Франсуа РОШЕЛЬ, ветеринар.

Владение Сен-Илер

через Бовуар-сюр-мер (Вандея)

Мэтру Морису ГАРСОНУ,

Члену Французской академии,

адвокату Парижского суда

Всё началось 3 марта этого года. Во всяком случае, так мне кажется. Мне трудно определить, что существенно для этой истории, а что нет. И что именно послужило толчком к развитию событий — визит Виаля? В некотором смысле — да. Но, если отмести случайность, драма началась за два года до этого. Тоже в марте!.. Как раз в марте мы с Элианой переехали сюда из Эпиналя.

Впрочем, я не собираюсь рассказывать вам свою жизнь. Я намерен лишь как можно подробнее изложить события последних трех месяцев, ничего не выпуская и не выстраивая — словом, в точности так, как мне довелось их пережить. Я не знаю, виновен я или нет. Вывод сделаете вы сами, когда прочтете мой отчет — а я постараюсь написать именно отчет. Я отнюдь не претендую на то, что искусно владею пером. Но моя профессия приучила меня наблюдать, размышлять и чувствовать. Под этим я подразумеваю, что чувствительнее других отношусь ко всякого рода знакам. Я подхожу к животному впервые, но уже знаю, как завоевать его доверие, как с ним заговорить, как погладить его и успокоить. Под взмокшей от пота шерстью мои пальцы первым делом угадывают страх. Поверьте мне: животных преследует страх смерти. Я всегда понимал, что таит в себе эта глухая тревога, которая завладевает больным животным. О страхе я знаю все. Так что моим свидетельствам можно верить.

Однако, когда 3 марта у нашей калитки позвонили, во мне не шевельнулось никакого предчувствия. Темнело. Я смертельно устал, промотавшись весь день по болотам, от одной фермы к другой. Вернувшись, я принял душ и сидел теперь в халате за письменным столом, составляя список препаратов, которые мне нужно было срочно заказать в фармацевтической лаборатории Нанта. Залаял Том. Без особой радости я поднялся из-за стола. Наверное, очередной несчастный случай. Возможно, мне придется добивать искалеченную лошадь. Я спустился, заглянул в кухню и предупредил Элиану.

— Я скоро. Если не срочно, поеду завтра.

— Опять будешь есть остывший ужин, — отозвалась Элиана.

Что означало: «Опять мне ужинать одной!»

Но пренебречь своими обязанностями я не имел права. Мой предшественник растерял за несколько месяцев всю свою клиентуру только потому, что не понял простой истины: здесь, на болотах, сначала животные, а потом люди. Я шел по аллее. За оградой виднелась чья-то высокая фигура и темная масса автомобиля непривычных размеров — явно американского. Во мне проснулось любопытство; я ускорил шаг и открыл калитку.

— Господин Рошель?

— Да.

— Доктор Виаль.

Я пригласил его войти. После некоторого колебания он согласился:

— Ну хорошо, на одну минутку.

Шагая с ним рядом, я строил догадки: явно парижанин, приехал на выходные в Сен-Жиль или Сабль. Вероятно, проверить свою виллу перед пасхальными каникулами... Лет около пятидесяти... Богат... Дети уже устроены... У супруги — собака, которую она перекормила сладостями». Пекинес или бассет... Я провел его в свой врачебный кабинет. Оглядевшись, он положил на смотровой стол шляпу и перчатки, отказался от стула, который я ему пододвинул, и протянул мне свой портсигар. Дорогой твидовый костюм с оттопыривающимся нагрудным кармашком пиджака придавал ему сходство с актером. У него были выпуклые ярко-голубые холодные глаза, гладкое ухоженное лицо, мясистые уши. Он меня несколько подавлял.

— Вас не затруднило бы наведаться в Нуармутье? — спросил он.

— Нет. Правда, я редко там бываю, из-за Гуа... Столько теряешь времени, когда тебя отрезает прилив... Но если это необходимо...

Неподвижный, он наблюдал за мной, почти не слушая.

— Вам приходилось лечить хищников?

— Хищников?.. Черт побери!.. Я лечил быков.

— Да нет, — в его голосе сквозили нетерпеливые нотки. — Это совсем другое дело... Речь идет о гепарде.

Только тогда я ощутил беспокойство. Экзотическое слово почему-то неприятно резануло слух. Я пожал плечами.

— Может быть, объясните?

— Разумеется.

Отодвинув шляпу с перчатками, он присел на край стола.

— Если в двух словах, то извольте: я хирург, практикую в Браззавиле. Несколько последних месяцев я провел во Франции, а перед отъездом решил навестить в Нуармутье свою хорошую знакомую, госпожу Хеллер...

Он огляделся в поисках пепельницы — возможно, собирался с мыслями. У меня возникло ощущение, что говорит он с неохотой. Между тем он продолжал:

— Оригинальная женщина... Родилась в колонии... Надеюсь, это слово вас не шокирует?.. Там выросла, вышла замуж. Настоящая африканка. И только после смерти мужа в прошлом году переехала во Францию.

— В Нуармутье?

Виаль улыбнулся.

— Вы точно поставили акцент. Вообще-то ей больше подошел бы Париж, она такая утонченная, образованная. Замечательно рисует. Но у нее не было средств. Только вот эта старая лачуга, унаследованная от мужа. Пришлось довольствоваться этим.

— И все-таки: после Браззавиля — Нуармутье!

— У нее не было выбора, — отрезал Виаль. — К тому же она отнюдь не несчастна. Уголок очаровательный, сами увидите... Домик стоит посреди соснового бора.

— Лес Шез.

— Да, кажется, так. Из мастерской Мириам видит море, побережье.

Это «Мириам» прозвучало совершенно естественно. Похоже, он привык называть ее по имени. Впрочем, это ни о чем не говорило.

— Ну а гепард? — напомнил я.

— Так вот, гепард болеет. Этого зверя подарил ей я, когда она уезжала. Хотелось, чтобы что-то живое связывало ее с Африкой. Возможно, я поступил неправильно. Теперь Ньетэ больна. Не знаю, что с ней. Это самка, а самки уязвимее, чувствительнее самцов. Мне кажется, она никак не акклиматизируется. Госпожа Хеллер не знает, как ее лечить. Во всяком случае, таково мое впечатление. Хорошо бы вы съездили туда, взглянули... Понимаете, для меня это животное значит несколько больше, чем просто гепард.

Да, я начинал понимать. Виаль поднялся.

— Так вы съездите?

— Завтра с утра.

— Спасибо.

Он сказал это с явным облегчением, даже постарался придать голосу сердечность.

— Меня вы можете найти в Сабль-д'Олонн, в гостинице «Рамблэ». Я уезжаю через десять дней. Доложите мне... — Он тотчас спохватился. — Дайте мне знать, удалось ли что-нибудь сделать... Разумеется, все расходы — за мой счет.

Вновь обретя самоуверенность солидного человека, хозяина, он направился к двери.

— Я взвалил на вас не самую простую работенку. Но Ньетэ — воплощенная кротость. Уверен, у вас не будет никаких затруднений.

Он попытался найти какие-то более теплые слова, но так и не смог. Пожал мне руку.

— До встречи... Гостиница «Рамблэ».

Автомобиль бесшумно тронулся с места, и я запер калитку. Гепард!.. Должно быть, что-то вроде ягуара. Нет, я, конечно, не боялся, но уже почти сожалел о том, что согласился.

— Можешь накрывать, — крикнул я Элиане, поднимаясь к себе в кабинет.

Там я полистал несколько книжек и вскоре наткнулся на коротенькую статью:

«Гепард: хищник семейства кошачьих. Распространены также названия: гончий леопард и гривистый леопард. Обитает в Южной Азии и в Африке. Похож на огромную кошку, но дрессировке поддается не хуже собаки. Рыжеватая шкура покрыта округлыми черными пятнами. Длина туловища около метра. Обладает силой, гибкостью и мощными челюстями кошки, но когти у него далеко не так остры, а характер лишен свирепости; шерсть у него завивается, как у собаки».

Я поднял голову: в глубине ночи горели огни острова. Решительно, Виаль мне не понравился. Я посмотрел время отлива: четверть седьмого. Утро насмарку. За стол с Элианой я усаживался в скверном настроении. Впрочем, ее любопытства я не опасался. Элиана никогда меня не расспрашивала.

Выше я написал, что не собираюсь рассказывать нашу жизнь. Но некоторые подробности уточнить все же придется. Иначе вы мне просто не поверите. Я чувствую, важна каждая подробность. К примеру, мне следовало бы описать наш дом. От Бовуара начинается дорога на Гуа. Она вьется меж солончаков, описывая замысловатые петли, — ни дать ни взять горное шоссе, но на плоской как блин равнине. Там и сям, разбросанные как попало, стоят фермы, выбеленные известкой дома, сараи и риги, двери которых украшены большим белым крестом. В Бретани распятия ставят на перекрестках, здесь же кресты рисуют на дверях. Почему я не обосновался в Бовуаре, довольно крупном городке? Думаю, оттого, что меня покорила неизбывная печаль здешних мест. Для того чтобы убедить Элиану, доводов у меня хватило с избытком. Усадьба Сен-Илер продавалась буквально за гроши. Располагалась она удачно, чуть в стороне от дороги; имелись дополнительные постройки — позднее я смогу оборудовать в них псарню. Я возделаю сад, зацементирую колодец, перебелю фасад... Элиана слушала меня с еле заметной снисходительной улыбкой женщины, которая знает цену словам.

— Ну раз ты так хочешь!.. — сказала она.

Да, я хотел этот дом — просторный, светлый, удобный. Сзади есть еще выход, благодаря которому можно входить и выходить, никого не беспокоя и не нанося грязи. Одно крыло дома в моем полном распоряжении, а из окон моего кабинета на втором этаже с одной стороны открывается вид на море, с другой — на бескрайний луг. Желтое с прозеленью море, зеленая с прожелтью земля. Подобно матросу в сорочьем гнезде, я вознесен над этими просторами, от которых исходит нечто пьянящее, берущее за душу. Элиана не поняла бы меня, если бы я попытался описать свои чувства. Я и сам в них толком не разобрался. Больше всего мне полюбилась, как мне кажется, какая-то незавершенность здешнего края, когда он медленно освобождается от вод. Словно на твоих глазах происходит сотворение мира. Иногда поутру, когда я под пришедшим с запада моросящим дождем пересекал поля, когда различал в тумане на краю откоса лошадей, которые замерли в неподвижности, вытянув шеи к совсем близкому морю, я ощущал себя первобытным человеком. Животные подходили ко мне по высокой траве. Я приветствовал их, даже говорил им что-то, проезжая мимо. Земля, дождик, животные, я сам — все это было единым целым, одной и той же первичной глиной, из которой жизнь в мечтательной задумчивости лепила формы. Обмолвись я об этом Элиане, она бы просто мило посмеялась надо мной. О нет, она не глупа. Но это дочь нашего востока; я знал, что она чувствует себя оторванной от корней. Да и само мое ремесло ей не слишком по душе. Послушайся я ее, жил бы в Страсбурге и задорого лечил бы кошек и собак. Был бы этаким неудавшимся врачом. Нет. Меня это не устраивало. Вот почему, прочитав однажды в профсоюзной газете, что в Бовуаре требуется ветеринар, я решился сразу. Дом я тоже приобрел с ходу, не раздумывая. Элиане оставалось принять все как должное. Зарабатывал я весьма прилично, так что затеял целую программу переоборудования жилища: отопление на мазуте, современная кухня, телевизор». Элиана почти могла считать, что живет в Страсбурге. Почти... На самом деле она чувствовала себя словно в изгнании. И сколько я ни советовал ей куда-нибудь ходить, все было напрасно.

— Куда? — всякий раз спрашивала она.

— Куда-нибудь, чтобы не скучать.

— Я не скучаю.

Она выращивала цветы, шила, вышивала, иногда ради моего удовольствия заставляла себя прокатиться на велосипеде. Поскольку телефона у нас еще не установили — в ответ на мои просьбы протянуть линию вот уже несколько месяцев я получал только обещания, — я сам привозил из Бовуара продукты: мясо, бакалейные товары, овощи. Когда Элиана уставала, помогать ей по хозяйству приходила старуха, жившая напротив нас в полуразвалившейся хибарке. Ей было семьдесят лет, и все звали ее матушка Капитан. Может, это и настоящая ее фамилия. Друзей у нас не было. Я так редко бывал дома! Перезнакомился-то я, разумеется, со всеми. Завязывал беседу с любым здешним жителем. В моей профессии без этого нельзя. Но сблизиться ни с кем не сблизился. И это мне тоже нелегко объяснить. Я не из тех, кого называют замкнутым человеком. Напротив, я скорее общителен. Но разговоры, даже самые что ни на есть дружеские, очень быстро меня утомляют. Они скользят по поверхности вещей. Здесь сама природа час за часом, месяц за месяцем учит всему, что надлежит знать. Ветер и свет, земля и небо ведут меж собой нескончаемый диалог. Как говорит матушка Капитан: «Я не одна, со мной дождик». Я той же породы, что и она. Я слушаю, как проходит жизнь. Именно поэтому на лице у меня постоянно тень озабоченности, что так часто вводит людей в заблуждение.

— Что-то не заладилось сегодня, господин Рошель?

— Да нет, что вы, все в порядке.

За спиной у меня, я знаю, переговаривались: «Больно много на себя взвалил... Не сдюжит... И так-то здоровье не ахти!..» Я знал об этом и знал, что они ошибаются. Во всяком случае, я считал, что они ошибаются. А теперь засомневался. Не лучше ли и в самом деле быть как они, руководствоваться всегда здравым смыслом и не проникать за фасад видимого!

Но вернусь к Элиане. По нашему обоюдному молчаливому соглашению, мы никогда не говорили о моей работе. Никогда ни на что не жаловалась и Элиана. Когда я, измотанный, возвращался домой, то тут же переодевался и приходил в то крыло дома, где она меня ждала. Я целовал ее. Она легонько касалась пальцами моей щеки в знак того, что она со мной, что она по-прежнему моя союзница, и уводила меня в столовую. Стол всегда был накрыт как на праздник, кушанья — отменны. Правда, рыбы почти никогда не бывало — Элиана не умела ее готовить. Зато я воздавал должное мясным блюдам, приправленным дюжиной различных соусов по рецептам ее родных мест. После сытного ужина я подремывал, она смотрела телевизор.

Я охотно говорил бы с ней, но точно так же, как она не знала, куда ей пойти, я не знал, что ей сказать. Мне было просто приятно, что она рядом, и она чувствовала, что мне хорошо, и это порождало безмятежную, трогательную, иногда меланхолическую тишину. Вероятно, счастье тоже должно быть с налетом какого-то сожаления. Как видите, я пытаюсь передать свои ощущения. Теперь, когда все кончено, эти подробности приобретают особое значение и раздирают мне сердце. Вот мы с Элианой отправляемся спать. Спальня обставлена с большим вкусом. Обставлял ее приглашенный из Нанта оформитель. Поначалу она казалась мне чересчур уж красивенькой, как на рекламном проспекте. Но мало-помалу мы приспособились к ней, как к новой одежде. Пока Элиана причесывалась на ночь, я ставил будильник. Иногда рука у меня замирала: мне тридцать лет, а я живу как старик. Да нет, скорее как солдат. Я подчинялся дисциплине, а не благоприобретенным привычкам. А Элиана?.. Но к чему мучить ее глупыми вопросами? Я тушил свет. Ставни я никогда не закрывал, разве что во время грозы, когда над лугами летали брызги с моря. Мне нравилось, лежа в постели, видеть звезды и луч маяка, такой стремительный, что он казался воображаемым. А потом?» Раз уж я решил рассказать все, то должен затронуть и этот важнейший вопрос. Любовь — я имею в виду любовь плотскую — не занимала большого места в нашем существовании. Она была просто обрядом, хотя и приятным. Как и во всем остальном, Элиана и тут прилагала старание. Она считала, что удовольствие — неотъемлемая часть комфорта, и отдавалась мне пунктуально, но без огня. После ласк мы обменивались благонамеренным поцелуем и быстро засыпали. Так, похожие друг на друга, проходили наши дни и наши ночи. Я много работал; мой сейф наполнялся купюрами, которые я ежемесячно отвозил в банк. Деньгам я не придавал особого значения. Не было у меня и никаких честолюбивых устремлений. Я жил только своей работой. Тут необходимо сделать уточнение. Я не ученый, Боже упаси. Занятия частенько нагоняли на меня скуку. Но у меня на удивление «легкая рука». Мне трудно объяснить вам, что это значит. Вы, конечно же, слышали о лозоискателях. У них чутье на воду; они чувствуют ее нервными окончаниями; источник притягивает их, как магнитный полюс — стрелку компаса. У меня же прикосновение целителя. Руки инстинктивно отыскивают больной орган, и животное тотчас покоряется. Между ним и мною происходит некий обмен — лучшего слова я не подберу. Разумеется, все это не очень ясно, но истина не всегда ясна; как вы увидите впоследствии, она даже может выглядеть невероятной. Бесспорно одно: подле животного я обретаю свою подлинную природу. Я выныриваю из того тумана, в котором обычно витают мои мысли. Я сосредоточиваюсь, становлюсь предельно внимательным. Я обращаюсь в собаку, лошадь или быка. Их плоть я ощущаю в своей. Я разгадываю их сквозь себя и подлечиваю себя сквозь них. Мне кажется, нечто подобное должны испытывать музыканты (конечно, настоящие), и это потрясающее чувство. В нем заключена такая радость, которой никогда не насытишься. Людей мне понимать нелегко — их окутывает плотное облако слов и побуждений. Животные же суть лишь любовь и страдание. Я — общинный пастух, образованное животное, возвращающее жизнь другим животным.

Возможно, подобные выражения режут слух, но я наверняка употребляю их в последний раз. На болота я больше никогда не вернусь. Эту долгую скобку я открыл лишь для того, чтобы вы лучше представили себе, какие чувства овладели мною после визита Виаля. Гепард! Признаюсь, я растерялся. Я боялся, что не справлюсь. А если я не справлюсь — конец моей уверенности, той веры в себя, что вливает в моих животных жизненную энергию, благодаря которой лекарства затем производят требуемый эффект. Слово «гепард» порождало во мне неприятные отзвуки. Было в нем нечто скрытное, ядовитое. Я быстро поужинал и, перед тем как лечь спать, пометил в перекидном блокноте: М.Х. Я мог бы написать и полностью: Мириам Хеллер. Почему инициалы? Предчувствие? Не знаю. Помню только, что проворчал вслух: «Он мог бы дать адрес и поточнее!» Потом я подошел к окну — посмотреть на небо. Погода стояла хорошая. В моем распоряжении будет добрых три часа — чтобы съездить туда и обратно ничем не рискуя, этого времени более чем достаточно. Я еще раз приношу извинения за необходимые пояснения. Но иначе тот, кто никогда не видел Гуа, не поймет, в чем дело. А я сомневаюсь, что вы заглядывали когда-нибудь в этот уголок Вандеи, негостеприимный зимой и безрадостный летом. Остров Нуармутье соединяет с материком дорога протяженностью четыре километра, не похожая ни на какую другую. Она петляет среди песков, как тропинка; местами это шоссе, а местами плохой, вечно мокрый проселок. Ее-то, эту дорогу, и называют Гуа. Через определенные интервалы по ее обочине высятся шесты, которые обозначают трассу, когда она затоплена. Дело в том, что движение по ней возможно только в течение трех с небольшим часов в сутки, во время отлива. Но если юго-западный ветер гонит волну в Горло Фроментины, нужно быть начеку: вода прибывает очень быстро, и, поскольку ехать можно не быстрее пешего шага, неосторожный водитель рискует оказаться застигнутым приливом. Тогда ему остается только один выход: бросить машину и бежать к ближайшему из убежищ. Их три. Каждое представляет собой мачту с клетью наподобие платформы, опоясанной поручнем, высотою более шести метров; они установлены как виселицы, на конических основаниях. В прилив над Гуа свыше трех метров воды. А в чем я не признался Виалю, так это в том, что Гуа внушает мне страх.

Конечно, мне доводилось ездить по этой дороге — на острове живут несколько моих клиентов, — но всякий раз мне приходилось себя заставлять. И недаром: несмотря на установленные в обоих концах дороги щиты с указанием времени отлива, происшествия случались нередко.

В шесть утра я на своем «Рено-2СВ» двинулся в путь. Кроме сумки я прихватил чемоданчик с целым набором лекарств. Гуа в это время года пустынен. Нуармутье виднелся лишь фиолетовой черточкой на горизонте. За полосой ила по полетам чаек угадывалось море. Я еще и сейчас слышу доносившееся издали, откуда-то от острова Пилье, басовитое мычание парохода, отыскивавшего вход в устье Луары. Утро было какое-то не совсем обычное. Я ощущал неясное беспокойство. Вместе с тем я был уверен в себе, и настроение было скорее приподнятое — благодаря свежему воздуху и этому торжественному пространству, в центре которого я продвигался как бы ощупью среди рытвин. Фонари спасательных мачт тускнели в свете нарождающегося дня. Я тщательно избегал колдобин, чтобы двигатель не забрызгивало соленой морской водой: для меня механика — это тоже живое существо, которое я старательно лечу. Иногда отважный автомобильчик находил подходящий участок, и тогда я давал ему волю. Пропуская автобус в Нант, который тащил за собой свой мотающийся из стороны в сторону прицеп, я прижался к обочине. Водитель, Мильсан, помахал мне рукой. Потом дорога пошла в гору, и я въехал на остров. От леса Годен до Нуармутье нет и пятнадцати километров. Я преодолел их не спеша. В Ла-Гериньере все еще спали, и я вдруг понял, что заявлюсь к Мириам слишком рано. Поэтому в Нуармутье я остановился в порту и выпил чашку кофе в бистро, где о чем-то вполголоса, сдвинувшись в тесный круг, спорили рыбаки. «Раз гепард похож на большую кошку, — размышлял я, — ему должно подойти то, что подходит кошке.» Мало ли что он родился в Африке...» Но тут я вспомнил лекции нашего преподавателя биологии. Он утверждал, что местность оказывает на животных — как, впрочем, и на людей — огромное влияние. «Никогда не забывайте, господа, — заключал он. — Среда обитания — в этом все!»

Посмотрев на часы, я вышел. Я снова был озабочен, обеспокоен. Я торопился уехать. Лес Шез — это все, что осталось от обширного соснового бора, который некогда, должно быть, покрывал всю северную часть острова. Самые лучшие виллы возводились именно в этом лесу, на берегу бухты Бурнеф, укрытой от гуляющих по морскому простору ветров. Но там несколько десятков владений. Возможно, не так-то просто будет отыскать принадлежащее Мириам Хеллер. Я вошел в бакалейную лавку. Госпожа Хеллер? Недоумевающий взгляд. Нет, здесь об этой даме никогда не слышали. В булочной — тот же результат.

— Говорите, она рисует?.. А как она выглядит?

— Не знаю. Я ее никогда не видел.

Тут мне пришла в голову мысль обратиться к мяснику.

— А-а\ Дамочка с пантерой! — воскликнул он. — Вилла Мод... Но постойте-ка, вы ведь ветеринар из Бовуара?

— Да.

— Ну как же, как же... Мы с вами встречались как-то раз у Мазо.

— Совершенно верно.

Я ждал продолжения, зная, что он будет словоохотливей Виаля.

— Выгодная практика, — сказал он. — Она не скупится. Да она и должна быть состоятельной, потому что такой зверь сжирает чертову прорву...

— Это гепард, — поправил я. — Не пантера.

— Для меня все едино. Я бы пристрелил что того, что другого. Или сдал бы в зверинец... Но держать такое у себя дома!.. Она с приветом, эта дамочка.

И, видя, что я улыбаюсь, он притянул меня к себе за отворот куртки и понизил голос, хотя в лавке никого больше не было.

— Я вам точно говорю, она с приветом, — зашептал он. — Днем она вообще не показывается на глаза. Выходит только по ночам — это, по-вашему, нормально?

— Творческий человек, что же вы хотите. Она рисует.

— Рисует! Она рисует! Да разве это причина?.. Подумайте только, она расплачивается со мной чеком, вместо того чтобы прийти как все... Кого она из себя строит, а? Мы тут все же не дикари... Но погодите, я не сказал самого главного...

В магазин вошла пожилая покупательница. Мясник отпустил меня.

— Зайдите попозже. Сходим пропустим по стаканчику.

— Но где же вилла Мод?

— Ах да. Доедете до таможни и свернете влево на большую аллею. Последний дом.

Уходя от него, я уже начал представлять себе Мириам. Я впервые вызывал в воображении ее фигуру, лицо. Она наверняка молода, несколько эксцентрична, подобно тем молодым путешественницам, что летом проносятся через Бовуар. Она заранее вызывала у меня неприязнь. Вдобавок я не сомневался, что она побывала у Виаля в любовницах. Но, в конце концов, мне-то какое до этого дело?

Виллу Мод я нашел легко. Двухэтажный дом в стиле 900-х годов с резными деревянными украшениями. Краска выглядела полинявшей. Все ставни были закрыты. Я толкнул калитку и вошел в сад. Скорее даже не сад, а участок каменистых ланд, на котором росли несколько великолепных сосен. К двери вело крыльцо с тремя ступеньками. Звонка не было видно. Я негромко постучал. Ни звука. Должно быть, Мириам и ее гепард еще спят. Я обошел виллу и увидел сквозь сосны море. С этой стороны вдоль всего фасада шел широкий балкон. На нем рядом со столиком стоял шезлонг.

Ветер тихонько шевелил страницами оставленной на столике книги. Я вернулся на крыльцо и позвал:

— Есть тут кто-нибудь?

Я уже собрался уходить, но тут дверь распахнулась, и в проеме показалась негритянка.