Эркюль Пуаро обедал со своим приятелем Генри Боннингтоном в ресторане «Галант Эндевор» на Кингс-роуд в Челси.

Мистер Боннингтон был большим поклонником «Галант Эндевор». Ему нравилась расслабляющая атмосфера заведения, подаваемая еда, которая была «настоящей» и «английской», а вовсе не «какой-то неразберихой на тарелке». Ему нравилось рассказывать людям, обедавшим с ним, где имел обыкновение сидеть Огастес Джон[69], нравилось обращать их внимание на имена знаменитостей из мира изобразительного искусства в книге почетных гостей. И хотя сам мистер Боннингтон был начисто лишен художественной жилки, он умел гордиться способностями других.

Молли, благожелательная официантка, приветствовала мистера Боннингтона как старого друга. Она гордилась тем, что помнила предпочтения в еде всех своих постоянных клиентов.

– Добрый вечер, сэр, – сказала Молли, когда два джентльмена уселись за угловой столик. – Сегодня вам повезло: у нас индейка, фаршированная каштанами, – ваша любимая, не так ли? А еще у нас сегодня изумительный стилтон[70]. С чего начнете, с супа или с рыбы?

Мистер Боннингтон задумался. Он предупредил Пуаро, изучавшего меню:

– Никаких ваших французских штучек. Добрая, хорошо приготовленная английская еда.

– Друг мой, – Эркюль Пуаро взмахнул рукой, – о большем я и не мечтал. Полностью полагаюсь на ваш выбор.

– Гм-гм, – ответил мистер Боннингтон и со всей серьезность подошел к решению стоявшей перед ним задачи.

Покончив с тяжелой проблемой выбора и разобравшись с вином, он со вздохом облегчения откинулся на спинку стула и развернул салфетку. Молли заторопилась на кухню.

– Хорошая девочка, – одобрительно сказал мистер Боннингтон ей вслед. – Когда-то была настоящей красоткой – все художники ее рисовали. Да и в еде она разбирается, а это гораздо важнее. Обычно женщины относятся к еде крайне небрежно. Многие из них, когда обедают с мужчиной, к которому неравнодушны, могут вообще не заметить, что едят. Просто заказывают первое, что попадется на глаза.

– C’est terrible[71].

– Слава богу, что мужчины не такие! – самодовольно заметил мистер Боннингтон.

– И что же, мужчины никогда так не поступают? – В глазах Эркюля Пуаро промелькнул огонек.

– Ну, может быть, когда они еще слишком молоды, – уступил мистер Боннингтон. – Молодые щенки! Молодежь нынче везде одинакова – ни силы воли, ни стойкости. Я в молодежи не нуждаюсь, а она, – добавил он ради объективности, – не нуждается во мне. И возможно, она права! Но когда слышишь иногда, как разговаривают эти сосунки, можно подумать, что человек просто не имеет права жить после шестидесяти! Судя по их рассуждениям, начинаешь полагать, что некоторые из них готовы помочь своим престарелым родственникам покинуть этот мир.

– А возможно, – вставил детектив, – что и помогают.

– Должен сказать, Пуаро, у вас извращенный образ мысли. Вся эта полицейская работа подорвала вашу веру в человечество.

Маленький бельгиец улыбнулся.

– Tout de même, – заметил он, – было бы интересно составить таблицу случайных смертей в возрасте старше шестидесяти. У вас, уверен, возникла бы масса интересных мыслей.

– Вся проблема с вами состоит в том, что вы находитесь в постоянных поисках преступления, вместо того чтобы ждать, когда преступление найдет вас.

– Прошу прощения, – сказал детектив, – я кажется, перешел на, как вы говорите, профессиональные темы. Лучше расскажите мне, мой друг, как у вас дела? Как вы ощущаете себя в этом мире?

– С делами полная неразбериха! – воскликнул мистер Боннингтон. – Это сейчас главная проблема в мире. Слишком много неразберихи. И слишком много сладких речей. А сладкие речи помогают скрыть неразбериху. Как сильно приправленный специями соус помогает скрыть тот факт, что поданная вам рыба не лучшего качества… Дайте мне настоящее филе камбалы, и не надо никакого соуса.

Как раз в этот момент Молли поставила перед ним филе, и он довольно фыркнул.

– Девочка моя, а вы знаете, что мне надо, – заметил он.

– Но вы же часто бываете у нас, сэр. Так что я должна это знать.

– Так что, значит, люди всегда заказывают одно и то же? – спросил Пуаро. – Неужели никогда не хотят что-то изменить?

– Только не джентльмены, сэр. Леди любят разнообразие – джентльмены предпочитают постоянство.

– Ну, что я вам говорил? – проворчал Боннингтон. – Женщины абсолютно ненадежны во всем, что касается еды.

Он осмотрел сидевших в ресторане.

– А вообще мир – это веселое местечко! Видите вон того, странного вида джентльмена с бородой, в углу? Молли подтвердит, что он всегда приходит сюда по вторникам и четвергам. И делает это вот уже почти десять лет – он своего рода местная достопримечательность. И при этом никто не знает, ни как его зовут, ни где он живет, ни чем занимается. Когда задумываешься над этим – это кажется странным.

Когда официантка принесла их индейку, он сказал:

– Вижу, что дедушка Швейцарский Хронометр все еще на месте?

– Именно так, сэр. Как всегда, по вторникам и четвергам. Хотя на прошлой неделе он пришел в понедельник… Меня это здорово запутало. Я было подумала, что перепутала все дни недели и наступил вторник, а я и не заметила! Но на следующий день он тоже пришел, так что понедельник был, так сказать, дополнительным бонусом.

– Любопытное отклонение от привычки, – пробормотал Пуаро. – Интересно, в чем причина?

– Если вы спрашиваете меня, сэр, то должна сказать, что выглядел он вроде как расстроенным и обеспокоенным.

– А почему вы так решили? По тому, как он себя вел?

– Нет, сэр, не совсем по этому. Он, как всегда, вел себя очень тихо. Он вообще мало говорит, только здоровается и прощается, когда приходит и уходит. Нет, сэр, все дело в его заказе.

– В заказе?

– Наверное вы, джентльмены, посмеетесь надо мной, – Молли залилась краской, – но когда человек ходит сюда почти десять лет, ты поневоле запоминаешь, что он любит и что не любит. Он не выносит мясных пудингов и черной смородины, и я никогда не видела, чтобы он ел протертый суп, – а в понедельник он заказал протертый суп из томатов, пудинг с говядиной и почками, и торт с черной смородиной! Было такое впечатление, будто он не видит, что заказывает!

– А вы знаете, – сказал Пуаро, – мне это кажется чрезвычайно интересным.

Молли бросила на него благодарный взгляд и отошла.

– Ну что ж, Пуаро, – сказал Генри Боннингтон со смешком. – Давайте послушаем парочку ваших логических умозаключений. В самых лучших традициях.

– Я бы хотел сначала выслушать вас.

– Хотите, чтобы я сыграл роль Ватсона? Ну что ж: старина был у врача, и тот посадил его на диету.

– На протертый суп из томатов, пудинг с говядиной и почками и торт с черной смородиной?… Хотел бы я взглянуть на такого врача.

– Вы не поверите, старина, но доктора могут посадить вас на что угодно.

– И это единственное объяснение, которое приходит вам в голову?

– Ну, если серьезно, – ответил Генри Боннингтон, – то я думаю, что всему этому есть только одно объяснение. Наш неизвестный друг был под влиянием какого-то сильного психологического фактора. И этот фактор настолько овладел его сознанием, что он, грубо говоря, не замечал, что заказывал. – Помолчав немного, он добавил: – А теперь вы мне скажете, что знаете, о чем он так серьезно думал. Возможно, даже решите, что он обдумывал убийство…

И Боннингтон сам рассмеялся над своим предположением.

Но Эркюль Пуаро даже не улыбнулся.

Он лишь согласился, что мужчина, должно быть, действительно был чем-то сильно расстроен, и в этом его состоянии наверняка был намек на то, что с ним должно было произойти. Правда, его друзья позже уверяли его, что подобная проницательность – это уже из области фантастики.

Где-то недели через три Эркюль Пуаро и Боннингтон вновь встретились – на это раз в подземке. Они кивнули друг другу, пока раскачивались в такт вагону, держась за соседние ременные ручки. Потом, когда на «Пикадилли-серкус» пассажиры массово покинули вагон, они заняли места в его передней части – спокойном месте, через которое никто не проходил.

– Вот так-то лучше, – сказал Боннингтон. – Все-таки человечество состоит из одних себялюбцев. Ни за что не пройдут вперед, сколько их ни проси!

Эркюль Пуаро пожал плечами.

– А чего вы хотите? – спросил он. – Жизнь – это сплошная неопределенность.

– Вот в этом вы правы. Сегодня ты есть, а завтра тебя уже нет, – согласился Боннингтон с каким-то мрачноватым удовольствием. – Кстати, вы помните того старика из «Галант Эндевор»? Не удивлюсь, если он тоже отошел в мир иной. Не приходит в ресторан вот уже целую неделю. Молли этим жутко расстроена.

Пуаро выпрямился на сиденье. Его зеленые глаза сверкнули.

– Неужели? – спросил он. – Вы не шутите?

– Вы помните, тогда я предположил, что он был у врача и тот посадил его на диету? Диета – это, конечно, глупость, но я не удивлюсь, если тогда он консультировался у врача, и то, что тот ему сказал, было для него как гром среди ясного неба. Тогда это объясняет, почему он вел себя так, словно не понимал, что заказывает. И вполне возможно, что этот «гром» заставил его покинуть наш мир раньше, чем ему было написано на роду. Доктора вообще должны быть поосторожнее в своих высказываниях.

– Обычно так и бывает, – заметил Пуаро.

– Моя остановка, – сказал мистер Боннингтон. – Пока. Думаю, что мы так никогда и не узнаем, кто был этот старик и как его звали… Все-таки мир – это веселое местечко!

И он заторопился из вагона.

Эркюль Пуаро остался сидеть нахмурившись, будто не находил в этом мире ничего веселого.

Вернувшись домой, он проинструктировал своего верного слугу Джорджа.

* * *

Эркюль Пуаро водил пальцем по списку имен. Это были данные о смертях в определенной части города.

Палец детектива замер.

– Генри Гаскойн. Шестьдесят девять лет. Начнем, пожалуй, с него.

В тот же день, но несколько позже, Пуаро сидел в приемной доктора Макэндрю, что возле Кингс-роуд. Доктор был высоким рыжим шотландцем с интеллигентным лицом.

– Гаскойн? – переспросил он. – Да, был такой. Эксцентричный старичок. Жил в одиночестве в одном из тех реликтовых домов, которые сносят, чтобы построить современные многоквартирные здания. Сам я раньше его никогда не пользовал, но иногда встречал на улице и знал, кто он такой. Тревогу подняли разносчики. Перед дверью скопилось слишком много бутылок с молоком. В конце концов соседи вызвали полицию. Та взломала дверь и нашла его. Он упал с лестницы и сломал себе шею. У него был старый халат с перекрученным поясом – в нем легко запутаться.

– Понятно, – сказал Эркюль Пуаро. – То есть просто несчастный случай.

– Вот именно.

– А у него были родственники?

– Племянник. Обычно приезжал раз в месяц навестить дядюшку. Зовут его Лорример. Джордж Лорример. Он сам врач. Живет в Уимблдоне.

– Его расстроила смерть старика?

– Наверное, я бы так не сказал. То есть он испытывал к старику какие-то теплые чувства, но практически не знал его.

– А сколько времени мистер Гаскойн был мертв, когда вы его увидели?

– Ах, вот вы о чем! – сказал доктор Макэндрю. – Что ж, перейдем на официальный язык. Не менее сорока восьми и не более семидесяти двух часов. Его нашли утром шестого. Хотя, мы можем сузить этот интервал. В кармане его халата нашли письмо, написанное третьего числа и опущенное в ящик в Уимблдоне во второй половине дня. Его должны были доставить где-то в девять двадцать вечера. Значит, смерть наступила после девяти двадцати вечера третьего числа. Этому же времени соответствует состояние съеденной пищи в желудке. Он поел где-то за два часа до смерти. Я обследовал тело Гаскойна утром шестого, и его состояние полностью совпадало с тем, что смерть наступила за шестьдесят часов до этого – то есть в районе десяти часов вечера третьего числа.

– Слишком много здесь совпадений… А скажите, когда его в последний раз видели живым?

– В четверг, третьего числа, в семь часов вечера на Кингс-роуд. Потом он обедал в семь тридцать в ресторане «Галант Эндевор». Кажется, он всегда обедал там по четвергам. Вы, наверное, знаете, что Гаскойн был художником. Очень плохим художником.

– Других родственников у него не было? Только племянник?

– Был брат-близнец. Вся эта история довольно любопытна. Они много лет не общались друг с другом. Похоже на то, что второй брат, Энтони Гаскойн, женился на богатой женщине и бросил рисование – и именно из-за этого братья поссорились. Как я понимаю, с тех самых пор они не встречались. Но, как это ни странно, умерли в один день. Старший близнец умер во второй половине дня третьего числа. Однажды я слыхал о том, что близнецы умерли в один день – и в разных концах света! Возможно, простое совпадение – но так уже было.

– Жена второго брата жива?

– Нет. Умерла несколько лет назад.

– А где жил Энтони Гаскойн?

– У него был дом на Кенсингтон-Хилл. Из того, что мне рассказал доктор Лорример, он был настоящим затворником.

Эркюль Пуаро задумчиво кивнул.

Шотландец бросил на него проницательный взгляд.

– Что конкретно вас беспокоит, месье Пуаро? – напрямую спросил он. – Я ответил на ваши вопросы – как того требовали те рекомендации, которые вам дали. Но я совершенно не понимаю, о чем идет речь.

– Простой несчастный случай – так вы сказали, – медленно произнес Пуаро. – То, что меня беспокоит, тоже очень просто – это обычный толчок.

Было видно, что доктор Макэндрю удивлен.

– Другими словами – убийство! И у вас есть основания так думать?

– Нет, – ответил детектив. – Просто предположение.

– Но что-то же должно быть, – настаивал врач.

Пуаро ничего не сказал.

– Если вы подозреваете племянника, Лорримера, – сказал Макэндрю, – то могу сразу заявить вам, что обвинение не по адресу. С восьми тридцати до полуночи в тот день Лорример играл в бридж. Это выяснилось во время дознания.

– И наверное, полностью подтвердилось, – пробормотал Пуаро. – В таких случаях полиция очень скрупулезна.

– А может быть, вам что-то о нем известно? – спросил доктор.

– Я вообще не подозревал о его существовании, пока вы мне о нем не рассказали.

– Значит, вы подозреваете кого-то другого?

– Нет, нет. Дело совсем не в этом. Дело в постоянных привычках человеческого существа. Это очень важно. А умерший мистер Гаскойн выбивается из схемы. Совсем выбивается, понимаете?

– Честное слово – не понимаю.

– Проблема в том, что на рыбе слишком много соуса, – пробормотал детектив.

– Простите, сэр?

Эркюль Пуаро улыбнулся.

– Вы, наверное, скоро отправите меня в дурдом как лунатика, Monsieur le Docteur. Но я не сумасшедший, правда. Просто я человек, который больше всего на свете любит порядок и систему и который сильно нервничает, когда натыкается на факт, не укладывающийся в эту систему. Так что прошу простить меня за все эти неудобства.

Пуаро встал, и доктор последовал за ним.

– Знаете, – сказал Макэндрю, – я не вижу в смерти Генри Гаскойна вообще ничего подозрительного. Я говорю, что он упал, а вы, – что его толкнули. И то и другое просто… слова!

Сыщико вздохнул.

– Да, – согласился он. – Кто-то проделал отличную работу.

– Вы все-таки думаете…

Маленький бельгиец развел руками.

– Я человек упрямый, человек, у которого появилась маленькая идея, и нет ничего, чтобы ее доказывало. Кстати, у Генри Гаскойна были вставные зубы?

– Нет, его собственные отлично сохранились. Похвально для такого возраста.

– Он хорошо за ними ухаживал? Они были белыми и хорошо вычищенными?

– Да, это особенно привлекло мое внимание. Обычно с возрастом зубы желтеют, но они были в хорошем состоянии.

– И ничем не испачканы?

– Нет. Мне кажется, он не курил, если вы об этом.

– Не совсем – это было просто смелое предположение, которому, как видно, не суждено было сбыться! Всего доброго, доктор Макэндрю, и спасибо вам за вашу помощь.

Пуаро пожал врачу руку и откланялся.

– А теперь, – сказал он сам себе, – проверим еще одно смелое предположение.

В «Галант Эндевор» он сел за тот же столик, за которым они сидели с Боннингтоном. Обслуживала его на этот раз не Молли. Официантка сказала, что Молли в отпуске.

Было еще только семь вечера, поэтому Эркюль Пуаро без проблем разговорился с ее коллегой на тему старого мистера Гаскойна.

– Да, – сказала девушка, – он ходил сюда долгие-долгие годы. Но никто из нас не знал, как его зовут. Мы читали в газете о дознании, и там была его фотография. «Вот, – сказала я тогда Молли, – это же наш дедушка Швейцарский Хронометр». Так мы называли его между собой…

– Он ведь обедал здесь в день своей смерти?

– Правильно, третьего, в четверг. Он всегда обедал здесь по четвергам. По вторникам и четвергам – как часы.

– А вы, случайно, не помните, что он заказал на обед?

– Дайте подумать… Так… острый суп. Пудинг с говядиной или баранину?… Нет, все-таки пудинг. Пирог с яблоками и черной смородиной и сыр. И – вы только подумайте – в тот же вечер вернулся домой и упал с лестницы… Говорили, что запутался в поясе старого халата. Правда, его одежда всегда была ужасной – старомодной, поношенной и рваной, но вид у него всегда был такой, как будто он что-то собой представляет! Знаете, у нас здесь бывает масса интересных клиентов…

С этими словами она отошла.

Пуаро приступил к своему филе камбалы. В глазах у него плясали зеленые огоньки.

– Удивительно, – сказал он себе под нос, – как иногда умнейшие люди ошибаются в деталях. Боннингтону было бы интересно.

Но время для неторопливой беседы с приятелем еще не настало.

Вооруженный рекомендацией от достаточно влиятельного лица, Пуаро легко встретился с местным коронером[72].

– Любопытная фигура, этот недавно умерший Гаскойн, – заметил тот. – Одинокий эксцентричный старик. Однако смерть его привлекла очень много внимания. – Говоря это, он с любопытством посмотрел на своего посетителя.

– Есть некоторые обстоятельства, связанные с ней, месье, – Пуаро тщательно подбирал слова, – которые указывают на желательность расследования.

– Ну и чем же я могу быть вам полезен?

– Как я понимаю, от вас зависит, уничтожаются ли документы, предъявленные суду, или же сохраняются. В кармане халата Генри Гаскойна было найдено некое письмо, не так ли?

– Так.

– Письмо от его племянника, доктора Джорджа Лорримера?

– Абсолютно правильно. Письмо было представлено во время дознания, дабы помочь точнее установить время смерти.

– Которое совпало с данными медицинского обследования?

– Именно.

– А можно взглянуть на это письмо?

Затаив дыхание, Пуаро с нетерпением ждал ответа.

Услышав, что письмо еще не уничтожено, детектив с облегчением выдохнул. Когда же письмо принесли, он очень внимательно изучил его. Оно было написано вечным пером слегка зауженными буквами. Вот что в нем говорилось:

Дорогой дядя Генри,

с сожалением сообщаю, что мне ничего не удалось сделать с дядей Энтони. Твой возможный визит не вызвал у него энтузиазма, и он никак не ответил на твое предложение забыть о старом. Конечно, он очень болен и у него не совсем ясное сознание. Предполагаю, что конец совсем не за горами. Кажется, он вообще с трудом вспомнил, кто ты такой.

Мне жаль, что я подвел тебя, но, поверь, я сделал все, что в моих силах.

Твой любящий племянник,

Само письмо было датировано третьим ноября. Пуаро взглянул на почтовый штемпель: 4:30 вечера, 3 ноября.

– Просто удивительно, в каком все идеальном порядке, – пробормотал он себе под нос.

Следующим местом, куда направился Пуаро, был Кингстон-Хилл. Здесь, преодолев с помощью упорства и своего добродушия некоторые препятствия, он смог переговорить с Эмилией Хилл, поварихой и домоправительницей усопшего Энтони Гаскойна.

В начале миссис Хилл была скованна и насторожена, но очаровательное добродушие этого странного вида иностранца могло бы растопить и камень. Миссис Эмилия Хилл заговорила. Как и множество женщин до нее, она вдруг поняла, что изливает перед этим на удивление симпатичным слушателем все свои проблемы. Четырнадцать лет она стояла во главе домашнего хозяйства мистера Гаскойна – работка не из легких! Совсем не из легких! Многие женщины не выдержали бы напряжения, с которым ей приходилось жить. Любой согласится, что старый джентльмен был очень эксцентричным человеком. И с большим трепетом относился к своим деньгам – это у него было какое-то помешательство, – при том, что он был очень богатым джентльменом. Но миссис Хилл служила ему верой и правдой, приспособилась к нему, так что справедливо ожидала хоть какой-то благодарности. Но – не получила ничего! Осталось только старое завещание, в котором он оставлял все деньги своей жене, а в случае если она умрет раньше его, то своему брату, Генри. Завещание, написанное много лет назад. Все это совершенно нечестно!

Постепенно Эркюль Пуаро стал отвлекать женщину от ее главной темы – темы неудовлетворенного корыстолюбия. Конечно, все это до боли несправедливо. И миссис Хилл ни в коем случае нельзя упрекать за то, что она потрясена и обижена. Всем известно, что мистер Гаскойн был человеком прижимистым во всем, что касалось денег. Говорили даже, что умерший отказался помочь своему единственному брату. Наверняка миссис Хилл все это известно.

– Так доктор Лорример приезжал к нему именно по этому поводу? – уточнила миссис Хилл. – Я знала, что это как-то касается его брата, но полагала, что его брат просто хочет помириться. Они же поссорились много лет назад.

– Как я понимаю, – заметил Пуаро, – мистер Гаскойн категорически отказался.

– Правильно понимаете, – ответила миссис Хилл, утвердительно кивнув. – «Генри, – спросил он тогда довольно слабым голосом. – А что Генри? Не видел его много лет и не хочу видеть. Вздорный парень этот Генри».

После этого беседа вновь перешла на личные обиды миссис Хилл и на то, как бесчувственно обошелся с ней стряпчий мистера Гаскойна.

Пуаро с трудом удалось откланяться, не показавшись при этом невоспитанным.

И вот, сразу после обеда он появился в Элмкресте, резиденции доктора Джорджа Лорримера, расположенной на Дорсет-роуд в Уимблдоне.

Доктор оказался дома. Эркюля Пуаро провели в приемную, куда к нему вышел доктор Джордж Лорример, очевидно, только что вставший из-за стола.

– Я не пациент, доктор, – начал сыщик, – и мое появление здесь можно рассматривать как некую наглость, но я человек старой закалки и верю в простые и прямые действия. И меня мало интересуют адвокаты с их извилистыми обходными подходами.

Ему, несомненно, удалось вызвать у Лорримера интерес. Доктор оказался гладковыбритым мужчиной среднего роста. У него были темные волосы и глаза с абсолютно белесыми ресницами, из-за которых они казались бледными и какими-то вареными. Было видно, что он человек энергичный и обладает чувством юмора.

– Адвокаты? – переспросил он, приподняв брови. – Да я их ненавижу! Однако вы меня заинтриговали, мой дорогой сэр. Прошу вас, присаживайтесь.

Пуаро сел и достал одну из своих карточек, которую передал доктору.

Джордж Лорример заморгал своими белесыми ресницами.

Детектив с таинственным видом подался к нему.

– Многие мои клиенты – женщины, – сообщил он.

– Ну естественно, – ответил доктор Джордж Лорример, подмигнув.

– Вы согласитесь со мной, – продолжил Пуаро, – что женщины обычно избегают полиции. Они предпочитают частных детективов. Не хотят, чтобы их проблемы становились достоянием публики. Так вот, несколько дней назад ко мне обратилась за консультацией одна пожилая женщина. Ей не давал покоя супруг, с которым она поссорилась много лет назад. Этим ее супругом был ваш дядя, усопший мистер Гаскойн.

Лицо Джорджа Лорримера побагровело.

– Мой дядя? Глупости! Его жена умерла много лет назад.

– Речь не о вашем дяде, мистере Энтони Гаскойне, а о вашем дяде, мистере Генри Гаскойне.

– Дядя Генри? Но он не был женат!

– Ошибаетесь, – продолжал лгать Пуаро безо всяких угрызений совести. – В этом нет никаких сомнений. Леди даже принесла с собой свидетельство о браке.

– Это ложь! – воскликнул Джордж Лорример. Сейчас он был фиолетового цвета, как слива. – Я вам не верю. Вы бессовестный лжец.

– Плохо, да? – ответил на это Пуаро. – Пришлось совершить бесполезное убийство.

– Убийство? – голос Лорримера дрогнул. Его бледные глаза налились ужасом.

– Кстати, – продолжил Пуаро, – вижу, что вы опять ели торт с черной смородиной. Недальновидное пристрастие. Говорят, черная смородина – кладезь витаминов, но во всех других отношениях она может оказаться смертельной. А на этот раз, как я понимаю, эта ягода позволит затянуть на шее убийцы петлю – то есть на вашей шее, доктор Лорример.

* * *

– Понимаете, mon ami, вы ошиблись в своем базовом предположении. – Сыщик лучезарно улыбнулся Боннингтону через стол и махнул рукой. – Человек в сильнейшем стрессе не будет делать нечто, чего он никогда до этого не делал. Он рефлекторно выбирает путь наименьшего сопротивления. Например, чем-то сильно расстроенный человек может спуститься к обеду в пижаме, но это будет его пижама, а не чужая. А тут человек, который не любит протертый суп, мясные пудинги и черную смородину, вдруг, в один прекрасный день, разом заказывает все это! Вот что меня насторожило. В этих действиях все было неправильно. Они не укладывались в схему! А у меня упорядоченное мышление, и я люблю, когда вещи в нее укладываются. Так что заказ мистера Гаскойна в тот день меня насторожил.

А потом вы сообщили мне, что тот мужчина пропал. И, впервые за многие годы, пропустил и вторник, и четверг. Это мне не понравилось еще больше. И у меня в голове возникла странная гипотеза. И если она была правильной, то мужчина должен быть мертв. Я навел справки. Мужчина действительно был мертв. Причем мертв очень аккуратно и чистенько. Другими словами, плохая рыба была покрыта соусом!

В семь часов вечера его видели на Кингс-роуд. В семь тридцать он отобедал – за два часа до своей смерти. И все совпадало – содержание пищи в желудке, улика в виде письма… Слишком, слишком много соуса! Рыбы под ним совсем не было видно!

Любящий племянник написал письмо, и у любящего племянника оказалось прекрасное алиби на момент смерти. И смерть была совсем простой – падение с лестницы. Простой несчастный случай? Или простое убийство? Все сошлись на первом.

Любящий племянник – единственный живой родственник. Любящий племянник унаследует… а разве есть что наследовать? Общеизвестно, что дядя нищ, как церковная крыса. Но у дяди есть брат. И в свое время этот брат женился на богатой женщине. И этот брат живет в большом богатом доме на Кингстон-Хилл, так что похоже на то, что жена оставила все деньги ему. Вы понимаете последовательность – богатая жена оставляет деньги Энтони, Энтони оставляет деньги Генри, а Генри дает Джорджу конец цепочки.

– Теоретически все это выглядит очень просто, – вставил Боннингтон. – Но как вы это все раскопали?

– Если вы твердо знаете, что вам надо, то заполучить это бывает сравнительно легко. Генри умер через два часа после обеда – это единственное, что было важно для дознания. Но давайте представим себе, что это был не обед, а ланч. Поставьте себя на место Джорджа. Ему нужны деньги – отчаянно нужны. Энтони Гаскойн умирает – но его смерть для Джорджа не имеет значения. Его деньги унаследует Генри, а Генри Гаскойн может жить еще очень долго. Значит, Генри тоже должен умереть, и чем быстрее, тем лучше, – но умереть он должен после того, как умрет Энтони, и у Джорджа на это время должно быть алиби. У Генри привычка – два дня в неделю обедать в ресторане. Это и наводит Джорджа на мысль об алиби. Но, будучи человеком осторожным, он решает сначала все проверить. В понедельник вечером, в том самом ресторане, он выдает себя за дядю. Все проходит без сучка и задоринки. Для всех окружающих он – его дядя. Джордж полностью удовлетворен. Теперь ему надо только дождаться, когда дядя Энтони будет готов отойти в мир иной. Такое время наступает. Во второй половине дня второго ноября Джордж отправляет письмо своему дяде Генри, но датирует его третьим числом. Приехав третьего числа в город, он заезжает к своему дяде и приводит свой план в действие. Резкий толчок, и дядя Генри катится вниз по лестнице. Джордж выуживает свое письмо и засовывает его в карман халата своего дяди. В семь тридцать он появляется в «Галант Эндевор» в бороде, кустистых бровях и так далее. Ни у кого не вызывает сомнения, что мистер Генри Гаскойн в половине восьмого еще жив. А потом, в туалетной комнате ресторана, происходит быстрая метаморфоза, и Джордж на всех парах летит на машине в Уимблдон, где садится за бридж. Идеальное алиби.

Мистер Боннингтон взглянул на детектива.

– Но почтовая отметка на письме…

– Ну, это как раз самое простое. Отметка на письме пачкалась. Почему? А потому, что на ней с помощью ламповой сажи второе ноября изменили на третье. И вы этого не заметили бы, если б не искали. Ну и наконец, черные дрозды.

– Черные дрозды?

– Четыре и двадцать черных дроздов засунули вместе в пирог![73] А уж если быть до конца точным, то ягоды черной смородины. Понимаете ли, Джордж в конечном счете оказался не таким уж хорошим актером. Вы помните того парня, который выкрасился с ног до головы, когда играл Отелло? Вот каким актером надо быть, чтобы совершать преступления. Джордж выглядел, как его дядя, ходил, как его дядя, и разговаривал, как его дядя. Борода и брови у него тоже были как у дяди. Вот только есть, как дядя, он забыл. И заказал то, что любил сам. Черная смородина окрашивает зубы – зубы трупа были белоснежными, а ведь в тот вечер «Генри Гаскойн» ел в «Галант Эндевор» черную смородину. В желудке ягод тоже не оказалось. Я специально проверил сегодня утром. А еще Джордж был настолько глуп, что не избавился от бороды и остального грима. Так что если поискать, то улик окажется больше чем достаточно. Я приехал к Джорджу, чем привел его в замешательство. Это его и добило. Кстати, он опять ел черную смородину. Обжора слишком много времени посвящал еде… Eh bien, это обжорство и доведет его до виселицы, или я в чем-то очень сильно ошибаюсь.

Официантка поставила перед ними две порции торта с яблоками и черной смородиной.

– Унесите, – сказал Боннингтон. – Осторожность не помешает. Принесите-ка мне лучше маленькую порцию пудинга с саго.