Капитан говорил, иногда покашливал в кулак и вполоборота следил за выражением лица штурмана. Тот вначале слушал невнимательно, так как думал о своем. Стоя на крыле ходового мостика — вплотную к железному ограждению, у которого сверху имелся деревянный брус, они время от времени поднимали к глазам бинокли и осматривали горизонт. Если немного отступить от ограждения, то через открытую дверь можно было заглянуть в рубку и увидеть рулевого, одетого в ватник и ушанку.

Штурман был невысокий, невзрачный. Одетый не по погоде легко, он пристукивал каблуками и сводил у шеи углы воротника курсантской шинели. Море «дымилось», отдавая теплоту морозному воздуху. Небо будто навечно затянулось тучами. Вблизи парохода цвет моря был серый, а к горизонту постепенно сгущался почти до черного.

Ненадолго тучи раздвигались, и море тотчас отражало солнечный луч гранями широко размахивавшихся волн, и подавленность, которую неизбежно вызывали хмурая погода, ветер и звуки волнующегося моря, сменялась хорошим настроением.

Пароход двигался с замедленной скоростью, волны его раскачивали, и в направлениях качки не было постоянства, отчего узлы набора корпуса испытывали сложные нагрузки. Что-то громыхнуло в машинном отделении в тот момент, когда пароход получил крен. Вот из-под носа ушла волна, а корма одновременно взмыла на гребне, и обнажившийся винт создал вибрацию. Пароход обледенел, и это выглядело эффектно и казалось неправдоподобным.

Штурман недавно вышел из училища. За время летних практик его руки успели несколько огрубеть, но кожа на лице была совсем гладкая; нос вздернутый и в родинках, уши «топориком»; фуражка с «крабом» была ему велика, а черная шинель становилась маловата. Он мерз нынче на вахте из-за своей непредусмотрительности, а мог бы, обратившись к боцману, получить от него полушубок, ватные штаны и кирзовые сапоги с фланелевыми портянками. Факты его биографии ничем не были примечательны. Стоит сказать, что мама хотя и посчиталась с его желанием, в общем, была против морского училища, о чем ему и заявила, заворачивая на дорогу пирожки, складывая в чемодан белье, полотенце, мыльницу и зубную щетку. В подобных случаях мамы часто не правы, и их доводы приблизительно одинаковы, но его мать огорчилась не зря: парень подавал надежды, имел музыкальный талант, десять лет обучался игре на скрипке и очень радовал педагогов.

Капитан был мужчина высокий и жилистый, со спокойными жестами и цепким взглядом. Он говорил с кавказским акцентом в речи, но выраженным слабо. Временами его голос звучал глухо оттого, что, зябко поеживаясь, он прятал нос в воротнике меховой куртки.

— Я припоминаю такой мороз. Еще посевернее. В сорок втором году мы шли в Нью-Йорк, четырнадцать транспортов и пять боевых кораблей в конвое. Был мороз, и сильно штормило. Обмерзли чуть не до клотиков, до самых салинговых площадок. Штурман у меня тогда был. Такой, Саша, как вы, молодой. Только повыше ростом. Стройный, Красивый. Звали Володя. Вы слушаете?

— Да, — отозвался вахтенный, продолжая размышлять: «Это мы проходили в училище — статистика Регистра судоходства Ллойда, раздел «Суда, пропавшие без вести». Раздел не бывает свободным, и одна из причин исчезновения пароходов — лед. Суда совершают коммерческие рейсы и ведут промысел в северных морях, и если капитаны беспечны, то обледенение может показаться им малосерьезным событием. Ураганный ветер, обрушивающий на палубу горы воды, доставит команде хлопоты, но она может лечь в койки, позабыв о морозе, и уснуть, как засыпают люди на снегу…»

С мостика было видно, как подвахтенные матросы скалывают лед. Он был повсюду. Море, волнуясь, накатывалось на палубу, и на палубе был лед — сплошной возле трюмов, с проталинами по бортам, где плескалась вода, оттекавшая к штормовым портикам. Ветер дул с севера, порывами усиливался, и начинал посвистывать в оснастке, а волны приобретали белые верхушки. Ветер мел по гребням, и брызги достигали ходового мостика, поэтому ограждение мостика с наветренного борта тоже было под ледяной коркой. Льдом были облиты кнехты, лебедки и мачты на треть высоты. Лед сверкал на вантах и штагах, а «бегучий такелаж» из просмоленной пеньки замерз с изгибами, и в изгибах лед походил на бутылки. Лед осел на обшивке корпуса, а над шпигатом, отливавшим воду из конденсатора главной машины, навис блямбой. Он был белый, немного голубой, местами гладкий, местами ноздреватый. Лед скалывали ломами, сбивали палками, рубили пожарными топорами, но он появлялся снова и снова. На лед опускались замерзавшие чайки, их жалели и брали на руки; чайки хлопали желтыми глазами и трепетали не от страха, а от холода. Постукивала машина и сбивалась с ритма, поскольку пароход преодолевал волны, менялись вахты, в положенное время команда шла в столовую. Пароход следовал с Балтики в Мурманск. В Кильской бухте его стиснул лед, затем ледокол проложил ему дорогу к Кильскому каналу. В Северном море он попал в район штормовых ветров, стал обмерзать и обмерзал уже сутки, к тому же открылась течь — результат сжатия корпуса льдом в Кильской бухте. Капитан Беридзе решил уйти в шхеры Норвегии, но молодой штурман обрадовался преждевременно, потому что радист принял сигналы бедствия. Позывные станции принадлежали гидросамолету английской навигационной службы, самолет потерпел аварию к юго-востоку от Шетландских островов, опустился на воду и обледенел. Станция сообщала координаты непрерывно, но на вопросы не отвечала, видимо, ее поставили на автомат, наконец остановила передачу, и сколько судовой радист ни вызывал ее, станция английского самолета безмолвствовала.

Пароход был загружен «по марку», лед и течь уменьшили запас плавучести. Следовало укрыться от шторма в шхерах, но пароход уходил в противоположную сторону. Капитан выглядел спокойным, даже слишком спокойным; перед тем, как он надолго задумался, а потом стал говорить, он просвистел какую-то грузинскую мелодию. Отдавая должное его выдержке, вахтенный штурман сам бодростью не заражался. Мысли его были тревожны и сосредоточивались на перегрузке судна. Правда, яркое воображение играло здесь свою роль; но не так уж преувеличенно будет сравнить перегруженный пароход с железной кружкой, наполовину залитой водой и плывущей по реке, взбаламученной ветром. «Три часа назад радиостанция гидросамолета остановила передачу, — подумал штурман. — Капитан упрямый человек. Странно, что опытный капитан поступает так легкомысленно, и он не имеет права отклоняться от курса без согласия команды, если его собственный пароход подвергается опасности».

Капитан опустил бинокль и руки в перчатках положил на брус ограждения. У него были седые усы и седые баки. Он говорил неторопливо и ровно — сдержанность была чертой его характера. Он свободно излагал за мыслью мысль, и это являлось приметой того, что капитану необходимо было высказаться.

— Володя погиб, — рассказывал он, — когда меня торпедировали во второй раз. Лед мне это напоминает… Его прислали ко мне третьим помощником. Как вы, Саша. Мы ходили с грузами в Рейкьявик, в Англию и Америку. Потом обратно. В сопровождении конвоя. Обычно эскадренные миноносцы, охотники за лодками и минные тральщики. Иногда крейсера. Были вооружены пулеметами марки «Эрликон»; у нас два стояли на шлюпочной палубе, один — на корме, один — на баке… Пришел Володя с чемоданчиком. Сперва понравился, потом не понравился. Разонравился, пока стояли в Архангельске: прячется в каюте, команды избегает. Старпом говорит: «Кого нам прислали? Почему прячется?» — «Не знаю», — говорю и однажды иду к Володе в каюту. Прихожу. Сел. Спрашиваю: «Женат?» — «Нет, товарищ капитан, не женат». — «Расскажи о себе». Рассказывает: учился в училище, отец воюет, мать в тылу работает.

— А прятался зачем? — спросил штурман и стал кусать ноготь.

— Не перебивайте, Саша, — ответил капитан. — До этого тоже дойдет. Вот я его и спрашиваю: «Почему ты так себя ведешь?» Опустил голову и молчит. «Может, беда какая?» — «Нет, — говорит, — никакой беды у меня пока нет». — «Слушай, — говорю, — ты, может, болеешь, и тебе в рейс нельзя идти?» Вскинул глаза, серые у него были глаза, и я вижу, что спросил то, что нужно. Не хочется ему с нами в рейс идти: боится… Боялся он, — и капитан задумался, стал барабанить по брусу пальцами.

Штурман поглядел на него, облизывая верхнюю губу, она треснула посредине и вокруг трещины покоробилась. Капитан не увидел того, как глаза его на момент потемнели и на щеке дернулась мышца и что он постарался произвести глотательное движение. Но взгляд на своем лице капитан почувствовал и обратил внимание, что Саша перевел дух. «Зачем он мне это рассказывает? — подумал штурман. — Что мне за дело до какого-то Володи? Я сам по себе… Удивительный человек. Невозмутимый, как железо. Интересно, выходит он когда-нибудь из себя? Ни голоса не повысит, ни резкого жеста не сделает… Для чего он взялся рассказывать?» — снова подумал штурман и опустил глаза. А капитан, человек умудренный и проницательный, сообразил, что задел его, и про себя отметил: «Хороший паренек. Лет маловато. Опыта маловато. Думает, что нервничает он один. Старается скрыть и еще больше нервничает».

— Потом ушли в рейс, — продолжал капитан. — Четырнадцать пароходов. Ледокол провел нас до чистой воды. Советский конвой прошел с нами Баренцево море. В Норвежском море нас приняли английские корабли и повели дальше. Володя все сильнее нервничал. Я жалел его, потом стал злиться. У всех были нервы. Шли с приспущенными шлюпками, ночью с притушенными огнями. Велел всем надеть спасательные пояса. Я, конечно, видел, что боялись, но так, как Володя, никто не боялся. Я сам боялся. Меня уже один раз торпедировали. Тогда из одиннадцати пароходов до порта дошли пять. В море паслись немецкие лодки, разведке их не всегда удавалось засечь. Я Володю спрашиваю наедине: «Боишься?» — «Боюсь». Это мне понравилось, что не врет. «Не бойся, говорю. Нет лодок. Нам бы сообщили». А сам думаю: «Для чего я тебя не оставил в Архангельске? Что у меня — детский сад? Возвратимся — спишу».

На мостик явился боцман Герасимов. У боцмана болел зуб, он не побрился; выражение его лица было свирепое. Он носил прямые рыжие усы, они заиндевели, а нос был красный и чуть влажный.

Он сообщил, что уровень воды в льяльных колодцах (Они скапливают трюмную влагу, и их контролируют. Особенно, когда открылась течь, колодцы стали контролировать чаще) повысился, и подчеркнул:

— Самим дай бог выгрести.

— Только не каркай. Если есть что предлагать, — предлагай, но не каркай. — Беридзе наклонился к переговорной трубе и сказал в машинное отделение, чтобы пустили насос.

— А что мне предлагать? — сказал боцман.

— Тогда зачем говоришь так?

— Не люблю этих неизвестностей. Почему самолет не радирует? — Боцман достал бумажный пакетик из кармана телогрейки и кинул в рот таблетку, скривив при этом лицо.

— Может быть, экипаж сел в надувные шлюпки? — предположил Саша.

— Может быть, — ответил капитан и, помолчав, заметил: — Едва ли… В мороз они ничего не выигрывают. — Потом справился у боцмана: — Ты как думаешь?

— Думаю, что они сыграли в ящик. Пока больше ничего не думаю, — сказал Герасимов и отправился в рубку рулевого, к шкафу с сигнальными флагами, обвязав щеку желтым «карантинным» флагом, возвратился и хмуро подытожил: — Поэтому и не радируют.

— Теперь ты похож на яичницу, — сказал капитан.

— Зато зуб греется… — пробормотал боцман и взялся за щеку, на глаза у него навернулись слезы.

— А у меня сильная изжога, — сказал Саша.

— Керосину попей, — посоветовал Герасимов, уставившись зловредным взглядом.

Натянутые отношения с третьим штурманом поддерживал боцман, тогда как Сашу они огорчали. Боцман имел привычку долго присматриваться к новичкам, Сашу он сразу стал недолюбливать, и причина заключалась в предубежденности потомственного моряка против парня деликатного, который не хватил лиха и о жизни, главным образом, судил по прочитанным книгам. Боцман был реалист и практик. Он «прирос» к морю, но оно ему надоело, и вот уж с десяток лет Герасимов намеревался получить квалификацию слесаря-сборщика на судоремонтном заводе. Сашу, человека восторженного и впечатлительного, соблазняли описания южных морей, голубых бухт, замкнутых коричневыми скалами, за которыми видны покрытые снегом и облаками горные цепи, и городов, где на улицах растут пальмы и магнолии и люди ходят в пестрых одеждах… Не исчезают страстные поклонники флота и не исчезнут. Море притягивает, оно остается голубым, зеленым, свинцово-серым, безбрежным и загадочным. И ребята становятся моряками и не любят, когда их называют работниками водного транспорта. Во сне они видят не только полеты в космос, но и плавания фрегатов и «гонки чайных клиперов», им снится, что они открывают новые земли… К достоинствам боцмана следовало отнести то, что он начал плавать «зуйком», то есть мальчиком прислуживал на рыбачьем карбасе. Его отец и дед утонули в Белом море, попав на карбасе в сильный шторм. А Саша вырос в интеллигентной семье и, кроме штурманских наук и техники игры на скрипке, не так уж много знал. Когда он играл в свободное время у себя в каюте, «пилил», по определению боцмана, Герасимов не мог удержаться, чтобы не сказать в его адрес что-нибудь едкое. Хотя сам боцман не был чужд музыке и, что бы ни делал, мурлыкал себе под нос одну и ту же песню, точнее, строку из нее: «Мы пионеры, дети рабочих», внося в мелодию много своеобразия…

— Он шутит, Саша, — сказал Беридзе, посмеиваясь. — Не сердись на него. У него зуб под коронкой болит. А ты, боцман, не рычи.

Штурман пожал плечами.

— Пусть не суется со своей изжогой, — боцман закурил сигарету, отвернувшись от ветра, и подержал за щекой дым, послюнявил мизинец и заклеил на сигарете расползшийся мундштук.

— Видимость никуда не годится, — произнес капитан, переводя бинокль вдоль линии горизонта. — Самолет трудно разглядеть. Как в парилке видимость. Очень редкий для этих мест мороз.

— Климат стал хреновый, — сказал боцман и съел еще одну таблетку, полизал языком и проглотил как мученик фармацевтической науки. Как плохо Саша не был настроен, он не удержался и хихикнул. Боцман в ответ пожевал губами и, пощупав перевязанную скулу, тихо, но внятно сказал: — Бестолочь.

— Как думаешь, где просачивается вода? — спросил капитан.

Боцман хлюпнул носом и, сняв рукавицу, поправил на шее шарф:

— Скорее всего, в районе второго трюма. Когда стояли в бухте, там обшивка сильно трещала. Наверное, полетели заклепки. Обшивка старая.

Пароход поплавал по морям и океанам немало. Теперь он постарел и в скором времени должен был встать на заводе, чтобы его там разрезали на металлолом.

— Хорошее судно, — сказал Беридзе, помолчав. — Маневренность хорошая. Скорость неплохая. Два моих парохода немцы потопили в Атлантике, а этот — нет. Благодаря скорости и маневренности.

— Коробка свое отмолотила, — сказал боцман, — Пора на пенсию.

— Да… Жалко расставаться. Я на нем плавал чуть не всю войну и вот, считай, после войны уж двадцать лет.

— Мне не жалко.

— К пароходу привыкаешь, — сказал капитан. — К качествам его привыкаешь. К обстановке привыкаешь.

Боцман непримиримо объявил:

— Я хочу поплавать на новом пароходе. Чтобы каюта была красивая и ржавчины было поменьше, А то надстройку побелили недавно, а она снова в «петухах».

— Летом примем новый пароход, — сказал Беридзе.

— До лета сперва надо дожить. А у меня зуб болит.

— Доживем, боцман, Летом поедем в Финляндию. Там для нас строят лесовоз. В пароходстве мне предложили его принять. Сашу тоже возьмем. Пойдете, Саша, плавать с нами на новом пароходе?

— Пойду, — ответил штурман и, передернувшись от внутреннего холодка, подумал: «Надо взять себя в руки, иначе заметят. Полезно глубоко вздохнуть и подержать воздух в легких».

— Он что-то не по погоде бледный, — заметил боцман. — Одни уши красные.

Саша смело встретился с ним глазами и промолчал.

Герасимов плюнул через ограждение мостика и произнес:

— Возьмем Сашу. Пусть фотоаппарат свой захватит. Подвиги нам будет фотографировать. Он все ждет, когда начнутся подвиги.

— Я лед фотографировал, — отозвался Саша с достоинством. — Потому, что это красиво.

— Красиво? Вы сказали, что это красиво? — переспросил капитан.

— Красиво.

— Боцман, а это в самом деле красиво, — сказал Беридзе. — Он прав, боцман. Посмотри-ка!..

Герасимов кисло глянул на палубу и кратко выразил свое мнение:

— Пес с ним…

— Дальше было вот как, — вдруг произнес капитан.

Боцман стал прислушиваться, покачиваясь в ритме волн на согнутых в коленях ногах.

— Дальше обледенели. Как сейчас. Было десять градусов. Мы обледенели, английские корабли обледенели. Декабрь месяц… Шли с дифферентом на нос, — спокойно продолжал Беридзе, склоняясь к задумчивости, — потому что заливало бак. Ребята рубили лед. Было за полночь — вахта третьего штурмана. Володя держался на мостике возмутительно. Я его стал ненавидеть. Флагман сигналит: сообщает, что будем заходить в Рейкьявик и отстаиваться. Немного погодя с английского охотника радируют, что акустик слышит лодку. Охотник шел по левую сторону каравана, а другой охотник тоже передает, что есть лодка. Значит, отряд лодок. «Может, отряд капитана Штока», — так я подумал, до войны тот был капитаном торгового флота с дипломом Ллойда. Смелый был подводник. Говорили, будто однажды зашел в Портсмут и торпедировал крупный танкер на рейде. Вот такой был, зараза. Я шепчу Володе: «Будь мужчиной. Зубами не стучи». — «Хорошо, — отвечает тоже шепотом. — Я постараюсь. Я ничего не могу с собой поделать, но буду стараться. Я не то чтобы смерти боюсь… Я сам не знаю, почему я так боюсь».

— Сначала немцы торпедировали третий после флагмана пароход. Горел как свечка. Там капитаном был Красильников. Погружались они носом, еще лед помогал, но ребята успели опустить шлюпки и высадиться, я видел в бинокль. Когда немцы стали атаковать, Володя будто приклеился к мостику подошвами. Стоит как накрахмаленный. Глаза расширил. Рот открыл. Я прямо зашипел: «Иди в рубку! Ныряй на диван и затыкай уши! Уходи с мостика! Чтоб духу твоего не было!» Он ни слова. Уходит в рубку. Гляжу — снял фуражку и трет подкладкой лицо. Тут наблюдающий с кормы закричал: торпеда градусов сто двадцать от курса. След видно хорошо — сполохи, да еще горит пароход Красильникова, море освещает. Выстрел с короткой дистанции. Пароход мой крупнотоннажный, обледеневший, большая инерция. Рулевой положил руль на борт. Стали, как положено, уходить, но не ушли. Ребята били из кормового пулемета по торпеде, не попали… Взрыв очень сильный. В легкие будто воздух насосом качнули. Пароход прям подпрыгнул. Я стукнулся лицом о рубку. Гляжу, на корме черный дым рассеивается. Попало в четвертый трюм. Ребята у пулемета убиты, наблюдающий убит, второй помощник убит, пулемет вырвало с фундамента и откинуло в сторону… Пластырь под такую пробоину не завести. Командую: покинуть судно. Ребята кинулись к шлюпкам. Про Володю в суматохе позабыл, потом вспомнил. Забегаю в штурманскую: стоит Володя совсем белый, ухватился за штурвал радиопеленгатора. Я ему: «Немедленно к шлюпке!» Он повернулся, уставился и не мигает. «К шлюпке! — говорю. — Ты что — оглох?» Не отвечает: держится за пеленгатор. Попытался отцепить — никак. «Если, — говорю, — сейчас же не отпустишь руки и не побежишь к шлюпке, пристрелю!» Пришел в себя. Гляжу: слезы на глазах, как мальчишка маленький, обиженный… «Застрелите, — говорит, — товарищ капитан». — «Быстро на палубу!» — говорю…

— Я бы дал в ухо, — известил Герасимов.

Капитан обернулся и сощурился:

— Тебе в ухо не дали?

— Зачем это?

— Когда перед атакой у тебя малый грех чуть не случился. Когда был морским пехотинцем. Сам рассказывал.

— Я был необстрелянный, — проскрипел боцман, как садовая калитка, и, покосившись на штурмана, проскрипел еще раз: — Потом не случалось.

— Он тоже был необстрелянный, — сказал капитан. — Сразу после мореходки. Примерно одних лет с Сашей. Саша, вам теперь сколько?

— Двадцать три.

— Зеленый еще, — усмехнулся Герасимов.

— Молодость — достоинство, — произнес капитан и подумал еще о чем-то.

— Я родился до войны, — добавил штурман.

— Ваш отец жив?

— Да, жив. Военврач.

Беридзе неопределенно покачал головой. Боцман, отламывая щепку от спичечного коробка, заметил:

— Саша поплавает и тоже выучится на врача, — разинул рот и стал ковырять больной зуб.

— Надо уточнить координаты, — сказал Беридзе.

— Хорошо, — ответил штурман и отправился в рубку, Там он прежде всего согрелся — положил ладони на медный калорифер, отепляемый паром из машины, разул ботинки и поставил на калорифер одну ногу, затем другую, потирая холодные пальцы.

Он запеленговал радиомаяки, отложил пеленги на карте и точку их пересечения обвел карандашом. Подсчитав расстояние до самолета, присел на диван — на нем нередко спал Беридзе, в штормовые ночи не покидавший мостика, — и посидел несколько минут, опустив руки меж коленями и ссутулившись. Длительная качка вызывала раздражение, хотя Саша переносил морскую болезнь легко. Тело устало от непрерывного нарушения равновесия. По штурманскому столу катался карандаш; графин с водой, стоявший в ячее специального подвеса, кланялся и трясся, раскачивалась стрелка кренометра на переборке. В момент крена свет, проникавший сквозь затянутый льдом иллюминатор, затенялся волной. Идти к месту бедствия оставалось немногим больше часа, но это слабо обнадеживало штурмана. Если не придется скоро увидеть самолет, капитан будет разыскивать его до последней возможности, он понял характер этого человека — ни перед чем не остановится, а понадобится, применит власть, не повышая голоса и не теряя самообладания… Им завладела тоска по дому, и он уже мысленно сознался матери, что для моря слаб духом, с ней он мог говорить о многом, тогда как перед отцом сдерживался. Появилась спасительная мысль: может быть, лед и течь не так уж опасны и все закончится хорошо, тогда им выдадут денежную премию и про них напишут в газетах. Он попробовал вообразить и собственное участие в спасении английских летчиков, но увидел себя недостаточно молодцеватым; даже усмехнулся, внезапно почувствовал злость, встал с дивана и, чтобы обрести устойчивость, придержался за угол стола…

В его отсутствие Беридзе заметил боцману:

— Ты с ним нехорошо разговариваешь.

— Он мне не нравится, — заявил Герасимов.

— Он ничего. Молодой еще. Ты тоже был молодой. Я был молодой. И он попривыкнет, будет моряк.

— Меня с ним равнять нечего, — сказал боцман. — Я начал плавать с восьми лет. Червяков на крючки надевал.

— Нет, он ничего, — сказал капитан, — старательный. Ты несправедливо говоришь. Мягкий — это правда. Что воспитанный и на скрипке играет — очень хорошо.

— Мне он не нравится, — упрямо повторил боцман.

— Злой ты нынче, — сказал капитан. — Я понимаю: устал, и зуб больной. Разыщем самолет, уйдем в шхеры, там отдохнем.

— Ехидный он, — сказал боцман. — Что я ему — соли под хвост насыпал? Изжога у меня, говорит…

— Он тебя ничем не обидел. А ты плохо себя ведешь, — сказал капитан.

— Как надо, так и веду, — отрезал боцман.

— Скверно ведешь, — недовольно сказал Беридзе. Герасимов поджал губы. Из рубки вышел Саша. Скулы капитана напряглись и расслабились…

— Вы сказали, что Володя погиб, — напомнил штурман.

Капитан пристально поглядел на него и отвернулся, отметив в его тоне не просто заинтересованность, что-то еще: вызов ли, протест ли, то, что мнительно настроенный человек выражает вполне бессознательно. Он определил: сравнивает себя с Володей, находит общее и переживает. «Большое самолюбие, — подумал капитан. — Но доверчивый. Хорошо с ним поговорить — рассказал бы все откровенно», — и, помедлив, кивнул:

— Погиб, — покашлял в перчатку и прибавил: — Утонул.

— Валяйте подробнее, — сказал боцман. Сигнальный флаг и таблетки явно не пошли ему впрок, но любопытство заставило быть доброжелательнее.

— Хорошо, — ответил Беридзе. — Сначала ступай вниз и поменяй на баке впередсмотрящего, парень сильно озяб. — И только боцман возвратился, продолжал с прежней интонацией, не прерываясь, глядя в одном направлении на море, так что начинало казаться, будто он постепенно забывает про слушателей и говорит для одного себя:

— Когда вышли на мостик, немцы выстрелили второй торпедой. Ребят, что успели сесть в шлюпку, убило. Шлюпку — в щепки. Пароход тонул очень быстро. Второй шлюпкой воспользоваться не пришлось. Живые попрыгали за борт. Мы с Володей тоже прыгнули… Мы были в пробковых поясах. Стоял декабрь. Вода, как сейчас, дымилась. Сильный ветер… «Прыгай!» — говорю и подтолкнул Володю. Он прыгнул; я прыгнул, как в кипяток окунулся, суставы будто вывернуло. Хватаю воздух как рыба. Кажется, сердце горлом выходит…

Шлюпки с парохода Красильникова были далеко. Когда люди оказались за бортом, два тральщика растянули спасательную сеть и на полном ходу стали нас выуживать как селедку. Попал в сеть — спасся, прошла мимо — жди, когда тральщики пойдут на новый заход. Очень холодно. Организм быстро переохлаждается. А тральщики не останавливаются и не сбавляют хода, командиры опасаются, что лодки станут пристреливаться. Мы с Володей не попали в сеть. Позже других прыгнули, оказались в стороне — и не попали. Обледенели головы. Ноги ничего не чувствуют. Неподалеку — взрывы; и светло как днем: еще два наших парохода горят. «Крышка, думаю. Если и вынут через час, умрешь от переохлаждения». Реветь хочется. Жить хочется. Сквозь ветер слышу: стучит машина. Поворачиваю голову — тральщик идет прямо на нас. Хочу кричать, губы не шевелятся. Думаю: «Неужели не заметят? Должны заметить! Не может быть, чтобы не спасли!» Не хотелось верить, что погибнем. Мутилось сознание, но увидел: возле борта стоит матрос, показалось — негр, в руке линь, собранный в бухту, готовится кинуть. Кинул. Володя вцепился в линь зубами, повизгивает. Я тоже успел. Поволокло за тральщиком. Чувствую — слабею совсем; когда не надо слабеть — слабею. Пальцы еще немного и выпустят линь. Стало тошнить. Может, оттого мне было хуже, чем Володе, что я еще при взрыве ударился. Думаю: «Помоги, штурман. Поддержи. Самому мне не продержаться, пока подтянут к борту». Пытаюсь крикнуть: «Помоги, Володя!», но сам себя не слышу… Неправильно думал, не имел права. Ему было очень тяжело… Посмотрел на меня — страшный на лицо. Опять отвернулся, не обращает внимания. «Боится за свою шкуру», — так я решил. Думаю: «Зараза, собака. Был подлецом — подлецом жить останешься». Держусь из последних сил… Вдруг по глазам как кнут ударил. Куда-то полетел, что-то обвило змеей и давит, и не холодно. Потом ничего не помню. Потерял сознание. Очнулся на палубе тральщика. Лежу на спине, рядом матросы, один льет в глотку ром. На руке линь — еще не успели отвязать, выбленочным узлом к запястью привязан… Немного оправился, спрашиваю: «Где второй моряк, который был со мной?» Не знают. Разводят руками. Требую возвратиться, отвечают, что нельзя: лодки. Мол, тральщики с сетью пройдут еще раз, а им надо защищать пароходы, которые остались от каравана…

Ветер изменил направление. На мостике ему препятствовал барьер, а матросов он обрабатывал как наждак, их лица были напухшие и багровые. Часы показывали половину шестнадцатого, а уж свет сделался мутным. Рулевому пришлось зажечь на компасе электричество, и Саша повернул рубильник и включил ходовые огни. Свет в окружении парохода померк, и резче выделилась белизна штормовых гребней, обледеневшие предметы залоснились. Волны бомбардировали судно; соленая изморось, орошала лица. Скоро капитан перевел ручку машинного телеграфа на «малый ход».

Боцман собирался покинуть мостик, но задерживался, шагал взад-вперед и глядел в деревянный настил колючим взглядом. Завершив это целенаправленное перемещение по мостику и выдерживая независимый тон, он произнес:

— Значит, неплохой оказался человек…

Слова эти ни к кому не обращались и, прозвучали полувопросом самому себе, но боцману явно не было все равно, отзовется на его слова капитан или нет.

С палубы пришел вахтенный матрос и сообщил очередной замер воды в колодцах. Лед по обшивке наветренного борта стал массивнее; судно приобрело постоянный крен, и матросы в обледеневших одеждах и обуви скользили по палубе. Капитан отослал матросов переодеться; скалывать лед вышли подвахтенные из машинной команды.

— Да, неплохой, — Беридзе опустил бинокль, потер носовым платком линзы; стал опять всматриваться в горизонт, что-то по-грузински пробормотал и этими своими действиями как бы заявил, что о Володе сказал все — реальная обстановка требовала внимания, капитан сосредоточился в наблюдении за морем.

За ним поднял бинокль штурман, взволнованно фантазируя, что пароход совершает рейс в составе военизированного каравана и караван подстерегают немецкие лодки. Миг — и в борт ударила торпеда, взорвалась, и в воздух ринулись обломки и огневые брызги, в черном дыму только пятнами было видно светлое небо, а в этих пятнах парил пепел, и воздух, сжатый взрывом, закупорил рот. Глянув за борт, он вздрогнул и отпрянул, так что плеснувшая снизу вода не успела достигнуть его лица, только обдала козырек фуражки. Он не тотчас сообразил, что лишь бессознательно разыгрывает про себя эту сцену: покидает борт и оказывается в ледяной воде — перевоплощение было короткое, но полное, он ощутил жгучий холод и испытал отчаяние, наконец увидел английский корабль и одновременно с капитаном ухватился за поданный с корабля линь… Руки теряли чувствительность, глаза слепили радужные круги, и кровь в висках гулко пульсировала, когда он мысленно произнес: «Если ты не сделаешь этого теперь, то не сделаешь никогда», — повернул лицо к ослабевшему капитану и, прерывисто дыша, подхватил капитана одной рукой, а другой закрепил на его запястье линь — на это только и хватило сил…

Саша пришел в себя, провел ладонью по лбу — лоб был в испарине. Быстро темнело. Капитан включил прожектор. Длинный луч заскользил по поверхности моря до самого горизонта и снова погас. Судно двинулось еще медленнее. С тех пор как приглушилась работа машины, стали сдержаннее и звуки, производимые людьми.

Налетел снежный заряд, с каждой секундой он становился плотнее. Пелена из снежинок струилась в зоне освещения, скоро контуры ледяных покровов сделались невидимыми, а огни на мачтах стали выглядеть тусклыми точками. Снег затруднял дыхание, холодил и щекотал в ноздрях, попадал на глаза и заставлял смыкаться веки. Казалось, так будет бесконечно, но вихрь промчался дальше. Тотчас погода прояснилась, и на небе проглянули звезды…

Впередсмотрящий махнул рукой, потом крикнул, что надо взять левее. Возник самолет, его можно было принять за ледяную глыбу. Подошли ближе, и стали различаться контуры — самолет был бипланом, осев на передние крылья, он задрал хвост. Луч прожектора сосредоточился там, где должна была находиться входная дверь. Самолет маячил перед судном уже достаточно близко, без признаков населенности, обрамленный ледовыми сталактитами. Капитан застопорил ход. Судно описало циркуляцию и расположилось к гидроплану подветренным бортом. Матросы, надев пробковые жилеты, готовили шлюпку. Вода окатывала самолет то лениво, то обрушивалась с размаху — и застывала слой за слоем, и штурман был готов поверить, будто в самом деле видит это наращивание льда… Он снова испытал большое волнение. У него пересохло во рту, а стук сердца будто начал прослушиваться ухом. Человек хладнокровный и опытный повел бы себя естественно и не придал бы своему поступку значения. Но когда Саша обратился к капитану, голос его дрожал, был глух и неубедителен. Он попросил отпустить его на шлюпке, но решимости в нем не хватало, и он дивился тому, что думает одно, а вслух говорит противоположное, и понимал, что надеется на отказ, и ненавидел себя за это…

— Он думает, что я его не возьму, — бросил Герасимов, сходя по трапу.

Беридзе кивнул, не взглянув на штурмана.

Саша надел брезентовую куртку и пробковый жилет. Матросы вывалили шлюпбалки и приспустили шлюпку на талях вместе с боцманом. К боцману по штормтрапу сошли матросы и Саша. На пароходе ослабили тали, и шлюпка села на воду полным килем. Боцман закрепил на корме пеньковый трос, и его стали вытравливать с парохода через блок и стопорящее устройство; и потому, когда убрали тали, шлюпка хотя и взяла с места как горячая лошадь, но потом, стала притормаживаться. Штурман сидел загребным. Высота волны, несоизмеримая с размерами шлюпки, потрясла его. Пока шлюпка удерживалась на гребне, в свете прожектора обозревалось штормовое море; затем шлюпка проваливалась, и волна перед нею вставала неодолимым препятствием и шипела; было темно и жутко, а наверху под напором ветра с отчаянным шелестом, какой во время бури издает крона старого дерева, завивался гребень…

Но вдруг что-то с Сашей произошло. В какой-то момент он содрогнулся, затем его рассудок стал ясен и холоден, страх и растерянность отступили. Глаза штурмана стали видеть зорче, и крепко сжались челюсти, руки обхватили весло с таким напряжением, что занемели подушечки пальцев. «Что со мной? — удивленно подумал он. — Мне не страшно. Мне совсем не страшно. Я не испытываю ни восторга, ни азарта, мне просто не страшно. Почему меня вдруг покинул страх?»

Он налегал на весло грудью. В веслах была лишь та нужда, что они помогали сдерживать шлюпку. Гонимый ветром и волнами, шестивесельный ял стремился к самолету, и с каждым его порывом трос за кормой, внезапно развернувшись, натягивался как тетива лука. На корме находился Герасимов. Действуя рулем, боцман не забывал следить за тросом. «Какому там идиоту на судне вздумалось закрепить трос?» — забывая, что его может заесть в блоке, боцман принялся возмущаться в выражениях неделикатных, зато красноречивых и убедительных. Но когда шлюпка совершила особенно опасный рывок, боцман замолчал. Еще такой рывок, третий… Потом шлюпка дернулась в последний раз, и все ощутили, что она обрела свободу; и Герасимов резюмировал обрыв троса плевком и единственным словом:

— Труба.

Он круто повернул руль, но шлюпка не подчинилась. Захваченная волной, она закрутилась и понеслась. Усилия гребцов оказались напрасными, а расстояние до самолета стремительно сокращалось, и вот шлюпка пробила самолет форштевнем, будто острием огромного ножа.

Ее захлестнуло волной. С самолета в нее обрушился лед. Вал отпрянул, отпрянула и шлюпка, и в пробоину хлынула вода. Гребцам удалось повалиться на дно шлюпки. Банка же рулевого значительно выше, и боцман, словно выпущенный из катапульты, пролетел по воздуху, упал на самолет и вниз головой сполз в воду. Беридзе, направлявший луч, взялся за усы. Волна отшвырнула боцмана от самолета. Снова накат волны, и, ломая ногти, матросы ухватились за самолет; кто-то полез по распоркам передних крыльев; шлюпку передвинули и привязали к самолету с его подветренной стороны. Потом кинули линь, но боцман безвольно сопротивлялся в воде и не смог им воспользоваться.

В подобных обстоятельствах счет времени ведется в секундах, и так же быстро надо принимать разумные решения. Матрос отыскал входную дверь, вынул нож из ножен и стал долбить в зазорах лед. Саша обвязал линь вокруг пояса, и руки его не дрожали, не было колебаний и трепета, он уже оценил дистанцию и дожидался благоприятного момента. Другой конец линя Саша передал матросам. Волна с боцманом приблизилась и заколыхалась на месте, словно накапливая энергию. Тогда штурман перекинулся через борт, пробковый пояс не дал ему погрузиться с головой, но фуражка осталась на воде. Единственным его желанием было пулей вылететь из воды; нелегко, если судорога сокращает мышцы, воздух вздувает легкие и грудную клетку будто втискивают в узкий панцирь. И все же надо устоять. Эта мысль пронизывает мозг, затем звучит на разные лады, как хор колоколов и колокольчиков: ты должен устоять, ты обязан сделать то, что должен сделать, и не оглядывайся назад — шлюпка уже далеко, следи за движением волны и не давай ей захлестнуть тебя. Ты худо плаваешь, но об этом надо было заботиться раньше. Не бойся, ты доплывешь. И матросы начеку, линь прочный, и ты привязал его надежно. Действуй увереннее и смелей, только не забывай следить за движением волны. Еще усилие, и ты уже добрался до боцмана и обхватил его за плечи. Это почти то же, о чем рассказывал капитан… Льдом обросли даже ресницы, волосы, схваченные морозом, превратились в сосульки, от холода раскалывается голова, и холод калеными иглами впивается в тело, но матросы тянут за линь, и ты торжествуешь. Теперь не нужно торопиться, надо все сделать до конца: пособи раненому боцману забраться в шлюпку.

— Обожди. У меня штаны съехали, — пробормотал Герасимов и, оказавшись в шлюпке, начал стонать и поскрипывать зубами.

Выстрелом из ракетницы с парохода метнули линь. На шлюпке линь приняли и вытянули привязанный к нему новый трос. Беридзе глянул на часы: выгрузка летчиков заняла полчаса. Спустя две минуты гидроплан затонул.

Летчиков — их было пятеро — привел в чувство судовой врач. У командира он обнаружил гангрену рук, о чем доложил представителю Красного Креста в Норвегии. Командир рассказал о подробностях: самолет вел ледовую разведку, и у него заглох мотор, экипаж закрылся от холода в кабине и, поддаваясь сонливости, поставил радиостанцию на автомат. Она отключилась, когда вышли из строя батареи…

Боцман лежал в каюте на чистой постели, глядел в потолок и продолжал стонать. Пришли матросы и Беридзе, матросы с распаренными лицами и мокрыми шеями, они отогрелись в бане и были в свежих рубашках. Боцман стал крепиться. Даже пытался улыбаться, но у него ничего не вышло, хотя эта попытка была заметна и вызвала сострадание. Капитан присел на край постели, матросы, стоя, закурили, один протянул закурить боцману и чиркнул спичкой Герасимов пожаловался, что сигарета отдает плесенью.

— Как твои дела? — спросил Беридзе.

— Зуб перестал болеть, — ответил боцман с готовностью и оперся на локоть, но вдруг изменился в лице и опять опустил затылок на подушку.

— Лежи, — сказал капитан. — В Норвегии отправим тебя в больницу.

Будто к чему-то прислушиваясь, боцман спросил:

— Штурман где?

— Остался в бане.

— Неплохой оказался человек, — сказал боцман слабым голосом.

— Придется замерить воду в колодцах, — обратился капитан к матросам.

— Я про штурмана вашего вспомнил, — опять сказал Герасимов. — Про Володю. Неплохой оказался человек. Сразу не подумаешь.

— Вот такое напомнил мне лед, — задумываясь, сказал Беридзе, потом встряхнул головой и попросил сигарету. Он бросил курить много лет назад, но сейчас затянулся вполне привычно, не закашлявшись.