Капитану Семенову исполнилось семьдесят лет. Он был полярный капитан, а в молодости плавал на зверобойной шхуне, рыболовном траулере и на лесовозах Архангельского пароходства. Незадолго до того, как ему исполнилось семьдесят, его списал врач-терапевт. Он собирался это сделать давно, но Семенов страшно упрямился, и врач его побаивался, хотя капитан упрямился вежливо.

Он проплавал пятьдесят пять лет — в молодости матросом, потом выучился на штурмана и, став капитаном, не то чтобы как-то особенно полюбил арктические плавания — просто попривык и приобрел большой опыт. В бытность свою матросом он побывал во многих странах и на ярких островах, и краски остались в памяти, он видел цветные сны, а вот белый и серый цвета видел во сне редко, хотя большую часть жизни глядел на льды, северное небо и северные моря; и глаза его стали слезиться от белого цвета, он обморозил руки, а лицо сделалось красно-коричневым, и кожа на щеках и на носу постоянно шелушилась.

То, что его тело стало дряблым и пожелтело, было в конце концов неудивительно. Главное, вне медицинских кабинетов этого никто не видел, и в кителе и в фуражке капитан выглядел еще неплохо, а седина бывает и у молодых, и морщины не так бросаются в глаза после бритвы и одеколона. Но перед юбилеем, перед семидесятилетием, был день медицинского переосвидетельствования. Врач подтвердил, что у капитана больное сердце и что он больше не может плавать. И Семенов в первый раз не стал его переубеждать; он совсем ничего не сказал, повернулся и ушел, а дома взял под мышку сиамского кота Марса и сел с ним на диван…

В день рождения его пришли поздравить. Сначала явилась тетя Лиза, принесла бутылку вина и приготовила закуску, потом пришли из агентства «Арктика» и тоже принесли вина; капитан крепко выпил, и они с тетей Лизой стали петь песни. Те, кто поздравил от «Арктики», сказали Семенову, что про него напечатают в газете и что в его честь будет организован банкет; они скоро ушли, и капитан остался вдвоем с тетей Лизой и Марсом. Тетя Лиза пела хорошо, капитан — плохо. Марс, ревнуя Семенова, залез под кровать. Тетя Лиза работала няней в госпитале для моряков и жила этажом выше. Она была на десять лет моложе капитана, но он, как все, звал ее тетей Лизой, и она не обижалась.

«Не труби, — сказала она. — Пой тише, а то у нас не выходит». — «У меня хриплый голос, — ответил Семенов, — и слуха нет. По-моему, чем громче, тем лучше». — «И больше не лей в себя, — сказала тетя Лиза. — У тебя сердце никудышное, а ты напузыриваешься». — «Бутылку все же допью», — сказал капитан и потянулся к вину. Тетя Лиза отобрала у него бутылку, намазала маслом хлеб и велела ему съесть. Капитан затосковал и стал плакать. Он молча вытер слезы ладонью, потом носовым платком и вздохнул. Ему сделалось совестно, а тетя Лиза притихла. «Не береди себе душу, — сказала она. — Ты свое отдежурил. Шутка сказать, до семидесяти лет на пароходах. Не грех отдохнуть». — «Это я так, — сказал капитан. — Немного взгрустнулось да и выпил». — «Всякому овощу свое время», — сказала тетя Лиза. «Я не овощ, — сказал Семенов. — Я старый сапог. Не успокаивай меня, тетя Лиза. Ты хорошая женщина. Моя песенка спета. Все. Конец».

Несколько дней после этого он болел гриппом и лежал в постели. Тетя Лиза поила его чаем с малиновым вареньем, заставляла принимать порошки и пыталась с ним разговаривать. Он отвечал, но она видела, как это ему трудно. Капитан хотел быть один. Он оброс щетиной и осунулся. Марс сидел под кроватью и ждал, когда хозяин разрешит приблизиться.

Но к концу болезни у него повеселели глаза и появился хороший аппетит. Марс прыгнул к нему на кровать. Капитан стал насвистывать бодрый мотивчик. В последний раз тетя Лиза застала его одетым в тельняшку и пижамные брюки, он ходил по комнате в шлепанцах с Марсом на руках. Он нагрел воды и хорошо побрился, обрызгал лицо одеколоном. Тетя Лиза побрила ему шею. Капитан надел белую рубашку, повязал черный галстук и достал из гардероба парадный китель. Он ничего не стал тете Лизе объяснять, только подмигнул, взял ее руку и поцеловал. Тетя Лиза покраснела. Она давно осталась вдовая, и руки ей с тех пор никто не целовал.

Капитан пришел в кабинет доктора Зорина, снял китель и повесил на вешалку, снял белую сорочку, рубашку с начесом и тельняшку, встав перед доктором, подобрал мягкий живот и погладил оплывшие груди и оскудевшие мышцы рук. Доктор почуял опасность для себя. Он велел ему дышать глубже и стал внимательно прослушивать спину и грудь, хотя прекрасно знал диагноз. У капитана из-под брюк выглядывали сиреневые кальсоны с белой пуговицей. Семенов немного стеснялся, потому что, кроме доктора, в кабинете находилась девушка-сестра. На плече у него была татуировка, изображавшая парусник при полном ветре, под лопаткой — длинный и глубокий шрам, стянутый следами от швов, будто шнуровкой. Прежде он любил рассматривать достоинства своего тела в зеркале. Теперь тело было старое. Но настоящая старость была внутри — под стетоскопом доктора: сердце много лет работало ровно, как часы, но вдруг оказалось плохо приспособленным для подъемов по лестнице и волнений.

Непонятно ему было, почему врач сказал «застарелая болезнь», правда, он иногда чувствовал себя неважно, но это началось не так давно, а прежде у него никогда не кололо в груди, не сдавливало виски, не болели темя и лоб, не возникали перед глазами радужные круги и не звенело в ушах. Ничего этого не было, а он немало прожил. Он пил вино и любил женщин, воевал, потерял сына и жену, наконец, просто всю жизнь старался хорошо делать свое дело…

Доктор был в белом колпаке и белом халате и внушал капитану уважение; к тому же и доктор старался хорошо делать свое дело, и капитан на него не обижался, он ничего не имел против этого молодого человека, который неизвестно для чего отпустил такие жидкие усики. Когда доктор закончил прослушивать, то попросил капитана сесть возле сестры за стол. После стетоскопа этот приборчик с резиновым шлангом и грушей, на которую сестра подавила, чтобы кровь в локтевой вене застучала в мембрану под черной повязкой, был для капитана врагом номер два. «Все, Семенов», — сказал доктор, что-то записывая в медицинскую карточку, и капитан стал одеваться. «Ну как?» — спросил он пободрее. «Не так уж плохо». — «Вы меня выпустите а рейс?» — «Нет, не выпущу». — «Я хорошо себя чувствую». — «Вы не хорошо себя чувствуете. Вам надо бросить курить и совсем не выпивать». — «Я пью только пиво с рыбкой», — сказал капитан. «Я тоже люблю пиво с рыбкой», — сказал доктор; и больше они не знали, что говорить, и оба чувствовали себя неудобно; капитан усмехнулся, но в его голубых слезящихся глазах было грустное выражение. Сестре хотелось плакать. Семенов поморгал красноватыми веками. Девушка обратила внимание, что на его кителе скоро оторвется пуговица и что, одетый, капитан выглядит сухопарым, а в его манере держаться есть что-то непоколебимое. Капитан напоминал высохший прямой ствол, упругость которого очевидна, и излом требует большого усилия.

«Хоть бы поскорее ушел, — подумал доктор. — Вот настырный дедок». Капитан опять усмехнулся и подумал: «Этот орешек не прост. Но я возьму измором. Я объявляю осаду».

Он ушел, а за дверью показал в сторону кабинета язык. Он пошел по улице, заложив руки за спину. У него было много знакомых, и он часто приподнимал фуражку, но не останавливался. Капитан отправился к заливу, но подальше от того места, где стояло здание агентства «Арктика». В Ледоморске лето не такое уж холодное, как думают, и там есть пляж, и кое-кто купается; Семенов спустился к пляжу; на влажном песке стояли разноцветные грибки, хотя их можно было не ставить — все же лето в Ледоморске не такое и жаркое, и сейчас под грибками сидели в одеждах. Капитан сел под грибок и стал смотреть на залив. У него прекрасно сохранилось зрение, и он прочитал названия пароходов на рейде. По противоположному берегу тянулись причалы со штабелями досок, и там тоже стояли пароходы: груженые или порожние — у этих ватерлинии кирпичного цвета поднимались над водой. От залива пахло несвежей рыбой, водорослями и соляркой. Кое-где колыхались черные торцы бревен-топляков. Дул ветерок, и становилось зябко. Капитан долго сидел под грибком и к вечеру остался на пляже в одиночестве. Рейдовые суда несли на флагштоках советский и иностранные флаги, и те, что несли советский флаг, были ему знакомы, и среди их капитанов имелись друзья. Когда солнце село и от залива потянуло настоящим холодом, флаги стали опускаться, а на их месте зажигались фонари. Один пароход двинулся к морю и загудел. Огни зажглись по всему рейду и на лесных причалах; вода посреди залива осветилась, а у берега она была темная и поплескивала на песок. Капитан встал и отправился домой. По дороге завернул в агентство, и старый матрос, служивший сторожем, узнал его и пустил посмотреть карту рейсов. Они покурили и обсудили карту. Суда плыли в далеких морях, и капитан видел, как они плыли, и слышал работу машин; суда приветствовали друг друга флагами и гудели, чтобы не столкнуться в тумане; они плыли по голубым и гладким морям под чистым небом или сопротивлялись тяжелым волнам при хмурой погоде; но лучше всего он видел, как они пробивались через полярные льды ночью: льды были белые, а небо черное, и в небе — белые звезды. «Вот как получается», — сказал он сторожу. «Конечно…» — ответил матрос и пожал плечами. Капитан оставил ему папиросы. Стало совсем темно, и в городе тоже зажгли электрический свет. Пал туман, и фонари на столбах и лампочки в окнах светили, будто заключенные в целлофановые пакеты. Тот, кто бывал в Ледоморске, знает, что там еще сохранились тротуары из досок, прибитых к сваям, но главную улицу заасфальтировали и выстроили на ней многоэтажные дома, хотя это было сделать непросто, потому что весь город стоит на сваях. По главной улице гуляла молодежь.

Капитан медленно дошел до дома и сначала позвонил себе, потом открыл дверь английским ключом. Ему навстречу явился Марс, потянулся, сел, обмотав себя хвостом, и мяукнул вполголоса. «Что, Марс, — сказал капитан, — ты, я вижу, не проголодался. Балует тебя тетя Лиза. Нехорошо такие сахарные кости бросать».

Он взял кота на руки и прошел в комнату. Ему тоже пора было перекусить, да поплотнее, и в предчувствии, что тетя Лиза не забыла и про него, он заглянул на кухню. «Она хорошая женщина, — сказал он. — Она знает, что я люблю печеночный паштет и жареную картошку с помидорами». Он достал из шкапчика бутылку и налил в стакан водки, но поднял стакан и вспомнил доктора и сказал себе: стоп, у тебя еще не все потеряно, но ты можешь потерять. «У меня не все потеряно, — объяснил он коту. — Врачей надо слушать. Они тоже неплохие люди. Лучше я буду делать то, о чем им вру: пить пиво и закусывать рыбкой». И он слил водку назад, стараясь не пролить ни капли.

Поужинав, он сел в комнате на диван, скинул ботинки и ноги в простых носках с подтяжками поставил на шкуру белого медведя. Медведь лежал, распятый четырьмя лапами, оскалившись и вытаращив глаза. Со временем шкура пожелтела и облезла. Однажды в ней заводились блохи, и капитан обвинял Марса. Он поглаживал кота от ушей к хвосту; кот дремал у него на коленях, подогнув передние лапы под брюшко. С некоторых пор капитан зажигал по вечерам только настольную лампу. Лампа направляла свет вниз, и в комнате был полумрак; стены, задрапированные хорошими коврами, приглушали звуки соседних квартир — и ему все это нравилось. Он имел телевизор, но включал его редко. Размышления в одиночестве стали для него потребностью, и он мог размышлять часами. Мысли его близко подходили к философским, потому что он был старик и умел обобщать отдельные случаи. Они боятся, что я умру на работе, — это факт, думал он. Только люди умирают там, где их застает смерть, и что бы вышло, если бы взялись гадать, где кого смерть застанет? «Что бы тогда получилось, Марс?», — спросил он, но коту было все равно, и он мурлыкал. Ничего бы не получилось, было бы глупо и смешно. А если подойти к этому вопросу с другой стороны, то многие умирают дома; значит, если бы я умер на пароходе, то, можно сказать, я бы умер у себя дома. «Только я не собираюсь, — подумал он. — И не знаю, что они прицепились. В общем, я здоровый. И главное, еще могу хорошо делать дело».

Тетя Лиза открыла дверь своим ключом. Она была в белом халате, потому что собиралась в ночную смену.

— Добрый вечер, — сказал Семенов, на что она ответила:

— Я давеча купила паштет.

— Я его слопал. Все, что ты приготовила, слопал. Спасибо, тетя Лиза.

— Дьяволу твоему черному костей дала, — сказала она. — При мне не жрет и погладить никак не дается, норовит выцарапать глаза. Ты его привяжи на цепь, он будет стеречь дом не хуже собаки.

Капитану не хотелось, чтобы она спрашивала, куда он уходил днем. Он включил телевизор, и они вместе сели на диван. Тетя Лиза взяла из кармана горсть семечек и отсыпала Семенову. Марс зашипел и ушел от них, «Куда ты ходил такой парадный?» — спросила тетя Лиза. «В поликлинику», — ответил капитан. «По какому делу?» — «Выписывать больничный». — «Зачем врешь? У тебя пенсия». — «Ходил проситься на работу», — сказал капитан; старушка покачала головой и сказала: «Ты бы лучше дома сидел и семечки грыз. Хочешь, будем вместе грызть и в телевизор смотреть».

— Я своего добьюсь, — сказал Семенов. — Мне дома тошно, потому что я мастер.

— Чай, ты капитан.

— Поэтому и мастер. Матросы так нас называют: капитанов мастерами называют, стармехов — дедами. Много на пароходе всяких названий.

— А, — сказала тетя Лиза и спросила, не набралось ли у него грязного белья, а то она возьмет постирать. Он ответил, что нет, не набралось. Тогда тетя Лиза взяла и пришила ему пуговицу на кителе.

Проснувшись на следующее утро, он не стал тянуться в постели — когда у человека есть цель, он не должен лежать, если даже позволяет время, а он должен подняться и сделать зарядку, конечно, в семьдесят лет не просто задирать ноги, но это необходимо, чтобы укрепить тело и дух, и после этого необходимо раздеться и встать под душ, как бы ни была холодна вода, наконец, покрякивая, растереться махровым полотенцем, побриться, почувствовать себя моложе и приобрести хорошее настроение. Потом он вскипятил кофе и выпил чашку, надел китель и отправился к доктору. Последовало то же. Зорин не подал вида и серьезно и добросовестно применил стетоскоп и измерил у капитана давление крови. «Посмотрим, чья возьмет, — подумал Семенов. — Я не могу идти напролом, но уморю вас осадой». Доктор боялся смотреть ему в глаза. Сестре опять хотелось плакать. «Я хорошо себя чувствую, — повторил Семенов. — Вы должны меня выпустить». — «Я не могу этого сделать», — сказал доктор. «Чего вы опасаетесь?» — «Я просто не имею права». — «То, чего вы опасаетесь, может случиться не только в море. Например, сейчас. Или — когда пойду по улице. Вы думаете, это меня устраивает?» — «Я не имею права», — сказал доктор.

— Отпустите в рейс, — попросил капитан. — Напишите в карточке «годен».

— Вы не годны, и я уже об этом написал.

— Я вам обещаю, что со мной ничего не случится. И не может ничего случиться. Я не хочу, чтобы со мной что-нибудь случилось.

— Все, — сказал доктор и подумал: «Я понял вашу тактику, уважаемый капитан. Если вы — коса, то я постараюсь быть камнем, хотя с вами очень трудно разговаривать; и мне вас жалко». — «Для начала неплохо, — подумал Семенов. — Противник начинает волноваться, и в конце концов он сдастся. А ты себя держи в руках. Хладнокровно осаждай, и он выбросит белый флаг».

…Кроме тети Лизы и Марса у него имелись две фотографии. Они висели рядом на стене в деревянных рамках. Жена и сын, когда фотографировались, глядели в объектив, и в каком бы месте комнаты старик ни оказывался, глаза близких поворачивались к нему. Их уже не было. Они в разное время умерли от болезней; а он прожил семьдесят лет и ни разу серьезно не болел, только был ранен в сопках Линахамари, где командовал ротой морских пехотинцев, был ранен осколками ручной гранаты под лопатку, выжил и опять воевал, а после войны, как положено, водил ледоколы и грузовые пароходы в арктических морях. Жена снималась в платье с белым воротником, и как будто ее кто-то смешил, но она старалась не рассмеяться, а сын был в кителе торгового флота и серьезный, он плавал вторым помощником капитана, и ему хотелось сфотографироваться получше. «Это жена и сын, — сказал Семенов, и Марс, дремавший на его коленях, дернул ушами. — Мне плохо без них, — сказал капитан. — Мне было бы не грустно. И мы друг друга любили; конечно, бывало, что ссорились, сам понимаешь, но любили друг друга, Тебе, Марс, наплевать, где твои жена и котята. А мне грустно, потому что я человек. У меня есть фотографии и ты, но мне этого мало. Фотографии молчат, а ты тоже не умеешь разговаривать, хотя и теплый. Правда, есть еще тетя Лиза. Она покупает мне печеночный паштет, лечит от простуды и приходит поболтать».

— Ну что, медицина тебя отпустила? — сказала тетя Лиза, заглянув к нему.

— Скоро отпустит, — сказал Семенов.

— По-моему, не отпустит. Ни к чему тебя отпускать.

— Нынче доктор сказал, что причины нет не отпускать. Им еще надо что-то проверить. Потом отпустят.

Тетя Лиза засмеялась и сказала:

— Ты сочиняешь как малый ребенок. Мне-то зачем зубы заговариваешь?

— Не заговариваю, — ответил капитан серьезно. — Правда, они меня еще не отпускают, но отпустят. Ей-богу, отпустят!

— Да зачем это тебе, скажи на милость?

— Видишь ли, руки чешутся. Места я себе дома не нахожу. Нам с Марсом на пароходе лучше. Да и не чувствую я себя больным. Мне надо делать дело. Знаешь, как-то обидно… А больше я ничего не умею, и не люблю, и не хочу. Мне бы выйти в рейс. Хотя бы еще один раз. А там будь что будет; лучше, конечно, не надо… Зачем мне большая пенсия, если мне тошно без дела?.. Не спрашивай меня об этом, тетя Лиза. Больше никогда не спрашивай. Если будет нужно, я сам скажу.

— Вон ты какой, — сказала старушка.

— Выходит, такой.

— Значит, будь по-твоему.

— Хорошо бы, — сказал капитан…

Он снова пошел в больницу. Пошел на другой день и на третий, и ходил еще долго. У него хватало выдержки, хотя в кабинете он был готов сорваться, и ему хотелось ударить кулаком по столу, швырнуть стул, затопать, закричать. Таким способом можно взвинтить нервы кому хочешь — доктор старался изо всех сил быть камнем, но у него не вышло. Его беда еще заключалась в том, что он был молод, самолюбив и стеснялся поделиться с коллегами постарше.

Он возвращался домой злой, а утром говорил жене, что не хочет идти на работу. Ему приснились дурные сны. Он обругал медицинскую сестру. С появлением капитана его самого было в пору посылать к врачу — к психиатру, и если бы он пошел, у него установили бы встревоженность высокой степени. Много раз его так и подмывало покончить с визитами капитана наиболее простым способом, то есть написать в карточке Семенова «годен». Дело в том, что он действительно начинал сомневаться: капитан выглядел посвежевшим, держался молодцевато, он бросил курить, был всегда чисто выбрит и подтянут; конечно, он был старый, но ни в каких законах не написано, что если человек старый, то его нельзя пускать работать, пусть себе работает сто лет, раз ему это интересно… Но приборчик с грушей показывал высокое давление, а ухо доктора прослушивало, что сердце совсем больное. Он стал избегать капитана, и, когда тот должен был явиться, доктор уходил из кабинета. Потом он заболел и с неделю не показывался. Когда Семенов повстречал его в городе, то справился о его здоровье и вежливо предупредил, что явится завтра и чтобы к этому времени доктор постарался быть на месте…

— Молодой человек, — сказал он. — Я сегодня не уйду… Я лягу спать в вашем кабинете. За ширмочкой. Вон на том топчане с розовой клеенкой в ногах.

«Мне придется вызвать милицию», — хотелось сказать доктору, но, вздохнув, он выразился так:

— Интересно, если бы на вашей работе вас попросили сделать что-нибудь неправильно.

— Я не прошу сделать неправильно, — сказал Семенов. — Что там у меня внутри, я не вижу, но мне хорошо. Попрошу выпустить в рейс.

«Прошу не командовать. Вы не на мостике у себя», — подумал доктор, краснея, но сказал опять не так, как хотел:

— Нет. Все равно не могу, — и грустно покачал головой.

— Потому, что вы мальчишка, — сказал капитан. — Простите, я не в этом смысле, а в другом.

— Вы берете меня за горло, — сказал доктор.

— Ничего подобного. Хотите, я вам дам расписку, что вы за мою жизнь не отвечаете?

«Вы не имеете права брать меня за горло, — оказал Доктор, — У вас настоящая мертвая хватка, а так не подумаешь. Когда вы приходите, мне становится страшновато». — «Сдавайтесь. И вечером вместе пойдем пить пиво с рыбкой», — сказал капитан. «Мне надо посоветоваться». — «Этот случай давайте исключим, а то мне придется начинать все сначала». — «Что же мне делать?» — «Пишите «годен». Вот в этой графе. А «не годен» зачеркните и распишитесь. Не бойтесь. Я не подведу». — «Вы меня вынуждаете», — сказал доктор. «Спасибо, — сказал капитан. — Я привезу вам пыжиковую шапку с Чукотки». — «Не надо мне. Я хожу зимой в берете». — «Так и голову недолго простудить», — сказал капитан.

— Всего хорошего, — сказал доктор. — Не надо мне расписок и пыжиковых шапок. Я от вас устал. Я прошу вас больше ко мне не приходить. Слышите, вы меня вынудили!.. Я совершил преступление. Леля, почему вы хихикаете? Что вы нашли в этом смешного?

Семенов пришел в агентство «Арктика», здание на берегу залива, двухэтажное, из красного кирпича, с двухскатной железной крышей, выкрашенной зеленой краской, и с тяжелой парадной дверью, возвращавшейся на место за счет пружины. В кабинете начальника отдела кадров он молча выложил на стол карточку, сел в кресло нога на ногу и стал смотреть на начальника из-под ладони. Начальник был старый его приятель, в прошлом тоже капитан, сошедший на берег по болезни. Ему была фамилия Чижов. У него вылезли почти все волосы на голове и выпали почти все зубы. Остатки волос он выбривал, и его голова была розовая и блестела, а зубы он вставил металлические. «Ваша карта бита, — сказал Семенов. — Давай пароход». Начальник засмеялся и ответил: «Молодец. Добился своего. Но придется тебе обождать. На тех судах, что уходят в Арктику, уже есть капитаны. В отпуск никто не собирается». — «Только давай честно, — сказал Семенов. — Не ври, потому что ты как следует не умеешь, у тебя лысина вспотела. Во-первых, моя служба информации работает неплохо. Есть судно. Ледокольный буксир поведет на Камчатку крупнотоннажный лихтер. На буксире нет капитана. Я согласен на полставки». Начальник засмеялся опять — ему больше ничего не оставалось, — затем признался: «Правда. Есть такой рейс. Но если уж честно: тяжелый рейс, очень тяжелый. Впрочем, сам понимаешь. Уже июль. Скорость с лихтером небольшая. Если не успеешь дойти за навигацию, придется зимовать черт знает где».

— А это не твое дело, — сказал капитан.

— И мое тоже.

— Говоришь одно, а думаешь другое. Знаю, о чем думаешь: если старик загубит рейс, мне башку оторвут. Не так разве? Еще мне сдается, что у тебя есть кандидатура. Кто-нибудь из молодых. Есть или нет? — спросил Семенов подозрительно.

— Никакой кандидатуры нет, — ответил начальник отдела кадров.

«Тогда в чем дело?» — «Очень тяжелый рейс», — повторил начальник. «Нужен опыт полярной буксировки, — сказал капитан. — Большой опыт. Такой, как у меня». — «Но и нужно здоровье. Не сердись, но у тебя его нет. То, что написал тебе в карточку врач, — филькина грамота. Я представляю, каким образом ты этого добился, потому что знаю тебя». — «Перестань, — сказал Семенов. — Очень хорошо, что ты меня знаешь, но будет еще лучше, если ты перестанешь быть красноречивым». — «Удивляюсь я тебе», — сказал начальник. «Нечего мне удивляться. Даешь буксир или нет?» — «Как тебя переубедить?» — сказал начальник. «Никак. Дай буксир, и я тебя поцелую, у тебя губы удобные». — «Черт с тобой, — сказал начальник. — Валяй, если тебе себя не жалко. Это само собой, что ты лучше всех проведешь лихтер, но мне тебя жалко. Выйдешь по плану через неделю. Пока фотографируйся. Придется снова заводить на тебя личное дело».

Погода держалась солнечная. Настроение у капитана было отличное. Сначала он сфотографировался. На углу дома расположился грузин с цветами, и он купил у него два красных гладиолуса. Когда пришла тетя Лиза, он подарил ей гладиолусы и встал, потирая руки. «Ты светишься», — сказал она. Капитан ответил: «Дело сделано. Доктора я взял осадой. А этот Чижов, который сидит в кадрах, сдался сразу».

Он достал из-под кровати чемодан. Чемодан был коричневый, краска во многих местах вытерлась, и он стал пегий. Капитан снял со стены портреты и положил на дно чемодана, полез в шкаф и положил в чемодан нижнее белье. Тетя Лиза сказала, что он собирается рановато, впереди неделя, и она соберет чемодан сама, надо еще постирать и погладить, и надо купить теплые кальсоны и меховые рукавицы и связать толстые носки. Капитан ответил, что ему хочется собираться, потом он все из чемодана вынет и снова будет собираться, в ожидании дороги это очень интересно, особенно ночью, когда бессонница — перебираешь чемодан, и тебе весело, знаешь: скоро будет трудная работа и много будет людей, не то что когда возвращаешься в свою квартиру. «Скоро поплывем», — сказал он Марсу, но кот сам знал, что должно произойти, если хозяин вытащил чемодан, кот ходил и терся о ноги Семенова, подняв хвост. «Он морской кот, — сказал капитан, — поэтому самолюбивый. Звуки и запахи для него здесь не те. Здесь не качает и матросов нет. Он не привык к женщинам и не любит их. Я его взял котенком. Он любит пароходы, знает порядок и в порту вовремя возвращается с берега. Правда, его нельзя пускать на железную палубу, потому что его там бьет током».

Тетя Лиза стала вязать ему носки. Капитан отнес фотокарточки, и на него завели личное дело. Чтобы поскорее прошла эта неделя, он с утра уходил из дому, возвращался к вечеру и просил у Марса прощения. Теперь он сам останавливался, повстречав знакомых; и когда те спрашивали, как ему живется на пенсии, отвечал: ничего живется, неплохо, спасибо. Только пенсию ему платят не полностью, раз он еще работает. Скоро он уйдет в рейс. Не хочется, конечно, но что поделаешь — служба. Знакомых озадачил его ответ, но из деликатности они не задавали лишних вопросов, только справлялись, что за рейс. Так, рейсишко, отвечал Семенов. Баржу надо отвести на Камчатку. А про себя торжествовал, потому что знакомые тоже были моряки, и они понимали, как тяжел этот рейс с лихтером на буксире через несколько полярных морей, когда в запасе только половина июля, август, ну, еще половина сентября, а дальше подуют сильные ветры и начнутся снежные заряды, а в октябре уже надо будет пробиваться через лед…

Так прошло еще три дня. Дом на берегу уже потерял для него значение. Он приходил и сразу старался заснуть, чтобы наутро отсчитать еще один день, и утром снова заставлял себя приседать, махать руками и становиться под холодный душ — капитан обязан быть молодцом, чтобы команда ему доверяла, а полярный капитан не должен бояться движений и холода.

Уже был собран чемодан. Тетя Лиза связала носки и купила теплые кальсоны и рукавицы. Она достала дрожжей, чтобы испечь ему на дорогу пироги. Капитан приготовил выпивку и решил «полить дорогу» с друзьями. Немного ему становилось тревожно оттого, что его не вызывали в агентство и не предлагали познакомиться с судном и командой. Но когда он гулял по городу, то видел, что лихтер стоит на месте, у причала, а буксир, видно, еще не вышел из заводского ремонта — у него перебирали паровую машину.

Он навестил сторожа в агентстве и перед ним хвастать не стал, а рассказал все, как было: как он проходил комиссию и как договаривался с Чижовым, начальником отдела кадров; потом он со сторожем завел профессиональный разговор. Когда он сообщил, что назначен на ледокольный буксир и поведет на Камчатку лихтер, сторож сказал: «Глянь-ка. Тут еще один мастер потащит лихтер. Значит, пойдете друг за другом», — и указал на карту рейсов, в то место, где красным кружком был обозначен Ледоморск, где был притиснут кнопкой картонный буксирчик с фамилией капитана под ним. «Видно, пойдет впереди», — сказал сторож. Капитан засмеялся и ответил: «Слушай-ка! Этого не может быть. Нет больше рейсов с лихтерами». — «Стало быть, есть», — сказал сторож. «Нет, не может быть, — повторил Семенов, ему было не до смеха. — Это ошибка, — оказал он, догадываясь, что ошибки никакой нет, и страшась себе в этом признаться. — Подожди, старик, тут что-то не то». Сторож посмотрел на карту, потом на Семенова и увидел, что капитан побледнел, ноздри его раздулись. «Ты что? — спросил он. — На тебе лица нет». — «Ничего, — сказал капитан. — Видно, все-таки есть еще один рейс. Надо будет как следует об этом разузнать». — «Хороший мастер, — сказал сторож в сторону карты. — Мы с ним матросами вместе плавали. Потом он сдал в училище». — «Значит, молодой он?» — спросил Семенов. «А что в этом плохого?» — «Ну, друг, прощай. Пора мне. Я пойду». — «Ты полежи, когда придешь, — сказал сторож. — Должно быть, ты заболел. Купи перцовки и еще перцу в нее добавь. Потом закройся одеялами и пропотей как следует».

Он провел бессонную ночь, а к началу работы уже был в агентстве, сидел на скамье возле кабинета Чижова и ждал, когда тот появится. Увидев его, начальник кивнул и отвернулся. Семенов прошел следом, губы его были плотно сжаты, глаза провалились.

— Чижов, в чем дело? — сказал он. Начальник отвернулся к окну и раздернул шторы. — В чем дело? — сказал капитан, заходя к нему спереди.

Начальник поморщился и, делая вид, что удобнее ставит чернильницу, ответил:

— Только, пожалуйста, не шуми. Как я тебе мог об этом сказать, подумай сам? Мог у меня повернуться язык или нет? Ты думаешь, это я виноват? Черта с два! Было заседание у начальника агентства. Присутствовали специалисты из Москвы. Судили-рядили. Обсуждали кандидатуру. Я предлагал тебя. Сказал, что ты уже оформляешься… Но что я? Они — повыше. Говорят: капитан Семенов? Отличный капитан. Ставим вопрос, чтобы его именем назвать ледокол. Ему бы, мол, и карты в руки, но вот беда — староват; не то чтобы, конечно, беда, но лучше взять капитана помоложе. Рейс, понимаешь, такой… Вот они и решили назначить капитана помоложе, но тоже опытного в полярных проводках. Бондарев. Слышал, наверное…

— Так, — сказал Семенов, сел в кресло, потер лоб и прибавил: — Дай-ка сообразить.

— Да ты не расстраивайся, — сказал начальник. — Будут другие рейсы. Не в этом, так в будущем году. Что ты в самом деле?

— Значит, староват я? — спросил капитан.

Начальник развел руками.

— Вот что, — сказал Семенов. — Сволочи вы…

Он вышел с почерневшим лицом, не взглянув на начальника, не закрыв за собой дверь, пошел по городу, не взяв определенного направления, ладони его сжимались в кулаки, подбородок выдался вперед, губы двигались. Вначале он ругался про себя, потому что если у него однажды и были от вина слезы, то это еще не значит, что он умел плакать, он плакать не умел, а ему хотелось.

Он шел быстро и зло ругался. Его энергия была энергией солдата, который, получив тяжелое ранение, еще некоторое время может рваться вперед. И он шептал: «Это еще не все. Было бы просто удивительно, если бы это было все. Я найду управу. Безусловно! Я буду жаловаться. Кому? Министру морского флота. Я вам покажу заседание со специалистами из Москвы! Вы у меня полетите вверх тормашками! Сначала лычки ваши полетят, а потом вы все полетите!» Но горячка начала иссякать. Он остановился с разгону, как перед препятствием, поглядел по сторонам и будто лишь сейчас узнал, что находится в городе, услышал звуки города и увидел, что опять стоит хорошая погода, поэтому все кругом нарядные и довольные. По дороге проехал автомобиль, нагруженный лесом. Прохожий нечаянно задел капитана и не извинился. Семенов посмотрел, куда ему идти, и пошел тихо, мышцы ног его ослабли, злости уже не было, а были страшная тоска и беспомощность. У него стала кружиться голова, к горлу подступила дурнота, слюна во рту сделалась густой и противной, лоб и спина покрылись испариной, кончики пальцев на руках похолодели. Он испугался, что может упасть посреди улицы, но кое-как добрался до дому, и не заметил Марса, и, вместо того чтобы поздороваться с тетей Лизой, которая его уже ждала, ухватился рукой за косяк, и, судорожно глотая, посмотрел тете Лизе прямо в глаза. «Батюшки!» — воскликнула она. «Ничего, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Это сейчас пройдет». — «Старичок ты мой хороший!» — произнесла тетя Лиза испуганно, подхватила его под руки и привела к дивану, на который он лег в ботинках. «Дай лекарство», — сказал капитан. Пакетик с таблетками всегда лежал на столе. «Очень прошу тебя, никуда не звони, — сказал он, отворачиваясь к стене. — Я не хочу. Я уже чувствую себя неплохо. Посиди со мной».

Она его ни о чем не спросила. Чтобы женщина все сразу поняла, ей во многих случаях ничего спрашивать не нужно. Семенов сам сказал, закрыв глаза:

— Тетя Лиза, пироги мы твои все равно съедим. Мы будем вместе смотреть телевизор и грызть семечки. Ведь если рассуждать без обиды, — сказал он, — то они тоже правы. Дело надо сделать хорошо. Раз есть молодой капитан, зачем брать старого?

— Ты лучше просто лежи, — сказала тетя Лиза. — И ничего не говори.