Вам, конечно, знакома горячность слабых. Наедине с собой, в воображении, они цари. Сметают любое сопротивление. А потом сталкиваются с действительностью. Дома ко мне вернулась подавленность. Я прекрасно знал, что бессилен справиться с Мириам. Я не мог ее даже забыть. Однако в своем решении я был тверд: меня освободила смерть Ньетэ. Теперь я свободен от Гуа, от тайных поездок и возвращений, наполненных страхом. Я снова вернулся к своим привычкам, к размеренному существованию. В глубинах своей грусти я черпал свойственное мне прежде спокойствие. Никогда еще равнина не выглядела столь дружественной. Три-четыре следующих дня я чувствовал себя подобно выздоравливающему, который еще не рискует действовать, но чувствует, что силы понемногу возвращаются к нему. Май месяц овеял поэзией наши пастбища и болота. И меня снова радовали поездки с фермы на ферму по равнинам, похожим на английский газон. Африка! Мадагаскар! Красивые слова. Слова, и ничего больше. Здесь я хозяин, несмотря на заляпанную грязью старую колымагу, несмотря на сапоги и куртку. Это мои владения. Как это объяснить? Этот край — мое тело, а я биение его сердца. И если я люблю Элиану, то потому, что она, сама о том не подозревая, сродни здешним крестьянкам: так простодушна и инстинктивно благоразумна. И если по другую сторону Гуа, любя и ненавидя Мириам, я становлюсь человеком боязливым и малодушным, то только потому, что обрывается моя связь с землей. Теперь я отчетливее понимал, на что во мне самом посягала Мириам, посягая на Элиану, — на источник моей жизненной силы и равновесия. Отъезд для меня физически невозможен. И вполне возможно, что Мириам, оставаясь здесь, чувствует, что гибнет. Как бы поделикатнее растолковать ей, что мы угодили в замкнутый круг? В нашей любви мы не можем не губить друг друга, один из нас неизбежно становится жертвой. Так почему бы нам не расстаться друзьями? К чему горечь, стремление отомстить? Я твердил себе все это, успокаивая себя и пытаясь успокоить ее, успокоить и разоружить, словно мое стремление к покою было способно оградить мой дом невидимой и непробиваемой стеной. Но я прекрасно знал, что сентиментальничаю, и не больше: все мои магические укрепления ничуть не помешают боевым действиям Мириам. Несмотря на мой страх, о стенах и укреплениях я говорил не всерьез. И вот какой тут был еще нюанс, о котором я пока не говорил: я был глубоко убежден, что Мириам способна причинить зло Элиане, но вместе с тем мне казалось, что эта убежденность исходит не от лучшего меня, а от худшего, от подростка-неудачника, которого подчинила себе Мириам и который в восхищении от всего, что бы она ни делала. Я дрожал от страха, но не в силах был оторвать любопытный взгляд. Так что все мои предосторожности я принимал не без доли скептицизма.

Матушке Капитан я сказал, что посетительница в голубом плаще еще может вернуться — не обязательно, но вполне возможно.

— И что мне тогда делать?

— Просто немедленно сообщить мне.

Я заделал люк, заделал колодец, но без спешки, словно на меня напала охота что-то смастерить. Я делал все, чтобы потом себя не упрекать, но вместе с тем про себя я посмеивался. Придется-таки ей поломать голову, прежде чем обрушить на нас новое несчастье. Вечером я выпустил Тома — дескать, уже наступило тепло и нечего ему торчать в кухне. Я запер все двери, всячески стараясь думать о чем-нибудь постороннем. Я постоянно симулировал веселье, что стало удивлять Элиану, и она не раз спрашивала меня:

— Неужели дела пошли так хорошо?

С давних пор Элиана вбила себе в голову, что единственная моя цель в жизни — зарабатывание больших денег. Мириам я мог бы сказать, что со мной. С Элианой это было бесполезно. Мои объяснения наскучили ей и даже подспудно шокировали. Так что вместо ответа я ограничивался беззаботным взмахом руки. При этом я старался ей угождать: возвращался к положенному часу, подробно расспрашивал ее. Что она делала? Кто приходил? Не устала ли она? В конце концов уже она пожимала плечами.

— Нашел чем интересоваться. Да все идет себе как обычно.

Но как-то вечером я нашел ее лежащей в постели — осунувшееся лицо, помутневшие блестящие глаза... Ко мне вмиг вернулись все мои опасения. Я проверил пульс: температура явно повышенная.

— Пустяки, — сказала она. — Похоже, я не справилась с кроликом, соус тяжеловат. А как у тебя?

— Нормально. Ты что-нибудь приняла?

— Таблетку уроформина.

— Давай позовем Малле.

— И не думай даже! Скоро все пройдет.

Я помылся, переоделся, продолжая думать о недомогании Элианы. Похоже, и впрямь приступ гастрита. Довольно часто излишне обильная кухня Элианы оборачивалась у меня несварением. Естественно, то же самое может постигнуть и ее. Но спокойнее мне не стало. Я зашел к ней.

— Какая сейчас температура?

— Тридцать восемь и две.

Ничего страшного. Спустившись вниз, я поужинал вместе с Томом и вымыл посуду. Потом поставил варить овощной суп. И лег в постель. Элиане, похоже, стало получше, но она крепко спала — приняла снотворное. Спала она и утром, когда я уходил. Работал я кое-как. Мне не терпелось вернуться домой. На обратном пути я гнал машину вовсю. Моя старушка была на последнем издыхании и нуждалась в первую очередь в ремонте, а совсем не в морских купаниях в Гуа.

Элиана встала с постели, но ходила еще в халате.

— Дела пока не блестящие, — сказала она.

Однако сочла своим долгом со мной позавтракать. Отведала она только чуть-чуть овощного супа и очень меня за него похвалила. А я тем временем расправился с ее вкуснейшим кроликом.

— Лежи, — сказал я, — мы управимся вдвоем с матушкой Капитан.

Проводив Элиану в спальню, я на секунду заглянул к соседке, всегда готовой нам помочь. Нет, посетительницы в синем она больше не видела. И никто больше не звонил у нашей ограды. Дорогой я сорвал в саду несколько цветков. Но в кухне я вдруг услышал стон Элианы. Я бросил цветы на столе и взлетел наверх по лестнице. Элиану рвало в туалете.

— Элиана! Что с тобой, Элиана?

Я едва успел подхватить ее и отнести на кровать. Она была на грани обморока. Обильный пот струился у нее по вискам, и ее мучила непрекращающаяся икота.

— Я полежу, не беспокойся, занимайся своими делами...

Я кружился по комнате, натыкаясь на все углы и не зная, чем я могу ей помочь.

— Покажи, где у тебя болит.

Но она металась головой по подушке. Я потрогал ее ноги — ледяные. Тогда я сообразил поставить чайник, вымыл керамическую грелку, которая — Боже мой! — была в ходу еще так недавно, когда произошло несчастье с колодцем. Неужели это следующая попытка Мириам?.. На меня вдруг накатил такой страх, что я вынужден был присесть: ноги меня не держали. Я сидел чуть дыша, едва ли здоровее Элианы, и только вода, полившись через край, вывела меня из этого полубессознательного состояния. Интуиция мне подсказывала: это Мириам!.. Я был в этом уверен. Несварение — лишь видимость, ложный симптом, который может обмануть врача, но только не меня. Ведь я уже так много разгадал. Тем не менее я позвонил Малле, и он тут же приехал. Элиана дремала, явно обессилев. За какой-то час она похудела. Глаза у нее стали как-то больше и запали, и казалось, что она видит в пространстве то, чего не вижу я. Я рассказал Малле, что произошло. Он придвинул к кровати стул.

— Сейчас посмотрим.

И принялся осматривать Элиану. Когда он начал мять ей живот, она резко дернулась. Он пытался определить очаг боли, но Элиана стонала от малейшего прикосновения. Однако Малле не оставил своих попыток, прислушиваясь к характеру стонов и сравнивая их, потом, прикрыв глаза, задумался, чтобы вынести наконец суждение. Но только недоуменно развел руками.

— Нужно обследование, — сказал он. — На мой взгляд, это может быть и аппендицит. У нее когда-нибудь были приступы?

— Никогда.

Он снова склонился к животу Элианы.

— Во всяком случае, очень похоже на приступ аппендицита.

— Вы считаете, нужно оперировать?

— Время еще есть. Сначала снимем боли, которые мешают обследованию. К вечеру я приду. Ничего не есть. Если будет большая жажда, дать попить, но умеренно.

Он достал блокнот и ручку. Я как-то сразу успокоился. В приступе аппендицита есть что-то прямодушное. Симптомы его известны. Медицина прекрасно вооружена против этой болезни. Мне бы очень хотелось, чтобы у Элианы был аппендицит. Я почти что желал его. После ухода Малле я принялся утешать Элиану: дескать, поедем в Нант, в клинику доктора Туза. Уход за ней будет королевский, и всего-то каких-то две недели.

— Можно подумать, ты рад моей болезни, — прошептала она.

— Ну что ты! Какое «рад»? Только...

Тем, что я чувствовал, я не мог с ней поделиться. Не мог объяснить, что приступ аппендицита доказывает бессилие Мириам. К тому же, чтобы убить Ньетэ, Мириам ведь пришлось прибегнуть к традиционным средствам! Значит, мои опасения беспочвенны. Ко мне возвращался утраченный вкус к жизни. Матушка Капитан пообещала сделать необходимые покупки и присмотреть за Элианой... Чашка овощного бульона в четыре часа и чуть-чуть минеральной воды. Я вернусь гораздо раньше ужина. Съем тарелку супа, пару яиц — мне вполне достаточно.

Я отсутствовал часа три, не больше, — съездил на ярмарку в Шалон, где у меня была назначена встреча с состоятельнейшими клиентами. Вернувшись, я нашел Элиану в прострации. Матушка Капитан была в истерике. Как только я ушел, у Элианы началась жуткая рвота, но она запретила звать врача, и бедная старушка ждала меня как манну небесную. Я отослал ее как можно любезнее и начал расспрашивать Элиану.

— Ну, малыш, как ты себя чувствуешь?

— Пить, очень хочу пить...

Я дал ей попить. Руки у нее были горячие и дрожали.

— Где тебе больно?

Она не ответила. Я позвонил Малле: может, Элиану нужно срочно везти в больницу. Примчавшись, он был очень удивлен скорости, с какой прогрессирует болезнь. Он снова принялся осматривать Элиану.

— Откройте рот... покажите язык...

У Элианы не было сил даже стонать. Она часто дышала, на глаза у нее наворачивались слезы. Малле приподнял ей веко.

— Куда ее рвало? — спросил он.

— Я полагаю, в раковину.

Он прошел в ванную. Раковина была вымыта. Малле задумчиво осмотрел ее, потом закрыл дверь и спросил меня шепотом:

— Что она вчера ела?

— Кролика. Я тоже, но, как видите, у меня с желудком все в порядке. Впрочем, приступ аппендицита...

Он прервал меня:

— Это не аппендицит... Послушайте, голубчик, я привык говорить откровенно... Можно было бы поклясться, что вашу жену отравили... Посмотрите на ее язык, слюну... А к вечеру — все остальные симптомы: учащенный пульс, рези в желудке, слезоточивость...

— Не может быть!

Я попытался сказать это убедительно, но из головы у меня не шел пропавший из чемоданчика флакон с мышьяком.

— Согласен, что не может быть, — подхватил Малле. — Но нужно принимать во внимание все симптомы. Голову дал бы на отсечение, что это мышьяк.

— Но-о... вы же понимаете, что...

Он вернулся к постели Элианы, понюхал губы, помял живот.

— Разумеется, стопроцентной уверенности у меня нет. Случай относительно безопасный. Но придется промыть ей желудок, другого выхода нет. И все же я думаю, что она съела какую-то гадость... Пойдемте, пусть пока отдохнет.

Я увел его к себе в кабинет, и он, запустив руку в табакерку, набил себе трубку табаком и принялся осматриваться.

— Вы уверены, что опасности нет?

— Абсолютно. Ей просто попался недоброкачественный продукт, а какой, я не знаю. Подумайте сами. При таком крепком здоровье ей понадобилась бы немалая доза. Однако как тут у вас хорошо! Загородная местность! Море! Нуармутье виден, словно мы там прогуливаемся.

Он уселся за мой стол и выписал рецепт.

— Что-то последнее время вашей жене не везет, — заметил он. — Закон серий. Надеюсь, третий удар ей не грозит.

Держите рецепт. Я прописал водный раствор магнезии и два слабеньких лекарства, чтобы поддержать сердце. Посмотрим. И конечно, она должна принимать альбумин. Потом сделаем анализ, хорошо? Завтра я навещу вас.

Видя, что я встревожен и угнетен, он положил руку мне на плечо.

— Не огорчайтесь вы так, Рошель! Такого рода неприятности случаются сплошь и рядом. Да вот в прошлом году тут у вас рядом, в Бовуаре, одна старушка отравилась порошком, которым травят улиток». Теперь бегает как молоденькая.

Я проводил его до двери, притворяясь, будто он совершенно меня успокоил, но на деле мне было все так же жутко, у меня даже руки дрожали. Я шел по аллее с мучительным, душераздирающим чувством: надо мной взяли верх. Я проиграл. Мириам слишком сильна для меня. Первым моим побуждением было вылить овощной суп. Вторым — отнести его на анализ к аптекарю. Но что, я не знаю Ландри! Он всем растреплет. И почему, собственно, я подозреваю в чем-то суп, который варил собственноручно? Элиана одна пила его? Ладно, я тоже выпью. Кастрюля стояла на плите: Матушка Капитан позабыла убрать ее в холодильник. Я понюхал суп. Опустил палец и облизал. Похоже, я глупею прямо на глазах. Как Мириам могла на него воздействовать? Я решил, что суп безвреден, но все же — это было сильнее меня — налил два половника и выпил как лекарство: залпом и закрыв глаза. Потом я обшарил все уголки в доме и гараже. Но я заранее знал, что ничего не найду: Элиана не покупала яда ни от слизняков, ни против кого другого. На самом деле я искал не для того, чтобы найти. Я искал для очистки совести. И походил на человека, который крепко закрыл кран и знает, что он крепко его закрыл, но все-таки снова отпирает дверь и идет проверять этот кран. И если я роюсь повсюду, будучи совершенно уверен, что это бесполезно, то только потому, что не могу одолеть своей паники. Как я мог поверить Мириам на слово, будто она выбросила флакон? Я должен был настоять, чтобы она мне его вернула. Но если бы она мне его и вернула, что мешало ей купить в первой же попавшейся аптеке лекарство на мышьяке? Так, а дальше? Каким образом она воздействует? Нужно ли ей что-то вещественное для передачи яда — к примеру, овощной суп? Когда в ландах крестьяне говорят, что кто-то запер молоко у коровы, нужен ли при этом реальный контакт? Дело тут скорее в привычном для меня образе мышления. Почему Мириам не может просто так отравлять Элиану? В колониях, а вполне возможно, и в Африке, существует немало деревьев, под которыми нельзя останавливаться безнаказанно — непременно умрешь.

В отчаянии я съездил в город и купил прописанные Малле лекарства. У меня не было никаких дурных симптомов. Выпитый бульон не вызывал ни горечи, ни тошноты. Я поел кое-как и занялся Элианой. Ей стало полегче, и магнезию она приняла с большим мужеством. Я помог ей умыться и вымыть руки.

— Вспомни, — попросил я, — когда ты встала утром, что ты делала?

— Какое это имеет значение? — прошептала Элиана.

— Очень большое. Ты умылась, а потом?

— Выпила чашечку кофе.

О кофе я совсем позабыл.

— Вкус был как обычно? Может, чуть более горький? Или какой-то странный?

— Да нет...

— Ну а потом?

— Снова легла в постель — у меня закружилась голова. А потом пришел ты, вот и все...

— А во второй половине дня, когда я был в Шалоне, что ты пила?

— Стакан «Виши».

Бутылка еще стояла на столе. Я осмотрел ее, понюхал, отпил глоток воды из стакана Элианы.

— Ее открыла матушка Капитан?

— Да.

Ну разумеется! Что я задаю дурацкие вопросы! Старушка взяла первую попавшуюся бутылку из шкафа. И, по всей видимости, в бутылке тоже нет ничего вредного. Я спустился в кухню. Кофейник был еще почти полный. Я заставил себя выпить полчашки холодного несладкого кофе. Думаю, что был бы счастлив — честное слово, счастлив, — если бы почувствовал резь в желудке и увидел, что стены вокруг меня поехали. Но и кофе оказался безвредным. В конце концов, и Малле мог ошибиться. Я стал подыскивать доводы, какими мог бы оспорить его диагноз. Сходил даже в кабинет и просмотрел справочник по токсикологии. Но к чему отрицать? У

Элианы налицо все симптомы отравления мышьяком. Они бесспорны.

Выбора у меня нет: я должен охранять ее день и ночь, проверяя все, что она подносит ко рту. И если у меня нет других средств, я поеду к Мириам, приму все ее условия, умолю ее, но спасу Элиану. Завтра воскресенье. В понедельник я помещу объявление в газете, что на некоторое время прекращаю практиковать. Я лежал возле уснувшей Элианы и часами пережевывал одни и те же мысли. Смягчить Мириам? Но как? Сказать, что я думаю? И даже заняться приготовлениями? Но и тут я обманываюсь. Мне все кажется, что если она будет далеко, то не сможет навредить Элиане. Но если она опасна на расстоянии пятнадцати километров, то почему станет менее опасна на расстоянии тысячи пятисот или трех тысяч? Я читал в журналах, что один знаменитый велогонщик умер в Европе от таинственной болезни, которую наслали на него негры, которых он обидел в Африке. И тут может быть то же самое. Хотя в журнале могут и приврать. Но, может, я наконец проснусь от дурного сна? Я уже больше не знал, сплю я или бодрствую. Сознание отключилось. На рассвете я пришел в себя. Наступил еще один тоскливый день. И сколько таких еще будет дней, ночей и горьких пробуждений? От всего сердца я послал проклятие Мириам. Том скреб на крыльце. Я открыл ему. Началось воскресенье.

И было оно на удивление мирным. Элиане стало лучше. Рези в желудке прекратились. Осталась только усталость и словно размягчение воли, как если бы Элиана не хотела больше выздоравливать. Напрасно я болтал с ней с тем фальшивым воодушевлением, какое всегда выказывают у постели больного, — она даже не пыталась улыбнуться. Но глаза ее неотступно следовали за мной, следя за каждым моим движением. Я чувствовал, что ей страшно. Я напугал ее своими расспросами. Своими наблюдениями я поделился с приехавшим Малле и попросил его успокоить Элиану, что он и сделал с большой деликатностью и юмором. Он пообещал, что через два дня она будет на ногах, но порекомендовал соблюдать режим на протяжении нескольких недель — пищевые отравления могут иметь не слишком приятные последствия. Элиана явно обрадовалась, узнав причину своего недомогания, и при Малле выпила чашку чая с сухариком. Чай я наливал сам и сухарик вытащил из пакета, который распечатал тут же в комнате.

— Причин тревожиться нет, — сказал мне Малле, спускаясь с лестницы. — Мне кажется, все идет наилучшим образом. У нее небольшой упадок сил. Это сразу заметно. Она, наверное, волнуется?

— Не думаю. Она человек очень уравновешенный.

— Вам об этом лучше судить.

Он не спросил меня, притрагивался ли я к отравленным продуктам, и я не заговаривал на эту тему. Мы еще немного поболтали дорогой. Малле пообещал зайти завтра в аптеку и сообщить мне о результатах анализа по телефону.

— Если анализ ничего не покажет, значит, я ошибся. Такое случается со всеми нами — думаю, и с вами тоже случалось. Тогда нужно будет сделать рентген. Это может оказаться и язвой.

Милый Малле! История с мышьяком занимала его больше, чем он хотел показать. Само название «мышьяк» звучит убийственно и настраивает на самые страшные картины. Я прекрасно все видел и совсем не возражал против предположения Малле о язве. В конце концов, ведь и я употреблял те же продукты и напитки, что и Элиана, но со мной ничего не случилось. А если последуют новые приступы, к каким выводам придет Малле? И вот тут я оценил все дьявольское хитроумие плана Мириам. Она не только мстит сопернице, она ставит в немыслимую ситуацию и меня. По всем статьям она в выигрыше. Если Элиана заболеет всерьез — а то и, не дай Бог, случится что-то похуже, — я окажусь в безвыходной ситуации. Буду конченый человек. Так что не за одну Элиану я должен сражаться! И за себя тоже.

Чем дольше я размышлял над этим, тем неизбежней мне казалась катастрофа. По сути, Элиана — только орудие. В кого целятся в первую очередь? В меня. Кого хотят подвергнуть страданию? Меня. Кого хотят скомпрометировать? Меня. Все время меня. Это ужасающий шантаж. И ни малейшего выхода. Полнейшая безнадежность. Мириам остается только продиктовать свои условия.

Я был так потрясен, что довольно долго пробыл в саду, стараясь прийти в себя и как-то укрепиться. Я решил противостоять Мириам и всеми средствами помешать таинственному отравлению Элианы. Я не знал, каким образом действует Мириам, какие силы она призывает себе на помощь, но было ясно, что со вчерашнего дня они потеряли свою действенность. Может быть, я нашел средство бороться с ними, оставаясь все время подле Элианы, проверяя ее еду и питье. Я удвою внимание. Приняв решение, я вернулся в комнату. Я сам умыл Элиану, пропылесосил комнату, затем занялся своим завтраком. Из осторожности я открыл баночку сардин и баночку бобов с мясом. Мне хотелось превратить свой дом в больничную палату, продезинфицировать стены, пол, мебель, воздух. Вы улыбаетесь, и, конечно, справедливо. Но моя ли вина, если вредоносное влияние Мириам представлялось мне в виде микробов, и избавить нас от них, как я думал, могла только чистота? Если бы я мог изобрести средство очистить самого себя от нечистого семени любви, которое теперь убивало нас обоих, я сделал бы это с радостью. Чистоту я черпал в своей стерильной студенческой юности, и мне казалось, что она послужит защитой Элианы от Мириам. Я решил вылить овощной суп, в котором могла завестись какая-нибудь гадость, и сварил для Элианы яйцо всмятку. Яйцо я выбирал крайне тщательно, вытер его и опустил в кипяток. Потом я открыл новую бутылку «Виши» и новый пакет с сухариками. С остатками я расправился сам. Элиана поела с аппетитом. Я вымыл посуду кипятком и устроился в спальне с книгой. Включил на малую громкость радио, чтобы Элиана могла, не утомляясь, слушать веселую музыку. День тянулся мирно, однообразно, меланхолично. Элиана спала. Я продремал часов до пяти. В пять — снова чай и сухарики для Элианы. Чтобы доставить ей удовольствие, я тоже выпил с ней чаю. У нее прибавилось сил, разрумянились щеки.

— Трудно тебе приходится, — прошептала она.

— Ничуть. Я люблю заботиться о тебе.

— Когда я болею...

— И когда здорова, только тогда это куда сложнее. Вот увидишь, я займусь будкой для Тома, я давно о ней думаю. Работа мне сейчас позволяет, и я буду проводить с тобой больше времени.

Она улыбнулась — одними губами, глаза остались серьезными.

— Спасибо, Франсуа. Мне очень нужно чувствовать, что ты рядом. Мне что-то нехорошо, понимаешь?

— Что за мысли, Элиана?

— Мне кажется, я не поправлюсь.

Я ласково побранил ее, поцеловал в глаза, чтобы она не плакала, и она снова уснула, а я стал заниматься ужином. Проголодался я не слишком и поэтому ел тоже, что и Элиана: лапшу с вареньем. Стемнело. Я прошелся по саду, выкурил трубку. Мириам тоже, должно быть, собирается выйти: это ее час. А может, она, напротив, улеглась в кровать и готовится погрузиться в сон, который позволяет ей пренебрегать расстояниями и быть одновременно и там, и здесь? Том, выскочив из кухни, вертелся вокруг меня. Бегал туда-сюда за жуками и не выказывал ни малейшего беспокойства. Я простился с ним и отправился в дом. И тут же услышал надсадный кашель Элианы, а потом шлепанье босых ног — она спешила в ванную, ее снова рвало.