Синее-синее небо. Маленькое облачко будто случайно попало на него. К тому же не было ветра, хотя наверху там облако тихо растягивалось и делалось тоньше. Взлетная полоса запылит от воздушных струй, когда будет разбегаться самолет; полоса — песок и суглинок, трава на ней уничтожена колесами, но вокруг зеленое поле, на нем нет кочек и удобно приземляться с парашютом. Вдалеке ровно стояли лесопосадки. В одном месте их словно подпирал стог сена. Было раннее утро. Курсанты готовились к выброске с самолета и укладывали парашюты…

Приехал на «газике» генерал Петров, начальник военно-воздушного училища. Он вышел из машины на траву. Парашютисты подтянулись. Капитан Максимов отдал рапорт. Генерал приказал продолжать укладку. Он стал прохаживаться, посматривая на десантников и держа руки за спиной. Был он сед. Но если бы Петров снял фуражку, то оказалось бы, что темя у него лысое, а волосы сохранились лишь на затылке, на висках. Он носил Золотую Звезду и орденские колодки, глядел все время с прищуром, и одному могло показаться, что он добродушен, другому — что ироничен, хитер, а может быть, даже немного и жесток.

Курсанты проходили учебную тренировку и оделись как для боя, каски их пока лежали на траве. Капитан напоминал, что делать десанту при приземлении. У него был шрам на подбородке, светлые усики. Максимов собрал группу из парашютистов-спортсменов. Эта группа совершала затяжные прыжки и практиковалась как передовой десант. Она овладевала всеми видами личного оружия, училась вести отвлекающий бой прежде, чем грянет десант с танками, брать «языка», бесшумно бегать, ползать, прыгать через препятствия, внезапно появляться и исчезать.

Купол, разложенный вдоль брезента, превращался в конус, когда все его клинья укладывали один на другой согласно номерам. На конус надевали оранжевый чехол и привязывали к нему вытяжной парашютик. Купол собирался гармошкой на дне ранца. Вытяжной парашютик закладывали сверху так, чтобы при рывке кольца он сразу выскочил под действием пружинного механизма и стащил чехол.

Генерал поймал взгляд курсанта Федорова. Парень смутился и опустил голову: не так давно начальник училища самолично отправил его на гауптвахту. Во всем остальном человек дисциплинированный, Федоров не в первый раз допускал скольжение — выбирал стропы, чтобы спускаться побыстрее. Это было опасно — парашют обладал свойством складываться. Возможно, капитан Максимов опять бы ограничился нагоняем, правда, устрашающим, когда у курсанта вянут уши. Бравый офицер из всех достоинств в мужчине главными считал товарищество, смелость и риск, последний у Федорова был оправданный: ему бы только другой парашют. Но тут на своем «газике» подъехал Петров…

Экспериментируя таким образом, Федоров между тем размышлял, что все-таки выгоднее не скользить, а поглубже затянуть прыжок, раскрыть парашют на наименьшей высоте. Идея застряла в голове. Мысль требовала воплощения, от нее следовало освободиться, иначе все время думаешь об одном. При случае Федоров хотел попробовать, но после гауптвахты самовольничать не стал. Генерала же, он знал, ему ни за что не уговорить.

Начальник училища подошел к курсанту. Ему хотелось курить, но возле парашютов не полагалось, и он вынул из кармана карамельку и стал ее сосать.

Он смотрел на Федорова, и ему нравилось, как тот все делает, — парень быстро и ловко собирал парашют сильными руками. Заметив, что рядом стоит генерал, он тут же поднялся. У него было приятное лицо, но в детстве он приболел оспой, и на лбу и на щеках с тех пор осталось несколько рябин; курчавая русая голова; а глаза голубые и ничем не разочарованные, спокойные и серьезные, хотя кто знает, какие черти прятались за этими голубыми кулисами, что они там делали и к чему подмывали. Вытянув руки по швам, Федоров ждал, когда генерал заговорит. Петров приказал ему держаться свободно. Курсант рукавом утер пот со лба.

— Кажется, вы работали на заводе? — произнес генерал.

— Так точно.

— Кем?

— Слесарь-лекальщик.

— Много ли занимались в аэроклубе?

— До училища — сто прыжков.

— Ну, так почему в прошлый раз скользили?

— Пробовал… Видите ли, товарищ генерал, — отвечал Федоров, — мне кажется, в боевых условиях нельзя не скользить. Надо обязательно, чтобы не расстреляли десант. А еще лучше — побольше затянуть прыжок. Представляете, если бы открыть парашют метров за сто от земли?.. Честное слово, я бы попробовал…

Он улыбнулся естественно и широко, но тут же постарался выглядеть серьезным.

— Значит, вы очень заботитесь о состоянии ВДВ? — спросил генерал.

Федоров промолчал.

— Или это просто хулиганство?

— Никак нет.

— Тогда попробуйте, — сказал Петров. — Побольше затяните прыжок.

— Вы шутите, товарищ генерал?

— Нет, я серьезно. Попробуйте затяните прыжок. Гауптвахту я вам больше не обещаю, а из училища отчислю.

Он оставил Федорова, а сам подумал: «Парень прав». Он тоже много размышлял о сохранении десанта в воздухе и предельную задержку в раскрытии парашюта всегда имел в виду. Он считал, что вообще напрасно не тренируют армейский десант для затяжных прыжков, а выбрасывают с фалом, когда фал цепляется за трос в самолете, открывает ранец, быстро появляется купол, и солдат висит как удобная мишень. Но если стоит приучать к затяжным прыжкам массовый десант, то специальным группам надо тренироваться для раскрытия парашюта низко над землей.

«Отличные мужчины, — подумал генерал, поглядывая на курсантов. — Крепкие, жилистые и красивые. Они не хуже тех, с которыми я воевал в десанте. Страшно вспомнить, какие мужчины погибали на войне, отцы такого же вот красивого потомства. Но эти должны уметь больше, лучше моих товарищей по фронту. Курсант Федоров прав. Ясное дело, мальчишество, горячая голова, но вот в чем загвоздка: толково рассуждает и, по совести сказать, ни к чему тут не придерешься».

К Федорову, как только генерал отошел, приблизился капитан Максимов. Он захотел выяснить потихоньку, о чем сейчас курсант думает и что от него на сегодня можно ожидать. Фронтовик-десантник, отчаянный на войне лейтенант, он в мирное время сохранял боевые качества и любовь к парашютному делу, потому пошел работать с десантниками. Редкий дар скрывать свои чувства и глядеть всегда ясными глазами достался курсанту Федорову не известно от кого из родителей: они у него погибли — отец в боях за Ленинград, а мать во время блокады, — и он вырос в детском доме. Капитан Максимов оглянулся, покачал головой, затем, предупреждая на всякий случай Федорова, постучал пальцем в свой висок.

— Федоров, тебе жизнь не надоела? — тихо спросил он.

— Нет, — сказал курсант. — Жизнь мне, товарищ капитан, нисколько не надоела.

— Гляди, Федоров. Чтобы никаких.

— Ни в коем случае, — отвечал курсант.

— Ты о чем? — спросил капитан.

— Не знаю, — сказал Федоров. — О том же, о чем и вы, товарищ капитан…

Максимова отозвал начальник училища. Они вместе прошлись, и генерал заговорил с блеском в глазах. Он сказал, что при высоте, с какой сейчас начнется выброска десанта, можно было бы затянуть прыжок не на пятнадцать заданных секунд, а на тридцать. Максимов, не поворачивая головы, почтительно кивал. Он слышал разговор Петрова с курсантом Федоровым. Тридцать секунд, сказал генерал, не меньше. Легко подсчитать, что если высота полторы тысячи метров, то десантник откроет парашют в ста пятидесяти метрах от земли. Эти сто пятьдесят метров погасят инерцию, парашютист отцепит лямки и сразу вступит в бой. Безусловно, есть риск разбиться при передержке в две секунды из-за оплошности или неполадок; в спорте это идиотизм, авантюра, хотя кто-то уже пробовал, но на войне такой риск был бы оправдан.

— Понимаете, капитан, — произнес Петров азартно, — нападение врасплох! Десант как из-под земли! Противник бы его и не заметил! Особенно ночью!

— Понимаю, — ответил Максимов.

— Что вы скажете?

— Я думаю, что это интересно и правильно. Вот, пожалуй, и все, что я хотел бы сказать…

Отпустив капитана к курсантам, генерал задумался, потом посмотрел на Федорова. Тот, завершая укладку, размышлял о шальном десантном налете и в воображении видел, как парашютисты, распластавшись, летели камнем, вдруг над самой землей изверглись их парашюты. Он рассуждал так же, как думал начальник училища. С учетом сопротивления воздуха он пролетит четыреста метров за первые одиннадцать секунд падения. Дальше сопротивление воздуха возрастет настолько, что скорость сделается постоянной, пятьдесят метров в секунду. Значит, если затянуть падение на тридцать секунд при выброске с высоты тысяча пятьсот метров, то парашют откроется в ста пятидесяти метрах от земли. Ну, еще можно задержать открытие на одну секунду, размышлял Федоров, в случае чего, и потом еще до земли останется сто метров. Этой бы высоты, пожалуй, хватило, чтобы погасить инерцию.

Он закончил укладывать свой парашют и поднял голову. Генерал тоже стал смотреть на небо. Все настойчивее пригревало солнце. По лицу пополз слабенький ветер, а наверху появилось второе облако; высота отталкивает труса, но она притягивает смелого, и когда парашютист сорвется вниз, сердце его не уйдет в пятки — вначале оно подступит к самому горлу, затем вспомнит, что так уже было, и привычно заноет. Кроме сильных мускулов и острых глаз у этих парней были крепкие нервы и любовь к небу, отчаянная храбрость, но при этом чувство меры и здравого смысла. Генерал думал, что все бы до одного они подошли для десанта «камнем» во главе с капитаном Максимовым, и решил так: «Побросаем мешок с песком. Прицепим к нему прибор давления, чтобы он открыл парашют на высоте сто пятьдесят метров, и поглядим».

Максимов проверил готовые парашюты. Главные спарили с запасными, надели парашюты на себя и застегнули лямки. Капитан велел разобрать каски и оружие, построил курсантов и обо всем доложил генералу. Начальник училища кивнул и остался у «газика», а Максимов повел группу к самолету.

Заработал мотор. Подул ветер, созданный винтом. Максимов дал команду сесть в самолет, вошел сам, задраил люк. Самолет вырулил на взлетную полосу, затрясся, потом рванул со старта. Он набирал высоту. Десантников придавило к сиденьям. Двигались солнечные изображения иллюминаторов по переборкам.

Курсант Федоров выглядел спокойным, сосредоточенным, но почему-то своим видом раздражал Максимова. Капитан сидел возле люка, подозрительно посматривал на Федорова. Курсант старался не видеть его, он смотрел на товарища напротив, и тот ему загадочно улыбался. Федоров думал о своем и решил: «Ладно. Поживем — увидим».

Самолет повалился на борт, так что взмыло над ним крыло с отходящими на место закрылками, завершил поворот, и его скорость, курс и высота сделались постоянными. Наверху было ослепительное небо. Внизу под самолет подбиралось зеленое поле. Где-то стоял «газик», и около него генерал.

Сократились обороты двигателя. Капитан встал у люка и застегнул каску. Все проверили вытяжные кольца и надели ремни автоматов на грудные перемычки парашютных лямок, затем застегнули перемычки и прижали оружие так, чтобы оно не мешало дернуть кольцо и действовать руками при планировании. Максимов распахнул люк. Ему вдруг показалось, что у Федорова неустойчивое выражение лица: курсант словно почему-то забеспокоился. Но тут самолет направился немного вниз — это означало, что пора прыгать.

Небо теперь было раскрашено перистой облачностью. Облачность затенила солнце, и синева меж облаками сделалась матовая.

Последним прыгнул командир. Небо стало не наверху, а окружило десант, наперло снизу потоками воздуха, и воздух ударил за воротник и под каску, а если приоткрыть рот, то небом можно было захлебнуться. Центр тяжести стремился перевернуть парашютиста спиной к земле, но, управляя телом, он выравнивал падение. Быстро сокращалась высота. Земля торопилась навстречу, и словно короче стали секунды. Но каждый парашютист был опытен и строго выдерживал счет, хотя ему казалось, что в следующую секунду как раз произойдет столкновение.

Курсант Федоров, планируя вниз головой, тоже вел счет секундам. Земля покачивалась из-за колебаний тела, была отличная видимость, даже рассматривались травинки. Пятнадцать секунд задержки в раскрытии парашюта для опытного спортсмена были нетрудной задачей. Федорову приходилось прыгать с больших высот, с самолета и аэростата, когда задержка достигала минуты, казалось, ей не будет конца и что секундомер на руке врет.

Но, кажется, сказывалась инерция наземных размышлений. Он сегодня был не очень-то внимателен.

Уже на третьей секунде его стало переворачивать через голову, и он приподнял над головой руки, чтобы они сработали как рули. Тело оставалось в нормальном полете до седьмой секунды, затем снова потянул главный парашют: появились «клевки», затем ощущение поворота. На этот раз курсант стал вращаться через левый бок, тогда он согнул левую руку, выставил локоть и снова увидел землю.

На одиннадцатой секунде его все-таки перевернуло на спину, и это было нехорошо, потому что мог наступить «плоский штопор», когда тело начинает крутиться винтом с увеличением скорости и ось вращения проходит через ступни ног. Выйдя снова на «ласточку», Федоров тут же опять опрокинулся на спину. Сейчас тело сразу стало поддаваться «плоскому штопору», закрутилось, и вот голова отяжелела, наполнилась мутью, а из глаз побежали световые концентрические кольца. Времени для трюков больше не оставалось. Ему сегодня явно не повезло. «Опозорился, — мелькнула мысль. — Что это такое со мной? Сто прыжков в аэроклубе и уже пятьдесят в десанте, а вот допустил «штопор». Забил голову черт знает чем. И ведь все видит генерал». Курсант положил руку на вытяжное кольцо и подумал, что если бы он продлил задержку, то несомненно вышел бы из «штопора».

Он летел спиной к земле в «плоском штопоре» и видел бело-голубой круговорот неба, а в нем проскакивало черное пятно: кто-то из десантников падал повыше и в стороне от Федорова. Хотя «штопор» был очень неприятен, курсант довел счет до последней секунды. Он приучился улавливать даже доли секунды, ибо время здесь без опоры в пространстве подсчитывалось обостренно и мелочно, так как от этого могла зависеть жизнь. При слове «пятнадцать», которое он произнес губами без звука, Федоров рванул вытяжное кольцо.

Он испытал, как положено, динамическое сотрясение, но непривычно слабое, и молниеносно заподозрил что-то неладное. Во-первых, его не перевернуло — он по-прежнему не видел земли. Во-вторых, над головой не было парашюта. Федоров продолжал падать спиной к земле и крутиться в «штопоре». По какой-то причине возникло незначительное торможение. Полет сопровождался теперь свистом и шелестом; а обороты тела стали замедляться, наконец приостановились. Он ощутил стеснение руки и увидел на ней стропы. Стропы успели намотаться на руку от локтя до запястья. В глаза бросилась красная отметина: оплетка контрольной стропы, вытягиваемой при управлении раскрытым куполом. Стропы тянулись из-под мышки. Мелькнул над плечом вытяжной парашютик и зачастил перед глазами, вырываясь из-под мышки со стороны спины и рывками натирая кожу.

Остальные десантники своевременно и благополучно открыли свои парашюты и повисли, словно в паутинах, под квадратными куполами. Федоров видел их и видел облака. Но в пространстве, не отмеченном больше никакими знаками, облака смотрелись одинаково под многими углами зрения, а парашютисты были рассыпаны по всем направлениям и на разных уровнях, и он не сомневался, что по-прежнему наблюдает «верх», а за спиной у него «низ». Но вдруг он заметил оранжевый чехол. Чехол, продолжая закрепощать купол, бился в форме арки за головой. И опять наступило озарение, стремительное в грозной ситуации: вытяжной парашютик неудачно проскочил под мышку в результате падения в «штопоре» и только слегка стащил чехол; оборачиваясь по инерции вокруг руки, парашютик навил на руку стропы главного купола, а нераскрытый купол как-то по-другому расположил тело.

Кто-то ему кричал, кажется, капитан Максимов. Слова, не встречавшие препятствий в воздухе, хорошо услышались на земле; но Федоров слышал только шипение и свист. Его сердце будто взвесилось в груди и стало там парить в невесомости. Он стал освобождаться от парашютика и строп, стараясь не думать о катастрофе. Но он подавил и стремление открыть запасной парашют, которому оранжевая арка преградила путь. Это уже случилось однажды. Его товарищ еще в аэроклубе разбился в схожем случае как раз из-за недостатка выдержки: оба купола у него мгновенно свились в единое нераздуваемое тряпье. Правда, можно было аккуратно извлечь запасной парашют из ранца и откинуть его от себя, но на большой скорости почти не уменьшалась вероятность соединения купола, и попробуйте быть аккуратным при смертельной опасности, рискните пожертвовать хотя бы долей секунды из оставшихся десяти секунд…

С земли это было ужасное зрелище. Оно страшило, но и захватывало, и от него было невозможно оторвать глаз. Начальник училища, стоя у «газика», так сжал челюсти, что едва не сломал зубы.

— Почему он не раскрывает запасной парашют? — спросил генерала шофер.

— Помолчи… — произнес Петров, не сводя глаз с неба, — помолчи-ка… — И подумал: «Если Федоров дернет сейчас кольцо, он погиб».

Федоров продолжал чуть заторможенно падать. Свернутый парашют выгибался над ним от ранца к подмышке; оранжевый чехол выглядел как знамя. Десантник никак не мог освободить парашютик и стропы. Он попал в ловушку. С ощущением близости земли нарушалась ледяная собранность и усиливалось дрожание рук. В ничтожные на земле частицы времени он в небе успел прожить целую жизнь, все вспомнить и передумать. Из груди его готов был рвануться крик. И это уже казалось Федорову признаком гибели. Ему чудилось, будто он ощущает спиной прикосновение травинок, а в следующий миг должен ощутиться удар о массу земли, жуткое физическое взаимодействие, при котором у человека отрываются легкие и почки, костяк рассыпается, а упругое тело, амортизируя, подскакивает словно мячик, наконец навсегда успокаивается. Он никогда не думал, что ему так хочется жить. Но если бы хоть раз испытал такое безумие, то после не растратил бы зря ни одной секунды. Он бы все секунды учел и распланировал: лишний бы раз глянул на цветок, на дерево, на лицо друга, на всю прекрасную землю, о которую должен был теперь разбиться…

Внизу неслась санитарная машина, распространяя тревожную сирену. Генерал Петров побледнел и подумал: «Похоже, что все». Федоров в это время вдруг увидел землю. Он не понял, почему это произошло и что он такое сделал, но огромная планета встала на дыбы, затем опрокинулась. Генерал заметил над парашютистом белый пузырек, который стал раздувать, тесня чехол. Внезапно над пузырьком выстрелился парашютик с чехлом; как странное видение на всю площадь размахнулся парашют, и вот десантник закачался на подвесной системе на самой неожиданной высоте.

Десант приземлился и пошел в атаку с криками «ура!», со свистом и гиканьем для устрашения. Атака увлекла и Федорова. Никто не отменял для него учебного боя, и при всем том, что с ним произошло, бой мог оказаться настоящим. Оттуда, где засел «противник», ринулась пулеметная очередь, но пулемет захлебнулся; десант захватил «противника» врасплох, поражая из автоматов и забрасывая гранатами. В укреплениях, имитированных при помощи мешков с песком, завязался рукопашный бой. Мелькали то приклад, то «финка». Капитан Максимов ворвался вместе со своими солдатами с пистолетом в руках.

После учений Максимов построил группу. Подъехал генерал. Десантники имели вид отчаянных рубак, а их полевые формы впечатляли хищной раскраской, учитывавшей летние цвета. Генерал прошелся вдоль строя не торопясь. Против Федорова он остановился и сперва поглядел на его ботинки, затем поднял голову, наморщив лоб.

— Как вы себя чувствуете? — спросил генерал.

— Спасибо, — ответил Федоров. — Хорошо.

— Что случилось?

— Открыл парашют в «плоском штопоре». Вытяжной парашютик попал под мышку. Я запутался в стропах.

— Почему не открыли запасной?

— Невозможно было, товарищ генерал.

— Знаю, — сказал Петров, разглядывая курсанта, и еще прошелся. — Послушайте, Федоров, — снова сказал генерал, — а ведь я вам не разрешал делать такой прыжок.

— Я не понимаю, товарищ генерал, — отвечал десантник, ловко скрывая ответную хитрость.

— Может быть, вы разрешили? — спросил Петров у капитана Максимова.

— Нет, не я, — вежливо отвечал капитан. — Не я разрешил курсанту Федорову прыгать со свернутым парашютом.

— Как, кстати, произошло приземление? — снова обратился генерал к Федорову.

— Обычно.

— Значит, возможно вот так прыгать?..

— Вполне.

— Как вы думаете, Федоров, что я должен с вами делать?

— Посадить на гауптвахту.

— За что?

— За то, что я допустил «плоский штопор».

— Хорошо, — сказал генерал, — я подумаю. — И когда уже забрался в «газик», добавил: — Я еще над этим поразмыслю.

* * *

Небо, как в тот раз, было синим. Подул высотный ветер и разогнал облака. Полковник Воздушно-десантных войск Федоров, крепкий статный мужчина с усиками, машинально открывая пачку сигарет, глядел вверх из-под козырька форменной фуражки. Откуда-то в небе взялся самолетик, и он был как сияющий жук, который прицепился к синеве и старался поскорее уползти, оставляя позади себя мутную струю для маскировки. Небо было и внизу. Оно касалось земли. Только на земле все было по-другому относительно времени, и нескольких десятков секунд не всегда хватало, чтобы вынуть из пачки сигарету и прикурить.