меж двух маяков с белыми огнями. То было секретное место, не обозначенное ни каким репером. По правде говоря, эту границу я преодолевал в своем сердце. Я переставал быть Рошелем. Я становился тем, кого любила Мириам. Я прибавлял скорость. Из-под колес летела вода. Я внимательно следил за тем, чтобы не сойти с дороги, которая в этом месте делает довольно крутой поворот. Я, обычно такой спокойный, выдержанный, осыпал бы море проклятиями, если бы отлив на какое-то время запоздал открыть мне эту темную, блестящую, ухабистую дорогу, которая вела меня к острову, к моей радости. Непрочной радости, которой угрожали тучи, ветры и приливы. Прилив ни в коем случае не должен был отрезать меня от берега. Если бы я провел двенадцать часов на острове, то потом был бы обречен придумывать объяснения, лгать, будоражить Элиану. На это я пойти не мог. Моя вина представлялась мне тем незначительней, чем короче был отмеренный мне отрезок счастья. Я смотрел на Мириам и поглядывал на небо. Я обнимал Мириам и поверх ее плеча бросал взгляд на наручные часы. В глубине своего существа я чувствовал, как воды медленно поворачивают вспять там, на песчаных отмелях, как сворачивают удочки рыболовы, собираясь возвращаться. И ждал... ждал последнего мига... самого тягостного, когда Мириам испытывала на мне свои чары. А потом заставлял себя оторваться от нее и на полном ходу мчался домой по извилистой дороге, обсаженной мимозой в цвету. С привкусом предательства во рту я спускался к океану. Меня окружала вода. Безразличная ко всему, она поднималась. Вот уже начинали оживать выброшенные на мель лодки. Автомобиль рыскал, вилял от колеи к колее. Я изо всех сил устремлял его вперед, страдая вместе с ним. Но вот я достигал середины Гуа и, обретая другой мир, обретал в себе Рошеля. Я уже ненавидел эту безумную и безвыходную жизнь. Я хотел заключить в объятия Элиану. Я давал себе клятву больше ногой не ступать на остров. Временами, когда усталость наваливалась на меня сильнее обычного, в голову мне приходила мысль остановиться, дождаться затопления. Я желал, чтобы с машиной приключилась поломка и прервала мой бег. Кто меня тут увидит? Я исчезну в этой пустыне, как и многие до меня. Газеты поведают о несчастном случае, в очередной раз потребуют строительства моста, и все будет кончено. Но эта опасность, эти страхи в конце концов лишь подстегивали во мне желание жить. Я разбрызгивал колесом первые, самые нетерпеливые языки воды, переключал передачу и, освобожденный, влетал по склону на берег. Я возвращался в свою стихию. Я узнавал каналы, окаймленные кучками соли. Из глубин неба навстречу мне являлось болото, до слуха доносилось блеяние ягненка. Дурной сон развеивался. Мириам удалялась. Я подставлял лицо ветру, и он, казалось, относил вдаль от меня, подобно последним искрам головешки, порывы страсти, которую я на несколько часов торжественно предавал анафеме. Я отрабатывал вызовы и по возвращении домой тотчас поднимался к себе в кабинет. Закрывшись в прилегающей к нему маленькой душевой, я долго отмывался от запаха гепарда. Потом спускался и целовал Элиану. Нет, я нисколько не лицемерил. Я чувствовал бы себя чрезвычайно несчастным, если бы не поцеловал ее. Ко мне подходил Том. Он обнюхивал, обследовал меня — тот вражий запах он запомнил надолго. Лоб его озабоченно морщился — лоб честного пса, который пытается понять, — и держался он вне досягаемости моей руки. Между нами все время витал неуловимый призрак Ньетэ. И я все время боялся, как бы Элиана не нашла его поведение странным. Иногда она говорила:

— Что, уже хозяина не узнаешь?

Я чувствовал, что бледнею, и давал себе зарок не возвращаться туда. Но я был сродни наркоману. Я забывал Мириам; я добросовестно, со всем тщанием трудился. Дни текли безмятежно. И вдруг, откуда ни возьмись, меня охватывала тревога. Начинали дрожать руки. На спине выступал нездоровый клейкий пот. Синдром абстиненции, проще говоря — нехватки! Мне не хватало Мириам. Приходилось выпрямляться, тереть глаза. Я массировал желудок, пытаясь развязать этот узел из нервов и взбунтовавшихся мышц, что тянули меня к морю. Нечто подобное испытывают, должно быть, мигрирующие животные. Меня буквально засасывало. Долгая минута требовалась мне для того, чтобы вновь овладеть собою, и наконец невидимая рука вдруг разжималась. Когда приступ накатывал в разгар работы, мне стоило большого труда его скрыть. Мне подносили стаканчик вина, сдабривая его расхожей шуткой. Когда же это приключалось со мной в дороге, мне приходилось бороться с собой, чтобы не рвануть в сторону Гуа, вскочить там в какую-нибудь лодку... Мириам! Чем же она держала меня? Плотью? Нет, все было далеко не так просто. О да, разумеется, благодаря ей я познал восхитительные ощущения. Но меня не назовешь игрушкой страстей. Я слишком чувствителен, чтобы быть по-настоящему чувственным. Удовольствие всегда оставляло меня неудовлетворенным, как если бы мне приоткрывали истину и тотчас ее отбирали. Мне не очень-то хочется вдаваться в подробный анализ; тем не менее я обязан быть с вами предельно откровенным, я этого не забываю. Когда я держал Мириам в объятиях, на какую-то минуту, хоть и отчаянно краткую, она становилась животным — это слово я пишу с уважением. В такие минуты она бывала целиком моя, я познавал ее до самых глубин души. Любые ее мысли читались моими руками без усилия, как у животных; между нами исчезало всякое расстояние. Малейшее поползновение ко лжи я ощутил бы на ее коже как нездоровую испарину. И, как мне кажется, она тоже чувствовала это подобие животной чистоты, к которой я ее понуждал, и от этого лишь острее испытывала блаженство. Иногда ей случалось разрыдаться, как если бы до того она принадлежала плохим хозяевам. Сейчас я сделаю одно признание, которое дается мне нелегко, но раскрывает глубинную суть вещей: в любви к Мириам как бы в наивысшей мере проявлялось мое призвание. Мои глаза, пальцы притрагивались к самому сокровенному в жизни, где она переходит во взгляд, в дрожь, где смешиваются ощущения и кровоток. А потом Мириам ускользала от меня. К ней возвращался дар речи. Между нами опускалась завеса мыслей, и тут начиналось мое мучение. Да, я только что обладал женщиной, но не Мириам. И я неизменно наталкивался на одно и то же препятствие: наш союз разбивало ее прошлое. Я безраздельно властвовал над ее телом, но ни на миг не вторгался в ее память. Я понимал, что никогда не смогу излечить ее от воспоминаний. Иногда я убеждал себя: «Чем она была раньше, меня не касается. Она любит меня, значит, начинает жизнь сызнова, отвергая все пережитое прежде». К несчастью, в этом прошлом была смерть ее мужа, тайна этой смерти, и эта тайна завораживала меня.

— Что, грустинка в глаз залетела? — шутливо спрашивала она, когда видела, что я вдруг становлюсь рассеян и молчалив.

— Да нет. Просто вспомнилось, что нужно уезжать, — неуклюже изворачивался я.

— Ну так не уезжай. Не съест же тебя твоя жена.

Ее унижало ощущение того, что я вечно тороплюсь. Если мне не давала покоя загадочная гибель ее мужа, то ее коробила моя неуместная привязанность к жене. Вот так и кружили мы один вокруг другого, взвешивая свои вопросы и дозируя ответы. Оба подходили издалека. Первым делом она обустроила мне комнату — она называла ее «моим уголком».

— Вот видишь, когда захочешь остаться, ты будешь здесь у себя.

— Но я не смогу остаться.

— Никогда?

— Ну, разве что когда-нибудь... Но пока... это очень сложно.

Она не настаивала. А немного погодя уже я запускал пробный шар:

— Почему ты не обустроишь тут все как следует? Ты что, намерена вернуться туда?

— Нет. Во всяком случае, не в Маюмбу.

— Почему?

— О, просто так. Нет желания, вот и все.

Потом мы махнули на эти проблемы рукой. Не хотелось портить нашу любовь. Но чем больше эта любовь заполняла наши жизни, тем больше захватывала она наше будущее, а тем самым вынуждала будить прошлое. Бывали минуты, когда нам казалось, что мы муж и жена. К примеру, когда мы бок о бок растягивались в шезлонгах на балконе. Ньетэ укладывалась между нами. Ударами головы она подбрасывала наши свисающие руки. Море между соснами и дубами, казалось, поднималось к самому небу. Ронга хлопотала внизу или же, оседлав велосипед, отравлялась за покупками, крича уже на ходу:

— Что купить: мерлана или ската?

— Что хочешь! — отвечала Мириам.

А для меня добавляла:

— Бедняжка, стоит ей увидеть нас вместе, как она липнет ко мне.

И вновь воцарялось молчание. Такие минуты быстро становились невыносимыми.

— О чем ты думаешь? — начинала Мириам.

— Ни о чем.

— Врунишка. Ты собираешься меня бросить.

Каждый, прикрыв глаза, погружался в собственные размышления. Впрочем, ее мысли вполне могли быть точным отражением моих. Мы все яснее сознавали, что эта любовь никуда нас не приведет, но оба яростно гнали от себя этот вывод. Рука Мириам ощупью находила мою. Пока мы были вместе... но вот я уже изобретал предлог, чтобы уехать. Там, на отмелях, море по обе стороны шоссе уже стремилось воссоединиться. И Мириам, чтобы меня задержать, силилась меня разговорить.

— Как там у тебя дома? Я хотела бы увидеть тебя в домашней обстановке. Кажется, я имею на это право.

Меня так и подмывало возразить: «Нет, ты не имеешь на это права», — но я предпочитал притвориться, будто уступаю.

— Большой бестолковый домина. Окружен решетчатой оградой. Миновав ее, проходишь садик, который постепенно расширяется. На первом этаже справа кухня и столовая, а слева — мой врачебный кабинет.

— Понятно.

— На втором расположение комнат повторяется. Справа — спальня и ванная. Слева — мой кабинет и туалет.

— А мебель какая?

Я терпеливо описывал, стараясь ничего не упустить.

— А цветы есть?

Попытавшись припомнить, какие именно, я обнаружил, что никогда не обращал внимания на такие подробности.

— Ты не наблюдателен, Франсуа. Проходишь по жизни лунатиком. Сад у вас большой?

— Примерно как твой парк. В саду есть старый колодец, которым уже не пользуются. Довольно живописный.

— Это твоя жена решила его сохранить?

— О нет! Наоборот, она хотела его засыпать. Считает, что он рассадник комаров.

— Ну а еще что?

— Еще гараж, разумеется.

— Расскажи про гараж.

Ей нравилось меня доводить, а чтобы уж совсем разозлить, она добавляла:

— Раз мне там все равно никогда не побывать, сделай для меня это небольшое усилие.

— Гараж как гараж, — ворчал я. — С большой раздвижной дверью, очень тяжелой... Ты бы не сумела ее сдвинуть — довольна?.. Да, едва не забыл: она зеленая. Из гаража попадаешь в кухню. А через маленькую дверцу можно выйти в сад.

Мириам перебивала меня:

— Ну, это-то точно твоя жена придумала. Я уверена, она очень практичная женщина, не правда ли?.. Ведь это она занимается садом?.. Ответь. И чтобы не пачкать крыльцо, она проходит через гараж и разувается, прежде чем войти в кухню...

— Вот видишь, ты сама все знаешь.

— Не сердись, Франсуа, милый. Я вижу, словно сама у вас побывала. С одной стороны у нее грядки с овощами, с другой — цветы.

— А вот и не угадала. Никаких овощей.

Я очень быстро раздражался, особенно когда Мириам убийственным тоном заключала:

— Ты любишь свою жену, Франсуа.

— Нет, я не люблю ее.

Необходимость этих отрицаний злила меня до крайности. Я торопился уйти. Мой дом, стоило упомянуть его здесь, окутывался ореолом тепла и уюта, и мне хотелось перенестись в него немедленно. Я поднимался.

— До завтра, дорогой, — промолвила Мириам.

— Чем собираешься заниматься?

— Рисовать.

Снова эта Африка! Расставаясь с Мириам, я чувствовал себя обкраденным и спрашивал себя, не остаться ли мне, чтобы помешать ей вновь затеряться в этом неведомом, опасном мире. Еще немного, и я, уезжающий, обвинил бы ее в том, что она первая удаляется от меня. Покидал я ее разозленный, возвращался с мольбой. Любовь снова бросала нас в объятия друг другу, но прежде Мириам выставляла за дверь Ньетэ, опасаясь ревности животного. Иногда я отваживался на расспросы:

— Ты раньше знала Нуармутье?

— Нет. Муж часто рассказывал мне об этом доме, но я не думала, что буду принуждена жить здесь.

— Почему принуждена?..

Однажды Мириам, сжав мне руку, сказала:

— Послушай, Франсуа. Не делай из меня дуру. Виаль тебе все рассказал. И не пытайся отрицать.

— Но, уверяю тебя...

— Не лги. Он наверняка говорил тебе о смерти моего мужа.

— Так, в общих чертах. Но ты там была ни при чем.

— Верно. Я всего лишь желала ему смерти... долго желала, потому что жизнь с ним была сущим адом. А потом произошел этот несчастный случай.

В тот день я этим ограничился. И только потом спросил уже сам:

— Скажи, а кем был для тебя в действительности Виаль?

— Другом. Даю тебе честное слово, Франсуа. Он-то сделал все, чтобы стать больше чем другом, но меня не оставляло ощущение, что он относится ко мне как к своей пациентке. А мне это не нравится. Для него я не такая женщина, как все... А для тебя?.. Ты тоже находишь во мне что-то особенное?

— Да. Твой талант художника.

Я был уверен, что эти слова доставят ей удовольствие, и к тому же это давало мне возможность уклониться от прямого ответа. Ведь по прошествии времени я и впрямь обнаруживал в ней нечто необычное. В ней было какое-то скрытое неистовство, чем она весьма походила на своего гепарда. Нередко она набрасывалась на Ронгу, бранила ее последними словами, и ноздри ее при этом гневно раздувались, а губы опоясывало белое кольцо. Или же она прогоняла Ньетэ ударами ремня, и зверь становился тише воды, ниже травы. В этих кратких вспышках Мириам разряжалась. Сама она эти приступы ярости называла «мои тропические бури» и извинялась за них передо мной. Я предчувствовал, что скоро они разразятся и над моей головой. Вообще, по мере того как шли дни, тучи сгущались. Если ухудшение моих отношений с Мириам шло медленно, то другие, более далекие угрозы нарастали ощутимо. Мои поездки не могли оставаться незамеченными. Разумеется, их оправдывало мое ремесло. И все-таки я слишком часто бывал на острове. Счастье еще, что Нуармутье — мирок особенный, замкнутый на себя и мало интересующийся жизнью материка. Тем не менее я решил сделать свои посещения более редкими и начал с того, что не пересекал пролив целых четыре дня. Бушевавший в это время шквал равноденствия затруднял проезд и послужил мне солидным предлогом. Конечно, от нетерпения я грыз удила, но как-то выдержал. Никогда раньше я не был таким мрачным. Семейные трапезы сделались настоящей пыткой. Мои слова звучали фальшиво, мои молчания звучали фальшиво, мое дыхание, моя жизнь — все звучало фальшиво. Элиана же была по-прежнему терпелива, по-прежнему внимательна.

— Тебе бы не мешало отдохнуть, — советовала она. — С утра до вечера на колесах. В таком режиме того и гляди свалишься.

Ливень барабанил по крыше, испарялся с асфальта на дорогах. По обочинам сбивались в кучу коровы. Я катил по шоссе, мою машину сотрясали порывы ветра, а в глубине моего существа жило упорное желание, изводившее меня денно и нощно, как древоточец. Я останавливался на побережье. Белесое море окружало вдали маяки, окутывало остров пеленой из брызг. Мириам исчезла, и мне хотелось завыть по-собачьи.

С первыми лучами солнца я уже ехал по Гуа. Я был готов извиняться, унижаться. Мириам рисовала в гостиной. Она бросилась в мои объятия. Кратковременная разлука свела с ума нас обоих. Мы засыпали вопросами друг друга. Я рассказал ей об этих четырех днях без нее. Я лечил коров, лошадей, что еще? Постригся вот... Мы рассмеялись. Я прижал ее к себе. Она — что ж, она вышла прогуляться, промокла до нитки... с ее синего плаща, что висит там, на ручке окна, до сих пор стекает вода... она поцапалась с Ронгой... закончила эскиз порта Сетте Кама.

— Я сделала еще кое-что... Сейчас увидишь.

Она вынула из папки для эскизов лист с карандашным наброском.

— Узнаешь?

Нет, я не узнавал. Хотя...

— Да это же твой дом, — сказала Мириам. — Там ограда. Здесь колодец. Тут главный фасад и стена гаража. Знаешь, я взяла все это из головы. Так что особой точности не жди.

Сходства не было даже приблизительного. Ручкой я кое-как исправил рисунок и собирался уже набросать план усадьбы, как вдруг взгляд мой упал на картину с изображением карьера, по-прежнему в наказание повернутую к стене. Я убрал ручку в карман. Глупое побуждение, согласен. Но я имею привычку повиноваться подобным побуждениям. Они частенько пригождались мне в моем ремесле.

— У тебя недовольный вид, — заметила Мириам.

— Нисколько.

— Когда тебя нет здесь, я пытаюсь следовать за тобой, — продолжала Мириам. — Я закрываю глаза. Сосредоточиваюсь. И мне кажется, будто я с тобой. Не будь у меня этого, представляешь, до какой степени я была бы одинока?

Мы ступили на опасную, скользкую дорожку завуалированных упреков, тягостных недомолвок. Становилась, увы, уже привычной сковывающая нас напряженность. Мириам порвала свой рисунок, и разговор перешел на другое. Естественно, я не мог утверждать, что передаю с абсолютной точностью каждое наше слово. Некоторые разговоры подзабылись, от других остались лишь обрывки фраз, интонации. Но я совершенно уверен, что не ошибаюсь в главном. Так, я помню, что этот эпизод имел особое значение. После него Мириам утратила былую непринужденность. У меня появилось ощущение, что она скрывает от меня свои мысли, хоть и старается быть мягкой, покорной, открытой. Я пытался расспрашивать Рон^, что было нелегко, поскольку Мириам не отпускала меня от себя ни на шаг. Со своей стороны и Ронга явно избегала меня. Я догадывался, что она меня недолюбливает. Ведь я нарушил покой этого дома. По большому счету я отобрал у нее и хозяйку, и зверя. Ее ревность была мне понятна. Одним словом, мы вступили в период молчания. Мы, раньше болтавшие взахлеб о чем угодно, теперь безмолвно проклинались по саду'. О своих занятиях живописью Мириам уже не заикалась. Она больше не строила те проекты без будущего, которые ей прежде так нравилось в шутку развивать... «После — ну, ты знаешь, о чем я подумала: когда мы разбогатеем...» Или: «Будь я твоей женой, ты знаешь, что бы я хотела купить...» При этом она бросала на меня взгляд искоса, и я пытался с улыбкой войти в эту игру, всегда чуточку жестокую. Теперь — ничего похожего. Может, я ранил ее? Она уже не пыталась меня задержать, когда я целовал ее перед отъездом. Одна только Ньетэ доставляла мне радость. Она следовала за мной повсюду своей трусцой отощавшей собаки, и ее маленькая голова с круглыми ушами и складками шкуры у раскосых глаз была все время повернута ко мне — она подстерегала готовность к игре или знак ласки. Мириам отдалялась от меня, я отдалялся от Элианы. Вечерами в подавленном настроении я бродил из комнаты в комнату. Останавливался у окна своего кабинета и созерцал уснувший остров, размеренные вспышки маяков, гнущиеся под ветром тамариски. Раскуривал трубку — я начал курить. Куда пойти? Где спрятаться? Элиана уже была в постели. Она долго ждала меня. Когда она наконец засыпала, я проворно раздевался и проскальзывал под одеяло. Выхода не было. И все-таки я по-прежнему наивно верил, что подобное положение может длиться сколь угодно долго; Мириам пришлось открыть мне глаза. Я до сих пор вижу эту сцену. Мы сидели на балконе и пили кофе. Ньетэ, наклонив голову, с закрытыми глазами громко хрумкала кусочками сахара, роняя повсюду слюни.

— Я все думаю, — вдруг произнесла Мириам, — каковы твои намерения.

— Мои намерения?

— Я премного польщена статусом твоей второй жены, но мы не в Африке, ты сам частенько мне об этом напоминаешь.

Я вспомнил слова Виаля, и она увидела меня в положении обороняющегося, что усилило ее гнев.

— Ты утверждаешь, что любишь меня... меня одну. В таком случае что ты собираешься делать? Сегодня, знаешь ли, на фаворитках женятся.

— Ты хочешь, чтобы..?

— А почему бы нет? В конце концов, мне надоело быть той, которую навещают украдкой, два часа в день, ни в коем случае не больше — а то, не дай Бог, та, другая, узнает. Пусть и она немного помучается! Милый мой Франсуа, ты хочешь все взять, ничего не отдав. Ты словно дитя. Сожалею, но я так больше не играю.

Ньетэ, встревоженная, уселась, полагая, что Мириам сердится на нее. Я же пытался сдерживаться, но она попала в самую уязвимую точку. Я был не прав. Я проиграл еще до схватки и потому был полон решимости причинить ей боль. Все же я попытался найти доводы.

— Неужели ты думаешь, что я все не взвесил? — сказал я.-К счастью, я вижу дальше, чем ты. Прежде всего, у меня не так много денег. А потом, куда я, по-твоему, перееду?..

— Франция, Франция! Что я тут забыла? Мы поедем в Браззавиль, вот и все. Уверяю, там для тебя найдется работа. А если ее будет слишком много, я помогу тебе. Я знаю кое-что, научу и тебя. Африке есть еще чем тебя удивить.

— Но деньги?

— А это что?

Мириам обвела рукой развешанные по стенам картины.

— Это стоит дорого, — заявила она. — Возможно, я буду зарабатывать больше тебя.

— Нет, — сказал я. — Мой ответ: нет.

Я ждал взрыва. Но наступила, напротив, жуткая тишина.

— Хорошо, — произнесла наконец Мириам. — Как пожелаешь. Но предупреждаю тебя...

Я перебил ее. Голос у меня, несмотря на все мои усилия, вибрировал.

— Это я тебя предупреждаю. Разводиться я не буду. Тебя потянуло ко мне, меня — к тебе... Это касается только нас двоих. Это наше частное дело, и я не понимаю, почему я...

— Франсуа!

Она выкрикнула мое имя. Глаза ее наполнились слезами — так порез наполняется кровью.

— Прости... — пробормотал я. — Я люблю тебя, Мириам. Но пойми: я не свободен. Меня держит все: профессия, этот край...

— Жена.

— Да. Элиана тоже. Дай мне время, хорошо?.. И не говори больше так часто о ней. Оставь ее в покое... Мало-помалу я во всем этом разберусь. Я человек привычек. Меня не надо торопить. Договорились, Мириам?

Я протянул ей руку. Она положила в нее свою ладонь, но я чувствовал, что гнев в ней бушует по-прежнему. Мы побыли так некоторое время, словно противники, подписавшие перемирие. Вернется ли когда-нибудь мир? В этот день я пробыл у Мириам дольше обычного, всматриваясь в ее лицо. Оно оставалось непроницаемым, как маска. Я уехал в подавленном настроении, и меня едва не остановило море. Последние метров сто я ехал в воде по самый картер. Вконец измотанный, я вышел из машины и сел на песчаную дюну, прерывисто дыша, словно пересек Гуа вприпрыжку. Дорога исчезла, а с нею порвалась и нить, что связывала меня с островом. Мне захотелось, чтобы море никогда больше не отступало, чтобы нас с Мириам навсегда разделило это бурное течение, в которое пикировали за добычей чайки. Я откинулся на спину и, глядя в небо, попытался представить себе жизнь с Мириам: несколько месяцев любви и ссор, а потом она от меня устанет... А жизнь с Элианой? Годы и годы молчания!.. Выбор примерно как между морем и болотом. Я поднялся: впереди прилив отдалил горизонт, позади плоская равнина зелеными и голубыми лоскутами простиралась до далеких колоколен высотой с палец. Совсем близко возвышался мой дом. Чересчур большие для меня силы тянули меня с той и с другой стороны. Мириам права. Я всего лишь заблудившийся ребенок, которому страшно.