Она выглядела лет на пятьдесят. Низенькая, тучная, с физиономией, как у мопса, с влажными бараньими глазами. Нет! Это невозможно!.. На какое-то время я лишился дара речи. Потом пробормотал:

— Простите... Я от доктора Виаля.

— Проходите. Я доложу о вас мадам.

Разумеется, я должен был предположить, что у Мириам есть служанка. Но даже входя в гостиную, я все еще не мог оправиться от изумления и только тогда понял, до какой степени этот визит обеспокоил меня, выбил из колеи. Со вчерашнего вечера вокруг него вольно или невольно крутились все мои мысли. И не только из-за гепарда... Мне казалось, что под угрозой моя безопасность. Все это было туманно, неуловимо. Сейчас-то я, конечно, склонен выпячивать отдельные детали; это неизбежно. Но я все равно — как бы поточней выразиться — был настороже. Вот почему я придирчиво оглядывал комнату, в которую попал. В ней не было ничего примечательного. Обставленная по старинке гостиная, сырая и сумрачная, не очень чистая. У стены — закрытое фортепиано, на нем — фотография на подставке: бородатый мужчина в мундире артиллериста. На столе — три высохшие веточки мимозы. Пол скрипел под ногами, так что ходить по комнате я стеснялся. Сверху доносился неразличимый разговор. Я нагнулся и поднял лежавший под стулом клочок рыжей шерсти. Здесь бродила Ньетэ. Шерстинки длинные, жесткие, белые у корней — явно с бедра. Я взглянул на часы: без десяти восемь. Им там, наверху, видно, невдомек, что я тороплюсь. Тут скрипнула лестница, и я понял, что это хозяйка. Она вошла, и я снова испытал удивление при виде этой высокой стройной женщины в фиолетовом халате. Что меня поразило, так это ее холодная отстраненность. Без всяких на то оснований я ожидал увидеть существо фривольное и пустое, передо мной же предстала дама. Я отдаю себе отчет, что это звучит несколько напыщенно и наивно, но это слово точно выражает мое первое впечатление. А поскольку я робок, то тотчас показал себя еще более неотесанным и грубым, чем даже был на самом деле. Я приветствовал ее коротким кивком.

— Рошель, — буркнул я. — Бовуарский ветеринар. Меня направил к вам доктор Виаль...

Она улыбнулась и вдруг стала другой Мириам — простой, радушной, почти юной. Ей наверняка было около сорока, но когда она вот так улыбалась, то вмиг превращалась в подросшего товарища по играм. Она без церемоний протянула мне руку. Ее серые глаза излучали интерес, внимание, сердечность.

— И вы проделали весь этот путь! Филипп хорош, нечего сказать. Мне ужасно жаль, что он побеспокоил вас из-за пустяков. Ньетэ просто не освоилась здесь. Это пройдет...

По еле заметному оттенку в ее голосе я понял, что сама она тоже не освоилась и не освоится, пожалуй, никогда.

— Пойдемте, — сказала Мириам.— Покажу вам ее, раз уж вы приехали... Только, ради Бога, извините меня за беспорядок...

Я последовал за ней на лестницу. Она поднималась легко, полуобернувшись ко мне.

— И лучше бы вам к ней не притрагиваться. Сейчас она не в духе. Я сама остерегаюсь.

— Ничего, я привык, — глупо ответил я.

Я все более смущался, становился все более неловок и ненавидел Виаля... Филипп. Мужчина, которого она называет Филиппом... Уж лучше я сразу отмечу эту подробность. Она меня не красит. Но она необычна. Полагаю, тогда я впервые ревновал — ревностью юнца, мальчишки. И это я понял сразу. Я ни на миг не усомнился в том, какова природа этого чувства, так что в ее комнату я входил уже надутый.

Зверь, вытянувшись на боку, лежал в разобранной постели. При виде меня он не шелохнулся, но глаза его под полуприкрытыми веками заблестели.

— Тихонько, — шепнула мне Мириам.

Она присела на краешек кровати. Гепард, распластавшись, с прижатыми ушами подполз к хозяйке, искоса наблюдая за мной. Мириам погладила его уплощенную голову, между ушами прочерченную тремя коричневыми полосами.

— Хорошая, хорошая... — приговаривала Мириам.

Я видел уже только животное. Остальное было забыто. До чего же удивительна эта перемена, столь внезапная, что мне никогда не удавалось уловить момент, когда она во мне происходит. Я осознаю эту перемену только потом, когда пытаюсь разобраться в себе хладнокровно. Не было уже никакого Рошеля — на его место заступило первобытное существо, привыкшее подчинять других существ своей воле. А ведь обычно я довольно нерешителен, меня вечно раздирает между всевозможными «за» и «против». Уверенным шагом я подошел к кровати и склонился над Ньетэ. Та слегка запрокинула голову, готовая разить пришельца мощной лапой.

— Отодвиньтесь, — сказал я Мириам.

— Смотрите, как бы она вас не укусила, — с тревогой отозвалась хозяйка.

— Уходите!

Теперь я чувствовал гепарда так, как если бы сам когда-то породил его. Мы не спускали один с другого глаз. Я угадывал страх, зыбкими волнами бугривший его шкуру. Бок учащенно вздымался и опадал. Радужная оболочка глаз меняла цвет с зеленого на желтый, ее то и дело затуманивало, заволакивало фосфоресцирующей дымкой, сквозь которую поочередно проглядывали ярость, страх, сомнение, изумление и снова ярость. Втянув ноздрями запах животного, я понял, что оно больно: пахло от него не землей и нагретым сеном, а раненой плотью, нутром. Моя ладонь открылась в воздухе, и гепард перестал жить. Но губа его дрогнула, обнажив клык, острый, как коготь. За спиной у меня по паркету прошуршали ступни... Это явилась посмотреть негритянка. Я ощущал и страх обеих женщин и велел им отступить в глубь комнаты. Между ними и гепардом установилась некая психическая связь: их испуг передавался животному и усиливал охватившую его панику. Когда оно перестало их видеть, связь прервалась. Оно зависело уже только от меня, и я почувствовал, что оно успокаивается.

— Ньетэ... — позвал я.

Мышцы расслабились; длинный хвост, постучав по простыням, улегся вдоль живота, только кончик его еще вздымался и трепетал. Я пошевелил пальцами и издал негромкое, идущее из глубины гортани ворчание. Тут Ньетэ повалилась на бок, и словно откуда-то из-под нее донесся хриплый рык. Я подождал еще немного, памятуя о молниеносных рефлексах кошачьих. Потом, очень медленно, опустил руку. Чувствуя ее приближение, Ньетэ в сладострастной неге приоткрыла пасть. Она подвинулась, подставляя бок, подобно коже питона испещренный черными точками.

— Девочка...

Мои пальцы коснулись загривка Ньетэ, и по ее туловищу пробежала судорога удовольствия. Прикусив кончик языка, она зажмурилась. Все, она моя. Я начал по-хозяйски трепать ее, сначала в крестце, потом в холке. Она вытянула все четыре лапы и испустила счастливый вздох. Когда я заговаривал с нею, веки ее, окаймленные рыжей полоской, которая, словно начертанная косметическим карандашом, уходила к вискам, с усилием приподнимались, налитые негой, и приоткрывали золотистую, как ликер, радужную оболочку. Под пушистым бедром я щупал влажную и мягкую, подернутую жирком плоть живота, такую нежную вокруг сосков. Потом я кулаком два-три раза легонько боднул ее в голову и поднялся. Ньетэ разочарованно открыла глаза, зевнула, облизала себе нос. Я почесал ее еще, за ушами.

— Так, понятно, — сказал я. — Ничего страшного.

Мириам и ее служанка не могли опомниться от изумления.

— Интересно, как же вы смогли... — начала Мириам. — С ее-то характером... Ронга, пойди приготовь кофе, господин Рошель, надеюсь, не откажется выпить чашечку.

Признаюсь, я был весьма горд собой. Я снял с себя теплую куртку — естественным движением, уверенный, что могу себе это позволить. Я испытал странное ощущение — будто стал хозяином — и не удивился, когда Мириам предложила мне сигарету. Более того: я, человек некурящий, в то утро курил с удовольствием.

— Как вы ее кормите? — спросил я.— Мясом, три раза в день?

— Да. Так мне посоветовал Филипп.

— Доктор Виаль, возможно, неплохой врач, но в животных он ничего не смыслит.

И мы рассмеялись как два заговорщика. Я хочу обратить ваше внимание на то, что было еще под спудом, но уверенно заявляло о себе. Как Ньетэ покорилась мне в некоем подобии дикого любовного порыва, так и Мириам уже принадлежала мне. Она позабыла о том, что она едва одета, не причесана и не накрашена. Мы по-свойски болтали в спальне, где повсюду была разбросана женская одежда, и чувствовали себя так непринужденно, как если бы много лет прожили вместе. Все мы — животное, женщина и я — утопали в этой атмосфере приязни, мы касались друг друга взглядами, и в центре покоились мои руки, пахнувшие хищником и любовью. Внизу, в кухне, гудела кофемолка. Мне хотелось остаться подольше — так приятно обволакивала меня нега.

И я, словно во сне, слышал собственные слова:

— Ей нужны овощи, растертые с мясным соком... в общем, мешанка. Вы не согласны со мной?

— Ну что вы. Просто мне забавно это слышать. Супчик для Ньетэ!

Чтобы не расхохотаться, она зажала рот своими удлиненными ладонями. Пальцы были свободны от колец.

— Ты слышала, Ньетэ? — продолжала она. — Ты будешь умницей? Будешь слушаться меня, как слушалась месье?.. Но вы еще придете, не так ли?

В уголках глаз у нее были тонкие морщинки, и, когда она не улыбалась, обрамлявшие лицо крашеные белокурые волосы придавали ему выражение печали.

— Конечно, приеду...

— Там бы я ее мигом вылечила, — сказала Мириам. — Туземцам известны потрясающие снадобья... ну да, уверяю вас.

— Крестьянам болот тоже. Пока мы ограничимся классическим лечением. Все необходимое у меня в машине.

Под видимой банальностью реплик по-прежнему таился ток воодушевления, взаимного интереса.

— Кофе готов, — прокричала Ронга.

— Давайте спустимся, — предложила Мириам.

— Знаете, поначалу я испытал потрясение, — признался я. — Доктор Виаль не упомянул мне о вашей служанке. Так что, когда она открыла мне дверь...

— Вы решили, что это я!

Мириам расхохоталась, потом достала платочек и вытерла глаза.

— Какая прелесть, Господи... Но учтите, я настоящая африканка. Я родилась в Маюмбе и бегло изъясняюсь на диалектах Камеруна.

Мы были на пороге. Мириам удержала меня за запястье.

— Ронга — дочь вождя, — негромко проговорила она. — Так что не обманывайтесь: из нас двоих истинная негритянка — это, несомненно, я. Вы бывали в Африке?

— Никогда.

— Жаль! Как там дышится!

Мы спустились на первый этаж, и Мириам ввела меня в комнату, которую она назвала гостиной. Огромное помещение, где царил беспорядок, который поначалу меня смутил. Повсюду стояли полотна: на стульях, на столах, вдоль стен. Пол был заляпан пятнами краски. Там и сям валялись палитры. Меж двух окон высился мольберт. На нем был прикреплен набросок портрета негритянки: крупный чувственный рот, тяжелые налитые груди; портрет был пронизан светом.

— Это Ронга, — упредила мой вопрос Мириам. — Она мне позирует. Разумеется, сходства я не добиваюсь. Просто когда я ее рисую, то вспоминаю... Переношусь мыслями туда.

Она смежила веки и на какой-то миг стала похожа на своего гепарда. Я не отрывал от нее взгляда.

— Садитесь, — предложила Мириам.

Обнаружив, что все стулья загромождены, она просто-напросто смахнула с одного из них картины, потом разгребла на столе и позвала Ронгу.

— В живописи я не силен, — произнес я, — но, как мне кажется, у вас прекрасные способности.

Я принялся рыться в полотнах. Мириам следовала за мной с чашкой в руке, дуя на чересчур горячий кофе. Я видел тамошние деревья, тамошние цветы, тамошний океан — все это было изображено густыми, сочными красками с преобладанием разнообразных оттенков охры.

— Вам нравится?

Я утвердительно кивнул, хотя, по правде говоря, еще толком не разобрался, нравится мне это или нет. Я слишком привык к неприхотливой гамме моих родных пейзажей: трава и глина. И однако, буйство красок на этих полотнах пробуждало во мне жажду солнца и тепла.

— Если бы я осмелился...

— Так осмельтесь!

— Я бы попросил вас подарить мне какую-нибудь из этих картин.

— Выбирайте... какую захочется.

Я не узнавал себя, да и ответ Мириам показался мне чересчур поспешным, в нем прозвучала слишком явная готовность. Пойманный на слове, я никак не мог решиться. Наконец я приметил картину поменьше, в рамке из простого черного багета.

— Вон ту.

Представьте себе холм, разрезанный по вертикали, как пирог. Вверху, на самом обрыве, — несколько ярко-зеленых деревьев; затем бурая линия земли и, наконец, почти красный отвес скалы. В самом низу — ржавые рельсы, перевернутые вагонетки, металлический хлам. Карьер. Все это вырисовано наскоро, несколько небрежно, что придает полотну неповторимый блеск вдохновения. Держа картину перед собой на вытянутых руках, я обернулся. Из комнаты едва ли не на цыпочках выходила Ронга. Что до Мириам, то она поставила чашку и теперь задумчиво потирала ладони. Она уже не улыбалась.

— Нет, — произнесла она негромко. — Только не эту.

Кровь прихлынула к моим щекам. Я почувствовал себя униженным. У меня едва не вырвалось, что я готов заплатить. Мириам деликатно забрала у меня картину и прислонила ее лицевой стороной к стене.

— Мне давно следовало ее уничтожить, — объяснила она. — Она будит слишком неприятные воспоминания... Вот, держите... Эта гораздо лучше. Мой французский период. Надеюсь, она из удачных.

То был автопортрет. Она сидела в шезлонге, слегка запрокинув голову, выронив на колени книгу. Солнце, пробиваясь сквозь невидимую листву, играло на ней медными бликами. Я растерялся. Этой картине в моем доме явно не место. Тем не менее я поблагодарил Мириам и, дабы скрыть замешательство, напомнил ей, что я тороплюсь: меня ждет трудный день. Я допил кофе. Мы поговорили еще немного о моем ремесле, о его сложностях. Мириам проводила меня до машины, и там я вручил ей лекарства для Ньетэ. Она так небрежно сунула их в карман халата, что я счел нелишним еще раз предостеречь ее: недомоганием гепарда не стоит пренебрегать.

— Ну, раз теперь есть вы... — протянула она.

— Да, но есть и Гуа!

Мы пожали друг другу руки, и я пустился в обратный путь. Гуа! Разумеется, я не мог про него забыть и ехал как только мог быстро: счет шел уже на минуты. Если мне придется остаться на острове, все мои клиенты начнут трезвонить мне домой — нам уже две недели как установили телефон, — и Элиана не на шутку переполошится. По мере удаления от Мириам я в некотором роде вновь обретал самого себя. Нет, я не хочу сказать, что я себя осуждал. Но обычно я с собой не церемонюсь — свойство, как мне кажется, всех робких людей. Разумеется, мне не в чем было себя упрекнуть. По крайней мере, пока. И тем не менее я не мог отрицать, что Мириам сильно на меня подействовала. По ее милости во мне пробудился другой человек: чуждый мне и неприятный. Я скосил глаза на портрет Мириам, лежавший на сиденье. Что делать с этой картиной? Мириам в моем доме. Нет. Это представлялось мне невозможным.

Подъехав к Гуа, я взглянул на часы. Начинался прилив, но ветра не было. В моем распоряжении добрых четверть часа. Я покатил по шоссе, безмерно счастливый от того, что возвращаюсь к себе. Там, впереди, — мой берег и мой дом. Словно подвешенные в глубине перламутрового пространства, виднелись бледные пятна ферм и темные точки скота в загонах. И вот на полдороге, будучи один-одинешенек посреди этого узкого языка земли, который с обеих сторон уже начало поглощать море, я остановился и вышел из машины. На меня обрушилось безмолвие. Безмолвие просторов, населенных дыханием. Я схватил картину. Приблизился к первым плоским волнам, одна за одной безмолвно лизавшим песок, и запустил картину как можно дальше. Пролетев, как бита, она упала ребром, погрузилась в воду, вынырнула и заплясала на волнах, почти сразу же скрывшись из виду. Уверенный, что поступил правомерно и правильно, я поехал дальше, ни разу не обернувшись. Когда я поднимался по ведущему на берег склону, дорогу уже захлестывала вода, но мне не было страшно. Напротив, я радовался, что море смыкается у меня за спиной, стирая мои следы. Я не бывал в лесу Шез. И никогда туда не вернусь.

Конечно, я посмеивался над тем, что запутался в таком детском противоречии, но усмешка эта была скорее добродушной. Я ощущал себя вновь прозрачным или, если угодно, застывшим, как эти пруды посреди болот, отражающие пустоту. Проходя садом, я свистнул, и тотчас подбежал Том. Это большой бретонский спаниель с глазами ребенка — собака, которая любит вас беззаветно и дрожит от страха вас потерять, как только вы закрываете за собой калитку. Он бросился ко мне со счастливым ворчанием, но тут же отпрянул, сгорбившись и поджав хвост.

— Ты что это, балбесина?

Но он пятился от меня и рычал, словно объятый ужасом. Внезапно до меня дошло. Гепард! Я притрагивался к гепарду. От меня пахло гепардом. Как ни крути, я там был. Раздраженным взмахом руки я прогнал Тома, который убежал скуля, и поспешил в свой кабинет. Там я не раздумывая переменил одежду и протер руки спиртом. Я должен изгнать от себя этот запах. Ему здесь не место, как и портрету Мириам. Не знаю почему, но Том представлялся мне свидетелем. В его присутствии я чувствовал себя виноватым. Он перестал меня узнавать. От меня разило спиртом, и я распахнул окно. Остров на горизонте в свете восходящего солнца обрел рельефность и казался совсем близким.

Работа в тот день не смогла поглотить меня целиком. Рассеянность же шла в ущерб качеству, чего я простить себе не мог. Какие-то решения, еще неясные, зрели во мне. Я знаю, сейчас вы заговорите о подсознательном или о чем-нибудь подобном. Нет. У меня было вполне достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим. Все это чрезвычайно сложные вещи, и медицина пока не в состоянии их объяснить. Например, в какой-то момент дня мне вдруг захотелось срочно поговорить с Виалем. Стремление это было настолько сильным, что я едва удержался, чтобы не бросить все и не помчаться в Сабль. К шести часам, не в силах больше терпеть, я позвонил Элиане и предупредил ее, что вернусь поздно. Мне оставалось посетить еще одну ферму. Этот визит я отложил на завтра, как какую-то неприятную обязанность. На шоссе я выжимал газ почти до отказа. Но начиная с этой минуты я хочу излагать одни только факты. Они не нуждаются в комментариях.

Виаль попивал виски в баре гостиницы. На нем были фланелевые брюки и пуловер, что в какой-то степени нас уравнивало. Увидев меня, он не удивился и, невзирая на мои возражения, заказал еще виски.

— Ну как, посмотрели зверя? Что с ним?

— Ничего страшного. Печень немного пошаливает, да вдобавок, похоже, и нервы.

Виаль, сцепив руки на затылке и положив одну ногу на стул напротив, улыбался.

— Как у красивой женщины, — сказал он. — Да, она и впрямь почти женщина. Она все понимает. Уверен: почувствуй она себя по-настоящему у себя дома, она бы выздоровела. Но Мириам вечно на узлах. У нее в каждом углу по раскрытому чемодану. Там было то же самое. А посмотрели бы вы на тамошний дом!.. Маленький дворец! Ее муж возглавлял крупное строительное предприятие, так что...

Виаль явно успел хлебнуть — я застал его в период говорливости. Возможно, за этим-то я и приехал!

— Он был богат? — спросил я.

Вопрос позабавил Виаля. Он взглянул на меня с недоброй иронией.

— Знаете ли, там это слово означает не совсем то же самое, что здесь. Деньги приходят, уходят... Главное, чтобы на своем пути они давали удовольствие, ощущение могущества... Хеллер зарабатывал столько, сколько хотел. Когда он умер, у него практически уже ничего не было.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Мириам его разорила?

— Вы попали в точку. Именно разорила. Но не в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Она разорила его вот тут.

Виаль поднес к виску палец на манер пистолетного ствола.

— Под конец Хеллер малость чокнулся.

— Почему? — спросил я.

— Вы же видели Мириам, так?.. Дорогой, все мы, колонисты, не пуритане, уж поверьте мне. Но Мириам сумела нас удивить... если хотите, шокировать. Ну, положим, не всех, но некоторых из нас.

— Своим поведением?

— Я бы сказал: своим образом жизни, — уточнил он. — Разумеется, у нее бывали и приключения. И такие, что плохо кончались — с точки зрения общепринятой морали... Люди ссорились, расходились. Но это все пустяки. Мириам не следовало преступать границу.

— Какую границу?

Виаль, прищурившись, разглядывал свой бокал.

— Не знаю, поймете ли вы. Сегодня пишут столько ерунды о неграх и белых!.. Скажем для простоты, что негры приближаются к нам, используют наш образ мыслей... Мириам же решила проделать обратный путь. Есть белые, которые совершили это, бедолаги... Но чтобы такая женщина, как она, со всеми ее способностями, стремилась... Это заставляет задуматься.

— Почему ей пришлось уехать?

— Ввиду смерти ее мужа. Вернее, ввиду обстоятельств его смерти. Да, Хеллер погиб в результате несчастного случая. Он упал в заброшенный карьер. Странно, не так ли?.. Он никогда не ходил этой дорогой, и тем не менее в тот вечер...

— Он покончил с собой?

— Для меня-то сомнений никаких. Но для других...

Своими многозначительными замечаниями Виаль начинал меня бесить.

— Что же подумали остальные?

— Если б они сами знали! Факты таковы: до восьми вечера Хеллер играл в клубе. Он выиграл. Выглядел более оживленным, чем обычно. Совершенно не походил на человека, задумавшего самоубийство... С другой стороны, ни для кого не было секретом, что Хеллеров разделяли глубокие разногласия.

— И Мириам заподозрили?

— Опять-таки не в том смысле, в каком вы подразумеваете. В час, когда ее муж упал в карьер, Мириам находилась у себя дома. Но ее все-таки заподозрили, потому что за несколько недель до этого Мириам нарисовала тот самый карьер.

— Не вижу связи.

— Вы — да. Я тоже. Но там еще царит средневековье. С техническим прогрессом, но все же средневековье. Многие белые опасаются негров — именно потому, что чувствуют их могущество...

— Идиотизм какой-то.

— И да, и нет. Нужно пожить в Африке самому.

— Но вы-то?..

— О, я остаюсь наблюдателем. Меня интересуют не суеверия, а люди. Мириам — поразительная личность.

— Вы... хорошо ее знаете?

Виаль взглянул на меня поверх бокала, и я поспешил выпить.

— Да, достаточно хорошо. Я был другом их обоих. Это я посоветовал Мириам уехать. Не поймите меня превратно. Я решил поставить эксперимент. Я же уговорил Ронгу сопровождать ее. Поначалу Ронга отказывалась. Она была очень привязана к Хеллеру.

— Она считала, что хозяйка виновата?

— Наверняка. Но я затрудняюсь сказать вам, в каком смысле она считала ее виноватой — в магическом или в моральном.

— И это не помешало ей...

— Ронга знает, что она нужна Мириам. И потом, Мириам из тех женщин, которым прощают все. Да вы сами в этом убедитесь.

— Сомневаюсь.

— Напрасно. Вот, держите.

Виаль достал из бумажника карточку и протянул ее мне.

— Не откажите в любезности изредка черкнуть мне несколько строк. Полечите Ньетэ и понаблюдайте, как идут дела. Я прошу вас об этом как коллегу... Не забудьте, я ставлю эксперимент... Да не бойтесь, я вам все объясню... А пока я здесь, выпишу вам чек.

Я наотрез отказался. Он принялся настаивать. Я поднялся.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо.

Он довольно тепло пожал мне руку и вышел вместе со мной.

— Я улетаю в следующий вторник. Рад был с вами познакомиться, Рошель.

На этом мы расстались. В Бовуар я вернулся донельзя взбудораженный, во мне теснилось множество вопросов, которые я позабыл задать Виалю. За столом я не проронил ни слова.

— Ты не заболел? — обеспокоенно спросила Элиана.

— Да нет же. Откуда ты взяла?

Два дня спустя Мириам стала моей любовницей.