Боцман Василий Титов был лыс, невысок. Родился он и вырос на севере. Помор и «трескоед», Титов любил треску и мог есть ее в сыром виде, посыпав солью из щепотки, — возможно, именно поэтому был физически силен и ничем никогда не болел. Прозвище Дракон к нему привязалось. Еще в прошлом столетии, на парусниках, «драконами» называли боцманов, которые раздавали зуботычины матросам; но к нашему боцману это слово, понятно, относили без злого умысла.

Его также прозвали «морской плесенью», ибо Титов работал на флоте уже двадцать лет. В Ледоморске все здоровые мужчины — моряки. Не моряки — это врачи, учителя, специалисты по лесной промышленности и рабочие порта. Здесь, как родился в семье мальчик, он уж будущий матрос, боцман, механик или капитан. Подрастая, маленький ледоморец носит морскую фуражку, как носил ее Титов в детстве и теперь, — черную, с лакированным козырьком, с молодецким заломом.

Как-то Дракон нарушил непреложный закон тяготения. Разводили стрелы, и его вздернуло за ногу снастью, спаривающей две грузовые стрелы на пароходе через верхние блоки. Были еще другие случаи. Раз человек много и бесхитростно делает, то иногда может попасть впросак…

Он любил поговорить с матросами о жизни. Поводом мог быть отвлеченный момент. Видит, что матрос поднимает флаг на мачте и что поднимает неграмотно, то есть развернутым, и подступит:

— Дай-ка.

— Не все, что ли, равно? — говорит матрос.

— Нет. — И боцман сворачивает флаг в тугую колбаску, вяжет к линю рифовым узлом, а подняв, дергает за линь, и флаг вспыхивает неожиданно и лихо. — А ты поднимаешь флаг как кальсоны на просушку, — говорит боцман. — Становимся в чужом порту, а ты унижаешь свой флаг.

И вдруг вспоминает войну, как немцы бомбили и торпедировали наш торговый флот и флаги полоскались в черном дыму корабельных пожаров, израненные как люди.

— Чему вас только в морских школах учат? — замечает боцман, и этого достаточно, чтобы начать разговор.

Но матросы его не избегали. Как к такому человеку не прислушиваться, если он и моряк очень опытный, и у него полно воинских наград?

Но не любил Дракон болтовни. Когда принимали обязательство по досрочной доставке груза и все были согласны, он заявил так:

— Я тоже согласен. А как мы придем в Лондон на сутки раньше?

— Нужно прийти, — сказал капитан.

— Парок, парок надо держать! — добавил помполит.

— Ветер перестал дуть в зубы, — заметил старпом.

— Болтать легко, — ответил боцман усмехаясь. — Все равно не придем. При пятнадцати-то узлах! Хоть и ветер с кормы.

Начальство было им недовольно. А он позвал матросов и всю ночь сшивал с ними запасные трюмные брезенты, утром велел матросам поднять стрелы, закрепил к ним брезенты и поставил паруса. Конечно, странное это зрелище со стороны, и дело из-за превышения центра тяжести судна небезопасное, зато повеселела скорость, и вертушка лага, измеряя ее, быстро крутится на лине за бортом.

— Фу, — сказал капитан Чернышев помполиту Зайцеву, — даже пот прошиб со страху, как увидел. В общем, ничего себе боцман. Но где это видано, чтобы корабельный боцман упал снизу вверх или сделал из парохода чайный клипер?

Дракон был уже не первой молодости, хотя еще не пожилой. Всю войну он прослужил матросом в торговом флоте и теперь рассказывал товарищам, как ему пришлось тонуть при торпедировании. Потом он долго не женился и вот взял в жены очень миловидную женщину. Повторим старую истину, что женская душа — загадка; и непонятно и странно бывает нам, мужчинам, почему вдруг красавица выходит за совсем невидного человека. О красоте жены Титова стоит упомянуть по той причине, что она была настоящая и бросалась всем в глаза.

Жили они в доме тещи. Дом был собственный, рубленый, выходил тремя окнами на улицу. Окна имели резные наличники, а между рамами лежала вата. Теща уже состарилась. В ее комнате висели иконы, и перед ними чадила лампада. Теща была женщина смирная и любила поспать на печи. У себя в комнате боцман поместил шифоньер с зеркалом и телевизор, над постелью повесил коврик с оленями и купил туалетный столик для жены, куда Клава поставила пудру, духи и крем для лица. Все было, как положено.

Клава была на десять лет моложе. Крепкая поморская женщина, чтобы не стеснять мужа, не носила туфли на высоких каблуках. Но и Ледоморск выглядел еще не тем городом, где по улицам свободно расхаживают в изящной обуви. В то время здесь можно было поломать каблук в щелях деревянного тротуара. Клава стеснялась, когда муж ходил с непокрытой головой, и заставляла его надевать фуражку, чтобы не видно было лысины. Но климат в Ледоморске суров, и ее желание представлялось правдоподобным. После короткого лета простоволосыми здесь ходят одни молодые пижоны.

Дракон обожал свою жену. Некоторым довелось видеть, как в темные зимние сумерки он, словно пони, возил санки с Клавой где-нибудь в малолюдных местах; Клава сидела и посмеивалась. Выражение лица при этом у нее было какое-то отчужденное. Она и раньше имела такое выражение лица, что казалась мужчинам недосягаемой; и мужчины удерживались от знакомства с нею даже в порту, где отношения были очень непринужденные, где Клава работала, учитывала груз, поглощаемый трюмами, и клеймила специальным молоточком янтарные доски, гладко обструганные и чистые, которые закупили иностранные фирмы.

Боцман Титов познакомился с ней случайно, на одном семейном сборе, куда Клава пришла с матерью. Оказалось, что он хороший приятель ее довольно близкой родни. Собрались по случаю Октябрьских праздников. Клава сидела за столом с грустной миной. Боцман обратил на молодую женщину внимание и занял ее историями из своей жизни.

Клава ему сразу понравилась; и дело подвинулось быстро, так как его пароход должен был уйти в плавание «по заграницам».

— Пойдешь за меня? — спросил он вдруг.

— Хорошо, — ответила Клава, и они вместе удивились.

Правда, поженились через год. Летом, в июне, Титов возвратился из плавания. А осенью была свадьба.

В первые дни их объединяло деловое сотрудничество. Они купили новые занавески, кастрюли, сковородки и всякие другие мелочи. Зимой ему дали отпуск, и с компенсацией праздничных и выходных дней это составило два месяца. Еще видели люди, как Титовы играли в снежки. Значит, молодоженство было хотя и запоздалым, но радостным. Иногда Клава говорила себе, что приобрела душевный покой, но по ночам ей приходили в голову противоположные мысли. Она долго не засыпала, а ее думам сопутствовал северный ветер — он беспрепятственно дул по заливу, шнырял меж домами и под окнами, издавал крики о помощи, настраивая на меланхолию. «Он хороший человек, — думала тогда Клава. — Но ведь я его не люблю». Боцман засыпал, обняв ее, и она, чтобы не обидеть, не противилась; но сама заснуть так не могла и потому осторожно освобождалась и поворачивалась на бок. Вечерами они ходили в кино. Титов звал ее на танцы, но по возрасту она считала это для себя неудобным и, может быть, была права. Он переделал все домашние дела. Его руки были жилистые, с грубой, как дерматин, кожей, и они все могли. Когда дел больше не осталось, он взял сосновое полено и, напевая, вырезал парусник, оснастил его такелажем, поднял накрахмаленные паруса и на борту написал имя своей жены.

Когда отпуск закончился, Дракон уехал в Одессу, куда зашел его пароход. Матросы заметили, что их боцман стал подтянут, ходил в начищенных сапогах и чистой робе с помочами на пуговицах, заглядывал во все закоулки на пароходе, чтобы нигде не было непорядка. Он внес новое разумное предложение. Готовясь к очередному рейсу, приняли обязательство перевезти побольше железной руды, и боцман посоветовал не отягощать судно лишней водой, взять ее только для котлов и питья, мыться же можно водой из-за борта, ничего что нельзя мылить голову или стирать белье: в коротком рейсе это необязательно. Дальше он смазал заново все вертлюги, блоки, скобы и другие предметы в рангоуте, заставил матросов скрести ржавчину на стрелах и надстройках. Все было выкрашено и надраено. На стоянках также поскребли борта и прошлись по ним черной краской. Потом взяли свинцовый сурик и подновили оранжевую ватерлинию. Пароход стал будто с иголочки — словно только что сошел со стапеля, и все с удовольствием ходили по пароходу. Относительно женитьбы над боцманом подшучивали. Это было не обидно, а приятно. Многие матросы присутствовали у Дракона на свадьбе, и они говорили, что, мол, теперь надо, чтобы Клава родила сына.

Его не покидало приподнятое настроение, и в ожидании встречи он был весел до ребячества. Боцман проплавал всю зиму, и к лету, чтобы позабавить жену, постарался исказить себя до неузнаваемости. Он закупил пива и яиц, считая по два на пол-литровую порцию, также сливочного масла и потом все ежедневно принимал в одной комбинации. В результате он предстал перед женой гладким толстяком, у которого были пухлые щеки и заметное брюшко. К тому же надел узкие брюки с подтяжками. Поставив за дверью чемодан, он держался за подтяжки и, ожидая легкого шока от неожиданности, посмеивался. Но Клава не рассмеялась в ответ. Пожав плечами, она вопросительно пропустила его в комнату и снова оглядела.

«Дурацкая, конечно, затея», — подумал боцман и успокоился. Но жена отказалась бывать с ним на людях, пока ожирение у него не спадет. И потом она стала неохотно выходить с мужем. Посидит перед зеркалом и вдруг молча отцепит бусы, а он ждал, одетый в хороший пиджак и галстук, и она, вздохнув, говорила ему: «Лучше в другой раз. Голова трещит. Не обижайся. Сегодня давай не пойдем. И куда мы пойдем?.. Кино надоело, город надоел, а больше некуда. Все надоело».

— Чего ж тебе надоело? — спрашивал боцман улыбаясь. — Если меня полгода не было, а скоро я опять уйду, а тебе надоело?

— Не знаю. Надоело, — отвечала Клава.

— Скоро я уйду, — напоминал он.

— Уйдешь и придешь. Ваша такая работа. Ничего не поделаешь. Ведь все равно уйдешь.

— А если не уйду?.. Хочешь, чтобы не уходил?..

— Не знаю, — говорила Клава. — Может, хочу, а может, не хочу…

— Ну, ладно. Поцелуй тогда, чтобы я успокоился, — просил боцман. И она целовала его в лысину или в лоб, а ему хотелось, чтобы это было в губы, и губы были бы как кипяток, а жена бы прижалась.

Ему хотелось сделать для нее что-то особенное. Он был легок и не в силах был носить Клаву на руках, зато заплетал ей на ночь волосы, длинные, до самой поясницы, и коса выходила прекрасная, толщиной в запястье. Из плаваний он возил жене игрушки; куклы она любила. Радовалась она также красивым вещам, но это в ней держалось недолго. Клава оказалась склонной к длительной грусти и молчаливости. В том, что ее мучит, невозможно было разобраться, а она не говорила. Но она вздыхала в ответ и часто сидела перед сном у зеркала, не сводя глаз со своего отражения, иногда плакала. «Может быть, она уже беременная?» — подумал боцман и осторожно спросил у нее:

— Может, будет ребенок?

— Глупости! — ответила Клава, не скрывая раздражения. — Когда будет, значит, будет. А сейчас пока ничего не будет. Лучше спи. А я посижу и тоже лягу…

Пароход долго не заходил в наш порт. Взятый во фрахт одной фирмой, он полтора года «стоял на иностранной линии», и когда Дракон возвратился, ему стало яснее это ощущение уходящей из-под ног опоры. В доме был замечательный порядок. Где возможно, Клава расставила своих кукол и забавлялась ими больше, чем разговаривала с мужем. Поворачиваться к нему спиной она взялась откровеннее. Он прекрасно понял этот язык поведения. «Ты видишь, — говорила она, — мне плохо, если ты прикасаешься. Отодвинься и лежи смирно. Я испытываю страх. Посмотри, у меня уже выступили мурашки». Он пожалел себя, потом стал жалеть и ее. Прошло время, когда можно было верить в капризы и предполагать, что Клава пока не привыкла к мужу. И Титов увидел, что она никогда не привыкнет. Никогда. Это будет всегда, почувствовал он, и станет хуже. И уже домой ему было возвращаться нелегко, потому что женщина там его не ждала, а он ее любил.

— Ведь любила вначале, — сказал боцман, и она, подумав, ответила:

— О любви — чего говорить? В наши-то годы!.. Смешно, и только. Ты еще при людях не вздумай про любовь сказать.

— Тебе ведь тридцать с небольшим, — сказал он.

— То-то и оно, — ответила Клава неопределенно и, для раздумья посмотрев в сторону от него, усмехнулась.

Она была не из тех жен, которые очень заботятся о приобретениях, но сперва была хорошей и расчетливой хозяйкой. Титову она казалась умной, он даже признавал в ней какую-то возвышенность — особенно когда Клава глядела мечтательным и глубоким взглядом. Порой он не знал, как держать себя. К примеру, она не терпела, если он ходил в магазин, если подавал советы в отношении того, как ей красивее одеться. Сама она по протоптанной в снегу тропинке, одевшись в телогрейку и повязав шаль, таскала воду из колодца, который утопал в сугробе и у которого на старом срубе был бугристый лед, сама отправлялась в сарай и колола дрова.

Она была самолюбивой женщиной, с твердой мужской хваткой, с красивым лицом и нежным гладким телом. Не подчиняя себе мужа намеренно, она вызывала в нем это состояние, и он был готов унизиться, чтобы она стала к нему поближе. Книг она в руки не брала, не читала газет и с молчаливой неприязнью относилась к тому, что любил читать боцман. Она все больше сосредоточивалась на себе и для него делалась непроницаемой. Что-то в ней сильно перебаливало, и было похоже, что у болезни этой нет благоприятного исхода, а есть только осложнения. Она даже осунулась лицом, побледнела. На ласки как-то сам собой уже объявился запрет. Старая теща все примечала и покачивала головой. В отсутствие Клавы боцман и приступил к ней с расспросами, когда она лежала в валенках на своей печи, седая и косматая, всегда молчаливая, но зоркая.

— Мать, — сказал он, — ты все видишь, что с ней?

Старуха вздохнула и не сразу ответила:

— Вам виднее. Чего я буду вмешиваться?

— Ты знаешь. Скажи, — пристал боцман.

— Ничего с ней. Не тот ты мужик, который ее может скрутить. Не будет у вас ничего хорошего.

— Какой я мужик? — спросил Дракон.

— Не тот, — повторила старуха. — Добряк ты, Василий Алексеевич. А для нее ты захудалый. Не видишь, она все про счастье думает? От этого с ума сходит.

— Значит, с другим ей было бы хорошо? — сказал боцман.

Старуха опять помолчала, затем произнесла:

— Ты лучше у нее спроси.

— Было бы или нет?

— Может, только с принцем. Сама-то она не больно знает, какое ей в точности счастье надобно. И с принцем бы не ужилась.

— Чего же ей надо?

— А я знаю? Она всегда была странная. Подружки веселые были, а она красивая. Гордилась, что недоступная. Все в зеркало себя разглядывала…

Боцман задумался. Он доверял старухе, но вместе с тем из опыта многих знакомых знал: часто с рождением ребенка женщина привязывается к мужу, и тогда в доме снимается напряжение и возникает покой. Сообразив, что жена специально уклоняется, Титов воспользовался хитростью и все же добился согласия Клавы на ласку и, спустя время, стал по ночам наивно и осторожно прикладывать руку к ее животу. В команде парохода заметили, что у него новый душевный подъем, как до того замечали, что у боцмана дома стало не ладиться. Ребенка он захотел страстно и теперь удивлялся, как это в нем не было раньше такой мягкости, когда при виде всякого малыша на улице хочется взять его на руки и погладить по голове. В это время для него случилось приятное событие. В море на пароход передали, что Титов награжден орденом, занесен в список почета Пароходства и получит денежное поощрение. С этой вестью он явился домой и, рассказав обо всем, увидел, что за время его отсутствия в доме произошло некое чудо, так как жена поздравила от души, встреча была очень хорошей, а теща сползла с печки, и они все вместе сидели за столом.

Клава преобразилась, посвежела; глаза стали счастливые, на щеках вновь появился румянец. Она взялась следить за собой, применяла перед сном массажи, подкрашивала губы и ресницы, выписала даже журнал мод и модам следовала со вкусом, так что было удовольствием и гордостью появиться на людях с такой женой. Но теперь пришлось выходить так же редко. Она вдруг доверила ему все хозяйство. Наскоро его поцеловав, когда возвращалась с работы, она принималась за домашние дела, но неожиданно спохватывалась и исчезала на какое-нибудь собрание.

Он был не против общественной деятельности. Конечно, в данном случае женщине не обязательно натягивать капроновые чулки и ярче выводить губы, но раз она щепетильна в туалете, то нет в этом ничего удивительного. Но сердце было трудно ввести в заблуждение. Боцман ревниво чувствовал причину: от чего у жены появилась жажда быть радостной. Кожа у Клавы была на ощупь как шелк, красивое лицо не исказили морщины. Но качества эти с каждым годом исчезали все быстрее, и она торопилась, чтобы их оценили. Немолодым мужчинам ближе другие качества в женах, и хотя красота тоже очень приятна, но как достоинство, а не как товар. Поэтому Клава так быстро и согласилась выйти за Титова замуж — из страха перед временем; но он оставался для нее захудалым мужем, которого стыдно, больше того, он был добр, доверчив, и его было легко водить за нос.

Тогда он сделался зол, противен себе и приступил к ней с расспросами. Глянув дерзко, Клава ответила:

— Конечно, ты дурачок. Ты что, и не догадывался? А я-то думала, что ты давно знаешь…

— Выходит, это правда? — сказал боцман.

— Выходит, — и Клава насмешливо развела руками. — Может, будешь бить? — сказала она.

Он мог это сделать. Он едва сдержал себя, чтобы ее не изуродовать, пока она смеялась, и усилие над собой выразилось у него в бледности. Но Клава неожиданно заплакала. И после ненависти боцмана полоснула по сердцу жалость. Он невольно подался к жене, а она, желая опоры, как всякая горемычная женщина, стала плакать у него на плече, и выплакалась до конца, потому что он гладил ей голову, понимая, что у нее произошла беда, и она оказалась просто глупой бабой, приласканной для удовольствия. Человеческих заблуждений он встречал немало. Он согласился все забыть, и ему даже приятно было сознавать свое великодушие. Себя он вообразил мудрым опекуном, а Клаву нашкодившим ребенком, после этого случая не задавал ей больше вопросов и видел, что она ему благодарна.

Но он уже становился не прежним доступным человеком. Боцман Титов был задумчив. Ему хотелось почувствовать, что все поправилось; и оно наладилось — видимое согласие, и вокруг, кто их знал, поговаривали о семейном счастье. Ощущая ее руку, он степенно шагал с женой по городу, кивал знакомым, выдерживая солидный вид, но прикосновение Клавы к его локтевому сгибу раздражало боцмана, потому что это приличное семейное шествие было настоящим маскарадом и семейному счастью не соответствовало. Он предпринял свою методику воспитания. Полагая, что за ним есть кое-какое преимущество, Дракон сам распланировал их свободное время. Он купил абонементы на популярные лекции о культуре и политике; и теперь они с Клавой сидели вечерами в клубе, и никто их порознь не видел. Но теща опять покачивала головой. Жена поглядывала трусливо. Она было ударилась в семейные заботы: мыла, готовила и неистово стирала в сенях, наклонившись над корытом, так что виднелись ее груди и высоко оголялись полные и прекрасные ноги. Но потом у нее стало все валиться из рук. Бесполезно суетясь, она напоминала птицу в клетке с распахнутой дверцей: и так хочется вылететь, и можно это сделать, но перед клеткой глядит и стережет хозяин. «Значит, без меня и того хуже, — резонно отметил про себя боцман, — когда я там в плавании», — и погрозил ей пальцем:

— Не надо, — голос его был спокоен, раньше он таких жестов не использовал, но теперь предупреждал значительно: — Я еще вполне живой. Не обижай меня.

— Да нет же! — воскликнула Клава слишком весело и поспешно и прижала руку к груди с видом испуганным и неискренним.

— Что — «нет же»? — сказал он.

— Ну… перестань, — ответила Клава с жалкой улыбкой.

— Лучше давай, чтобы было все по-хорошему, — сказал боцман, пытливо взглянув на жену. — Или уж рубить так рубить: разом и навсегда. Ну что ты за человек? Висишь как паутина…

Но тут она зажала ему губы рукой, создав лукавый переход к сближению, и, обняв жену, он стал целовать ее то в лицо, то в шею, то в мочку уха.

«Ладно, — рассуждал он. — Пусть только родит ребенка. Это главное. А там поглядим». И по ночам нашептывал Клаве, чтобы она поскорее родила, шептал нежно, горячо и упрямо, требовал и заискивал. Она смеялась и обещала. Ребенок мог не только удовлетворить его отцовский инстинкт, он должен был воцариться в семье и поработить свою мать. Он стал посещать разные бойкие места. Семейному человеку следовало заходить туда очень нерегулярно, но он как-то грустно поступился этим правилом. Как это ни странно, он все навязчивей любил жену, но, мучимый недоверием к ней, искал утешения в пивной, где действительно было это самое утешение с каким-нибудь старым товарищем, когда сперва брали в руки кружки, а по возрастании жажды — стаканы. Но неожиданно у Клавы появились приметы беременности. Она об этом сообщила, и опять с воодушевлением он отправился в долгое плавание. Жена глядела с берега залива, помахивая пароходу рукой из-за каменного барьера, как прочие жены.

Летом пароход возвращался в Ледоморск. Радист включил на палубе микрофон и завел победную музыку. По бортам протягивалась плоская зелень побережья, затем пошли лесные причалы. За предместьями вырастал город. Каменный барьер на набережной привлекал для свиданий молодежь, и теперь она там сидела, подстелив газетки. Под музыку пароход следовал как прославленный. Он обошел буи в заливе, снижая скорость; музыка послышалась в городе, производя при яркой погоде праздничное впечатление. Потом пароход бросил якорь на рейде, дожидаясь очереди у причала; катер доставил портовую таможню, и после контроля судна можно было сходить на берег.

Те, кто был свободен, погрузились на катер, который для занятых на вахте привез их семьи и друзей. Боцман тоже был свободен. Покрутив винты якорных стопоров, он сходил переодеться из робы в костюм и сел на катер. Некоторое время он подождал на берегу, поставив чемодан на чугунный кнехт. Матросы весело намекнули, что приход надо отметить, но он отмахнулся. Оттого, что была солнечная погода, пиджак казался ему горячим, и он его снял. В сорочке и галстуке боцман отправился дальше пешком, чтобы еще побыть со своими предчувствиями. По его подсчетам, Клава должна была нянчиться с малышом. Он загадывал, кто родился, но, в общем, ему было все равно, и мысленно он уже держал на руках долгожданное потомство. Правда, он не получал писем. Но в этом ничего необыкновенного не было: почта нередко запаздывала переправляться из одного русского порта в другой соответственно назначению парохода. Прошагав весь город, он сделал совсем благополучные выводы, поэтому достал из чемодана детские погремушки, чтобы были наготове, и нес их под пиджаком, как букет цветов.

Достигнув дома, он сперва заглянул в окна и разглядел тещу. Она отворила ему дверь. Боцман поцеловал ее в щеку и вздохнул, когда опустил чемодан возле печи, где стояли ухват и скамейка, позволявшая старухе забираться наверх. С погремушками он пошел к своей комнате. Ребенок, видно, спал, и Титов, опасаясь его разбудить, осторожно отодвинул дверь, чтобы просунуть голову. Но теща сзади произнесла:

— Постой!..

— Кто? — спросил боцман.

— Постой, — опять сказала теща. — Там никого нет. Ребенка нет, и Клавы нет тоже…

Он подумал, что жена ушла катать ребенка по улице. Но вдруг чего-то испугался, взял тещу за руку, и она с недобрым выражением покачала головой.

— Жива Клава, — сказала она. — Чего ей будет? А ребенка, точно, нет. Он ей не понадобился.

— Что она придумала? — тревожно спросил боцман.

— Выкинула она ребенка, — ответила теща. — Нынче разрешено… Какого рожна бабе надо?.. — забормотала старуха. — Кто вас разберет?.. — И опять полезла на печку, чтобы там, накрывшись каким-нибудь изношенным пальтишком, кряхтеть и бормотать среди излюбленных к старости сумерек и кирпичей.

Потом появилась жена и не выразила никаких чувств ожидания, словно рассталась с мужем час назад. Сев к столу, она долго глядела в сторону, наконец сказала:

— Как прошло твое плавание?

— Зачем ты это сделала? — тихо сказал боцман.

— Потому, что я ушла от тебя…

— Куда ушла?

— Я совсем ушла, — ответила Клава. — Ты сам сказал: лучше разом… Прости меня…

Внешне Титов остался спокоен. Взяв погремушки со стола, он повертел их в руках и положил назад.

— Тебе, конечно, нужен развод? — сказал он.

Клава молча кивнула.

Выбрав из чемодана подарки, какие привез, он захлопнул чемодан и поднял его. Клава подошла к мужу, но ничего не произнесла, лишь погладила его плечо ладонью, а теща всхлипнула на печи. Отстранив жену, боцман направился к двери и ушел из дому.

Он не сразу возвратился на пароход. Целый день ходил по городу до самых сумерек, когда воздух, похолодав, казался слегка морозным на вкус. Несколько раз ему хотелось пойти домой, но в конце концов он понял, что идти незачем, и попытался спокойнее все обдумать. Это было непросто. Кроме самовнушения, что вся жизнь пошла прахом, в нем ничего не оставалось. Когда его встречали те, кто знал, то приветствовали удивленно, потому что он забыл про этот свой дурацкий чемодан, не испытывая его тяжести. Пивная его смутила. За ее ярко освещенными окнами беспокойно двигались мужские фигуры, слышались возбужденные голоса, и боцман туда зашел, сел за столик с чемоданом и заказал себе водки и пива. Он выпил до тупости и стал глядеть в кружку. Потом обратился к соседу и, манипулируя пальцем перед его носом, так и не начал разговора. «Ладно, давай лучше выпьем», — сказал сосед, но боцман, смутно оценив предложение, махнул рукой и поднялся. Потом он все же сел на катер и, взойдя на судно при свете стояночных огней, молча прошел мимо вахтенного в свою каюту, где сразу лег на койку.

Пароход встал в текущий ремонт. Его завели в док, из которого затем откачали воду, и он остался на деревянных кильблоках, опираясь на них носом, брюхом и кормой. Далее последовал развод. Боцмана вызвали в суд, и разрушение семьи подтвердилось бумагой с печатями. Многие в Ледоморске размышляли по этому поводу. Суд написал про психологическую несовместимость, но это для боцмана не имело значения, как и для его жены, которая выглядела спокойной, только сдала лицом от переживания.

Когда снова пошли в плавание, то увидели, что боцман стал угрюм и раздражителен. Он потерял интерес к работе, даже поступался делом, где требовалась его ответственность. Матросы совершали без него перетяжки судна к другим причалам, вскрывали трюма и готовили к работе грузовые стрелы. А он, как приходили в порт, пропадал на берегу, избегая, правда, Ледоморска; и капитан с помполитом некоторое время помалкивали, но однажды пригласили его, чтобы поговорить.

Ну какой он был Дракон! Глаза сделались по-бродяжьи бегающими, грустными и нечистыми. Он словно еще понизился ростом, лицо как-то запаршивело и приобрело цвет оконной замазки. Он настороженно робел перед начальством, но он был хороший человек и, попав в беду, страшился и справедливого осуждения, и неделикатности, когда кто-то может беззаботно побередить его страдание. Капитан с помполитом переглянулись. Боцмана усадили в кресло. Капитан, который был одного с ним возраста, сказал, что пароход пойдет в Арктику с грузом для зимовок. Стояла осень. Требовалось подготовиться. Капитан просил проверить стрелы-тяжеловесы для подъема многотонных предметов, также посчитать запас тросов, чтобы швартоваться к береговым и понтонным причалам, когда может сильно дуть, содрогать судно и обрывать стальные концы.

— Давай, боцман, — сказал капитан. — Чтобы все было в ажуре.

— Ладно… — ответил Титов, пряча глаза.

Он поспешил уйти, возле двери задержался и что-то хотел сказать, но, споткнувшись о порожек, только растерянно оглянулся.

Одно время он старался не ходить на берег. Дел как будто спешных не имелось, а боцман весь был в работе: то сидит в подшкиперской и размешивает краски, потом взялся и перебрал привод руля — штуртросную цепь, расположенную в кожухе на палубе. Но когда зашли в Ледоморск, то, пробыв сутки на борту, он неожиданно собрался и исчез и явился наутро без пиджака и ботинок. Он спал на окраине, и воры сняли с него ботинки и пиджак, кинув ему на грудь мореходный паспорт. Но он помнил, где был и что делал, напившись с какими-то «корешами», списанными с судов.

Титов отправился к себе и стал ломиться в дом. Старая изба трещала в ночи. Внутренний засов держался крепко, но дверь похрустывала, когда он пытался выдавить ее плечом и разнести каблуками. Громкое бесчинство разбудило каких-то собак, и они с ненавистью залаяли, а теща крестилась спросонок. Потом в доме зажегся свет. Дверь распахнула Клава, всклоченная и злая, обутая в валенки на босу ногу, одетая в пальто поверх ночной сорочки. Увидев бывшего мужа, она отшатнулась от него, затем швырнула дверь назад, чуть не задев боцмана по носу. И он не посмел больше ни хулиганить, ни возвратить ее, побежал, где-то свалился и спал, пока его не ограбили.

Он взял за правило: пить в Ледоморске и посещать дом. Вместо того чтобы заново дебоширить, он теперь униженно стоял под дверью и глухо выпрашивал, не владея равновесием:

— Пусти… Слышишь, пусти…

Клава подходила и слушала. Голос боцмана становился слезливее.

— Это ты? — спрашивала она.

— Пусти, сука… Хочу встретиться…

— Зачем же встречаться, когда развелись?

— Пусти. Я тебе ноги буду мыть.

— Да разве я не пускаю? — горько спрашивала Клава и отворяла дверь. — Ну, иди, Вася, погрейся, — приглашала она, но Титов не шел, а покачивался, держась обеими руками за верхний косяк, и приглядывался мутным глазом.

— Чего тебе не хватало? — спрашивал он.

— Ничего мне не надо.

— Или я не любил?

— Спасибо тебе, Вася.

— Чего же замуж шла?

— Кто его знает… Никто себя не знает. Только на люблю я тебя и врать не могу. Ты бы уж не пил, а то очень противный.

— Я был хороший? — спрашивал боцман.

— Да.

— А с ним чего не живешь?

— Это мне в наказание за тебя. Он меня бросил. Напрасно ты стал пить. Тебя везде любят, ты работаешь хорошо. А я дура-баба… Я сама не знаю, чего хочу. Видно, мне уж так на роду написано.

— Может, помиримся? — говорил боцман. — Опять будем жить. Я тебя прощу.

— Да разве можно теперь? И как будем жить, если я не люблю тебя? Будто у тебя нет гордости.

— Заколю я вас обоих, — обещал он. — Разыщу этого твоего и зарежу. Потом себя…

Никто бы не посмел сказать, что в нем не было мужества; и он избегал на берегу «корешей» или опять подолгу не посещал земли. Но, видно, его терзания усугубляли слухи. Как известно, они сильно искажают истину; однако на этот раз так оно в самом деле и было: странная женщина приобрела новое увлечение, в лице человека семейного, и в борьбе за свое счастье не пожалела женщину-мать. Она так потрясла жену своего кавалера, что та попала в больницу. Под гнетом ревности и стыда не выстоял и боцман. Когда это случилось, в команде и не заметили, считая это следствием убывающей тоски; но вдруг обнаружили, что он достает в каюте бутылку и пьет из нее, на палубу выбирается нетрудоспособным и все делает как попало. Тайно осмотрели каюту Титова. Позже вахта у трапа стала откровенно прощупывать его карманы. Утратив достоинство, он не сопротивлялся, но с изощренностью прятал водку и потом, трусливо оглядываясь, сосал ее прямо из горлышка. Начальство рисковало, допуская его к работе. Рисковало и собственным положением. Вокруг имени Титова уже складывались сплетни. Вдруг нашлись люди, склонные к злорадству, и на боцмана начали указывать пальцами. Команда устроила собрание. Он тупо глядел вниз и уверял скороговоркой идиота, что больше не будет пить. На другое собрание он не явился, и матросы, которые отправились его пригласить и через иллюминатор заглянули к нему в каюту, слышали, как боцман плакал и бормотал сам с собой:

— Зарежу… Тебя и любовника… Потом себя…

Капитан хмурился. Было очевидно: Титова следовало сдать на лечение, но капитан колебался. Он знал боцмана, можно сказать, всю жизнь, вместе они начинали морячить еще матросами на лесовозах, и он любил и жалел старого товарища. Он пригласил его к себе и потребовал, чтобы боцман не пил.

Разговор получился пустой. Капитан походил по каюте и отпустил Дракона, сознавая, что сам он бессилен, а их отношения стали лживы. Когда он остался наедине с помполитом, тот ему сказал:

— Пойми, его надо лечить.

— Понимаю, — ответил капитан. — Давай еще подождем. Придумай, что можно сделать. Это по твоей части.

— Ничего нельзя сделать. Надо положить в больницу.

— Пропадет человек совсем — вот чего я опасаюсь, — сказал капитан. — Как до пароходства слух докатится, могут его прогнать. А ему дай бог справиться с одним несчастьем.

— Не докатится слух, — сказал помполит. — Ты его, что ли, докатишь?

— Я-то не я. А черт знает как докатится.

— Никак не докатится, — сказал помполит. — Хотя ясно, что ничего хорошего, когда все шито-крыто…

Жажда мести превратилась у Титова в манию убийства. Он стал галлюцинировать. Трет слезы и шипит, что убьет, исхудавший до желтизны, безумный и издерганный, будто поджигаемый изнутри углями. В следующий раз в Ледоморске его принудили остаться на пароходе. Дракон вздумал противиться, и тогда его привязали к койке линем. Однажды в море боцмана нашли под трапом на палубе. Стоя на коленях перед бадьей с киноварью, алой как кровь, он держал длинное такелажное шило, а другую руку опускал в краску и, разглядывая блуждающим взором обагренную ладонь, бредил растерянно:

— Шило?.. Шило мое… Я убил…

С приходом судна в свой порт капитан вызвал машину, чтобы отвезти боцмана в больницу. Долгие дни Дракона терзала болезнь. Он то пытался выброситься в окно, то бился головой о металлическую кровать, отказывался от пищи, подозревая, что она отравлена, и все произносил имя женщины, нежно или злобно, растроганно и с ненавистью…

Спустя время, разум его стал надежнее. Вначале боцман хорошо выспался, потом сон покинул его. Приходил врач, спрашивал сестру про температуру у Титова, про сон и аппетит. Чтобы Титов лучше спал, он выписал ему таблетки, но Дракон их прятал под подушкой, потому что не желал спать, а желал думать. Стояло солнечное лето. Фрамуги окон были откинуты, и боцман ощущал течение свежего воздуха по лицу. Он глядел на потолок — там ничего не было, а что-нибудь видеть он не хотел. Часто он накрывал голову одеялом, затыкал уши; ему хотелось умереть в себе, и потрясенные клетки его мозга производили грустные и низменные фантазии, когда он завидовал собаке, не подчиненной человеческим огорчениям. Врачи же посчитали, будто он пошел на поправку. Поэтому скоро его перевели в другую палату, где пациенты, одетые в пижамы, могли выходить во двор, играли в шашки и разворачивали газеты.

Больница находилась на Балтике. Она располагалась близко к морю, созданная, видимо, очень давно, с колоннами при входе и каменными ступеньками. От моря ее отделял забытый парк, и серая вода просматривалась между деревьями. Ночью, когда все заснули, Дракон, остерегаясь дежурного персонала, вылез в окно и спрыгнул на землю. Он отправился через парк к берегу, подальше от больницы, и затаился в скальном нагромождении, как узник, совершающий побег. Уйдя в желанное одиночество, Титов решил, что додумал все до конца, поэтому стал ощущать жутковатое предчувствие, глядя на воду, неподвижную из-за безветрия и отражавшую глубину и простор ясного неба. Он снял с себя пижаму и тапочки. Оставшись в трусах, попробовал воду пальцами ног, затем вошел в нее, нарушив воспроизведенные звезды и луну и испытав после холода облегчение. Когда дно опустилось ниже, он поплыл. Далеко в стороне был виден город, там горели и мерцали огни, и по воде гудками судов доносилась работа порта. Дракон все больше отплывал от берега, прикасался телом к каким-то вялым сгусткам и думал, что это медузы. Но ирония обстоятельств была такова, что он неожиданно достал дно, лег животом на огромной отмели и после некоторой озадаченности усмехнулся. Отдохнув, Дракон поплыл назад. В больнице его, кстати, хватились, и на расспросы врача он отвечал, что ходил купаться. В эту ночь Титов сообразил, что подумал еще не обо всем и не как следует…

Выйдя из больницы, он узнал, куда придет судно, и сел на самолет. В его отсутствие капитан не запрашивал нового боцмана, и на палубе руководил один из матросов. Никто словом не напомнил ему о том, что было, только поздоровались и, оглядывая, похлопали по плечу. Потом он отправился в каюту капитана; пришел туда и помполит. Втроем они побеседовали про дела, о том, что надо в трюмах создать продольные переборки, так как предстоял рейс с зерном, а трюмы не были приспособлены для сыпучих грузов, могущих сместиться при крене и опрокинуть пароход. Он заметил, что каюта капитана требует новой покраски, ковырнул облупившийся слой ногтем и с удовольствием вспомнил, что только он один на пароходе умел разделывать каюты под вид любого дерева. Капитан засмеялся, а помполит подмигнул боцману. Капитан поправил ему воротник сорочки, и Дракон, тряхнув головой, встал и пошел из каюты. Обходя с заместителем палубу, он по дороге потрогал каждый предмет, а большой нижний блок у одной из стрел обнял, проверяя целостность шкива. Но все здесь было в порядке, и стальные тросы лоснились от промасливания, а пеньковые концы нигде зря не были распущены, но висели или лежали, собранные в бухты. Боцман осмотрел на палубе рангоут и те места, где были ржавые потеки и язвы, велел очистить железной щеткой и помазать суриком В подшкиперской он пересчитал кисти и отругал своего заместителя, что кисти не опущены в котелок с керосином, значит, высыхают и портятся.

Он стал требовательнее к матросам и казался теперь человеком, созданным только для дела. Его сон был чуток, и нередко Титов, натянув сапоги, выходил ночью из каюты, прислушивался, где стучит незакрепленный предмет, и следил, чтобы ничего не захватила с палубы штормовая волна. Работа для него стала целью и наслаждением. Вид аккуратного хозяйства вызывал у боцмана улыбку. Как-то в очередной рейс на Север он придумал простой и умный способ выгрузки в крупные лодки, называемые «дорами», а именно: по-новому оснастил стрелы, так что они быстро работали на оба борта, и в результате опустошение трюмов произвели намного раньше срока.

Дракон стал очень уважителен к себе. Достал военные награды и приколол их к выходному костюму, а рядом повесил орден за труд. Ступая на берег с матросами, он шел спокойно и с достоинством, без стыда и страха глядел в глаза прохожим и не избегал знакомых. Казалось, он совсем забыл про Клаву. Забыть-то не забыл, но вид его и действия говорили, что чувство его перестало быть тревожным и мнительным, а прошло время, и оно еще притупилось; бывало, что-то вдруг обдаст Титова изнутри как кипятком, и он вздрогнет, но душевная мука в присутствии людей отступит и покажется малозначимой.

Когда судно опять возвратилось в Ледоморск, он также не отверг берега. Только пошел один, улыбнулся и прямо направился к прежнему своему жилищу. Он был прекрасно одет, голову покрыл новой шляпой. Лицо его за последнее плавание в тропиках загорело, поправилось, морщины на нем перестали быть резкими. Теща, рассмотрев Титова, засуетилась. Она неотвратимо старилась и сгибалась. Добродушно усмехаясь, он прошел в комнату и огляделся. Ему показалось, что все здесь как-то тускло и беспросветно, та же скамейка для восхождения старухи на печь, а у печи ухват.

— Клава, — сказал боцман, — что она?..

— Жива, жива! — И старуха пустилась в слезы и причитания, затем высморкалась в платок, извлеченный из-за пояса юбки.

— А плачешь, мать, зачем?

— Как же не плакать? Вон ты какой стал! А она истрепалась, блудница. Одни глаза горят. Совсем спятила дура.

— Чем же она занимается?

— Чем?.. Пустилась короткие юбки таскать. На старости-то лет! Глядеть противно! Уж прибрал бы ты меня, господи!..

— Прощай, мать, — боцман, нахмурившись, встал и пошел, но возвратился, чтобы поцеловать старуху. — Не говори, что я был, — сказал он и удалился быстрым шагом, словно бежал от позора.

Зачем он туда наведался, Дракон не мог бы объяснить точно, но унес презрение и сострадание к женщине, которая прежде была ему женой.