Посетив в начале отпуска родной город, капитан дальнего плавания Виктор Андреевич Сомов прежде всего, конечно, отправился на ту улицу, в дом, где некогда проживал со своими родителями и старшей сестрой. Его отец и мать давно умерли. Сестра стала бабушкой, пожелала нянчиться с внуком и навсегда уехала к сыну и невестке в другой город. Виктор Андреевич походил возле дома, ныне оштукатуренного и выбеленного под общий уличный тон, а во времена его детства сохранявшего первоначальный вид, — походил, огляделся и повернул во двор, предполагая, что его здесь никто не помнит, но испытывая понятное волнение. Его ошеломила картина бурно разросшихся разлапистых лип, сверху зачерненных грачиными гнездами, — ведь он по старой памяти ожидал увидеть сравнительно тонкие молодые деревья. Грачи оживленно покаркивали, усиливая впечатление укоренившегося мира и покоя. Грачам вторила детвора, которая ползала в песочницах или бегала по двору. Наконец капитан вошел в памятный ему подъезд и усмехнулся, безуспешно поискав на стенах легкомысленные и трогательные надписи тех лет, варварски нацарапанные на штукатурке или написанные мелом на панели, вроде: «Витя + Таня = любовь», «Светка — дура!» Не без волнения Виктор Андреевич позвонил в свое бывшее жилище (раньше, при отсутствии звонка, следовало стучать). Вышел мальчик лет семи-восьми, поднял внимательные глаза и потерял дар речи, увидев высокого мужчину в полном капитанском облачении: фуражке с «крабом» и черном кителе с золотыми шевронами, в белоснежной сорочке и при галстуке.

— Вы к кому? — спросил он наконец, не сводя с Виктора Андреевича растерянного взгляда.

— Да ни к кому, — отвечал Сомов с улыбкой. — Просто я когда-то здесь жил. Очень давно. Вот зашел посмотреть. Если ты позволишь, я ненадолго пройду в квартиру. Не бойся. Ты один?

— Да, — сказал мальчик, не совсем решительно отступая, чтобы пропустить незнакомого человека. — Мама с папой на работе, а я собираюсь погулять.

— Я ненадолго, — повторил Виктор Андреевич, прохаживаясь по квартире и оглядывая знакомое расположение комнат, но совершенно иную обстановку. — Ну, вот и все, — сказал он. — Спасибо, — и, подумав и порывшись в карманах, протянул ребенку костяного божка.

— Вы приплыли из Африки? — спросил мальчик, зажав в кулаке сувенир.

— Нет, — ответил Сомов, переступая порог, — из Индонезии. Я капитан танкера… Мы ходили в Индонезию…

Теперь он решил просто вволю побродить по городу своего детства и юности, в котором сегодня было ничуть не меньше солнца, чем в какой-нибудь Джакарте; а зной, не смягченный, как на островах Индонезии, дыханием океана, казался тут даже чувствительнее. Щурясь из-под лакированного козырька от слепящих лучей, Виктор Андреевич медленно, непринужденной походкой свободного от дел человека шагал по тротуару и удивлялся непривычной ширине знакомой улицы, как бы большей ее заполненности светом и воздухом и новой ее перспективе, в которой сходились не прежние частные домики, а высотные каменные здания. Тут, вдали от моря, романтика, безусловно, выветрившаяся из головы Сомова за много лет работы на флоте, вдруг снова возродилась в нем и начала, как в дни молодости, возвышать его в собственных глазах. Стройный, широкоплечий, с красивыми седыми висками и седыми усиками, подтянутый и уверенный в себе, этот старый морской волк с невольным чувством превосходства поглядывал на прохожих, а те, в свою очередь, с симпатией смотрели ему в лицо, затем оборачивались, особенно женщины.

Ему давно хотелось навестить родные места, но за всевозможными делами и заботами он никак не мог собраться и вот приехал спустя почти тридцать лет. За эти годы Сомов успел закончить мореходное училище, избороздить все моря и океаны, потерять некоторых из друзей, вырастить и женить сына, узнать, находясь в плаваниях, о смерти матери и отца, наконец, сам стал уже далеко не молод. Правда, изредка Петр Андреевич наведывался к родителям и сестре, но всякий раз по необходимости и спешно, а так, чтобы распорядиться своим временем, подольше побыть в городе, приехал впервые и сейчас не только радовался, но в глубине души печалился светлой печалью, которая, впрочем, благодаря хорошей погоде постепенно у него рассеивалась.

Капитан надеялся, что среди идущих ему навстречу людей мелькнет чей-то знакомый образ. Он перебирал в памяти, кто из старых его друзей и приятелей мог быть сейчас в городе, но, судя по письмам сестры, не осталось никого: один уехал, другой умер, третий подевался неизвестно куда. Напрягая зрение и фантазию, Виктор Андреевич слегка холодел от неожиданности, ибо некоторые прохожие ему все же кого-то очень напоминали. Вот прошла мимо худенькая седая женщина, и Сомову показалось, будто сквозь ее морщины проступают мягкие черты встреченной им в юности девушки, возможно, просто одноклассницы или соседки по дому, но — увы! — женщина отвернулась от него и ускорила шаг. Потом он точно так же предположил в опустившем глаза мужчине (с ним он даже неловко поздоровался) какого-то бывшего своего товарища. Помимо своей воли капитан огорчился, стал настраивать себя на грустный лад и думать: «Почему нам бывает стыдно встречаться через много лет? Почему мы, взрослые люди, часто делаем вид, будто не замечаем на улице друзей детства? Может, кто-то, у кого не сложилась судьба и потерпели крушение надежды, не желает казаться неудачником? Или, может быть, мы не хотим предстать друг перед другом озабоченными и постаревшими? Напрасно! Как было бы хорошо остановиться да поговорить по душам!..»

Виктор Андреевич зашел на городское кладбище, разыскал могилы отца с матерью и поклонился им. Держа в руке фуражку, он побродил меж старинными памятниками, размышляя в этом грустном месте о бренности собственного жизненного пути и неожиданно испытывая какую-то особенную острую тоску по отчему краю. С закатом солнца капитан решил возвратиться в гостиницу и отдохнуть, чтобы утром сесть на поезд и поехать домой. Возле перекрестка он попытался остановить такси, но ему это, к сожалению, не удалось — все машины оказывались занятыми. Наконец притормозил «частник», новый дымчатый «Москвич», и Сомов, поблагодарив владельца, сел рядом с ним, но неожиданно, покосившись на него, вздрогнул, ибо увидел настолько явно выраженный «онегинский» профиль, настолько характерное «пренебрежительное» поджатие губ, что ни на секунду больше не усомнился: «Господи! Вот тебе и нет знакомых! Да ведь это Колька Огурцов! Из параллельного класса! Он ведь тоже собирался на флот, да не прошел медкомиссию! Вот тебе на! А сестра писала, будто он потом куда-то уехал!»

От волнения он едва продохнул. Еще покосившись на Огурцова и удостоверившись, что это он, капитан усмехнулся, поправил за козырек фуражку, поерзал на сиденье, однако с огромным трудом пересилил себя и сперва решил поиграть с Колькой в приятную игру, состоящую из прозрачных намеков, понаблюдать за ним исподтишка, а потом уж ему открыться.

— Куда? — спросил Огурцов, кинув на Виктора Андреевича мимолетный рассеянный взгляд, спросил знакомым «актерским» голосом, который обострил у Сомова волнующие ассоциации.

— В гостиницу, — ответил капитан, хитро улыбаясь. — Если можно, прокати меня сначала по всему городу. Я давно в нем не бывал и напоследок хочу посмотреть на него еще раз.

Огурцов, не проявив к намеку любопытства, включил скорость, дал газ, и они поехали. Виктор Андреевич, усмехаясь, почесал лоб и, спросив разрешения, закурил.

Сперва они катили под уклон по центральной улице, затем, деловито крутя баранку, Огурцов направил машину в переулок. Вечернее солнце, до сих пор светившее сбоку, теперь ударило прямо в глаза, и владелец «Москвича» защитился от встречных лучей световым фильтром. Несколько раз глянув в водительское зеркало, так осторожно, чтобы не поймать взгляд Огурцова, Виктор Андреевич вздохнул и не без сожаления подумал: «Ах, Колька, Колька! А ведь мы с тобой уже дряхлеем! Что ни говори, время берет свое. Вон у тебя какие глубокие складки на лбу. Волосы тоже седые. Зря, брат, только пижонишься. Ни к чему тебе мушкетерская прическа. Это для какого-нибудь старого дурака. А у тебя лицо умное. Впрочем, молодись, молодись, Колька! — веселея, подумал капитан. — Это не беда. Главное, чтобы не расквасился. А то я встречал таких своих одногодков, что хотелось назвать «дедушками». Небось положение занимаешь. Видно по всему. Собственный «Москвич» и все такое…»

Огурцов, устремив взгляд вперед, молча делал свое «извозчичье дело» — так успел мысленно вышутить старого товарища капитан. Да, Колька был по-прежнему красив и даже, наверное, более определенно, чем в юности, очень был примечателен напускным высокомерием и этим своим редким профилем, в котором контуры носа и лба попадали в одну линию. С почтением к товарищу, с осознанием его и собственной значимости (вот, мол, мы с тобой не подкачали, вышли в люди и живем с чувством достоинства и даже небольшого бескорыстного превосходства) Сомов все улыбался себе в усы и поглядывал в зеркало. «Узнает или не узнает?» — лукаво размышлял он, весь во власти затаенного игривого интереса. Однако владелец «Москвича» никак не реагировал на своего пассажира, ибо наступали часы пик, в городе становилось все многолюднее, и надо было очень внимательно следить за пересекавшими мостовую прохожими.

Они ехали теперь по другой большой улице, перед ветровым стеклом машины покачивалась на шнурке лохматая собачка. Накануне сумерек клин дороги в перспективе начинал затеняться, тогда как стены домов по одну ее сторону освещались последней яркой вспышкой заката. Николай Огурцов (для своих коллег по какой-то строительной организации он, естественно, был Николаем Ивановичем), если забыть про личную к нему симпатию капитана и посмотреть на него беспристрастно, выглядел действительно очень интересным мужчиной, интеллигентным, вполне свежим для своих приблизительно пятидесяти лет, а главное, удовлетворенным, что подтверждалось и его хорошим костюмом, и белыми манжетами, и чуть небрежной позой хозяина, и даже приверженностью к легкомысленной молодежной прическе. Так что Виктор Андреевич справедливо радовался за него и резонно предполагал душевный разговор, в котором ни у кого из товарищей не могло возникнуть зависти ко второму или, напротив, чувства неловкости за свое благополучие.

«Много, много воды утекло, — размышлял Сомов и в сентиментальном обращении к прошлому покачивал головой. — По тебе, брат, вижу, каков примерно я стал сам. А то за суетой и не замечаешь собственного старения. Были мальчишками, дружили, иной раз озоровали. А теперь сами с усами. И уже не то что детей, а уж собственных внуков воспитываем. А ты, Огурцов, хоть и интеллигентом у нас считался (как-никак мать учительница, отец врач), но вот тоже хотел попасть на флот. Помнится, зарядку делал, гири поднимал. После войны моряки пользовались у ребят большим авторитетом. Клеши да тельняшки были тогда в моде. Мне потом Зоя Павлова, из нашего класса, писала, что ты комиссию не прошел. Дырку какую-то у тебя в носу нашли. Жаль, конечно, мечту ты свою не осуществил, но, может, оно и к лучшему. У каждого в жизни свои дороги. Главное, остаться человеком. В морской-то профессии, честно говоря, мало хорошего. Жену и детей почти не видишь. Все море да море… А помнишь, как ты однажды тонул, а я струсил и не помог тебе? Ей-богу, до сих пор стыдно!» — и Виктор Андреевич пожалел, что сам неожиданно вспомнил об этом, ибо помимо воли даже крякнул и стал заливаться краской.

Капитан представил себе текшую за городом живописную и довольно широкую реку, один из ее диких пляжей, который в народе именовался «коровьими песками» (и действительно, местами был засорен давнишними коровьими «лепешками»). Противоположный берег, обрывистый и крутой, казался для пловца недостижимым: река тут круто загибалась, увеличивала скорость и создавала настоящую стремнину, с бурунчиками и воронками. Вот два потенциальных моряка в один прекрасный солнечный день и решили переплыть с «коровьих песков» на ту сторону. Виктор Сомов переплыл благополучно, Николай же Огурцов, очутившись вдруг на крохотной отмели, испугался плыть дальше. Он даже не тонул — просто стоял по пояс в воде, сопротивлялся быстрому течению и, потеряв в себе уверенность, утратив свою внешнюю поэтическую томность, орал на всю реку: «Витька, я боюсь! Помоги мне!» А Витька от усталости сам поддался животному страху. Он бегал над обрывом, дрожал и едва не плакал, но лишь подавал советы… Виктор Андреевич зажмурил глаза, наконец вновь их открыл и подбодрил себя мыслью: «Чего не бывает в жизни, а тем более в молодые годы!»

Но, захваченный впечатлениями юности, связанными с Огурцовым, он припомнил и свою первую любовь, ибо впоследствии они взялись ухаживать за одной и той же девушкой. Они познакомились с ней в городском саду, а потом стали звать ее на свидания и соперничать. Сомов носил «клеши», подпоясанные флотским ремнем с бляхой, тельняшку, спортивный «бобрик»; Огурцов — пиджак с галстуком, что в послевоенные годы считалось роскошью и щегольством, а также модную длинноволосую прическу «фокстрот». Он, безусловно, победил. Сомов принял свое поражение как должное и простил его товарищу, перед которым не переставал чувствовать вину. Но ревность и уязвленность в нем остались и, удивительное дело, напомнили теперь о себе, шевельнулись где-то под ложечкой, впрочем, несильно и ненадолго. «Интересно, — подумал он, — на ком Огурцов женился. Может, как раз на ней? Надо будет его расспросить, а потом о себе рассказать. Мне-то обижаться тоже нельзя. Жена досталась хорошая. Друг жизни. И сынишу мне вон какого родила!» Капитан опять взглянул на Огурцова, покачал головой и усмехнулся.

Огурцов продолжал сосредоточенно вести машину. Виктор Андреевич размышлял о себе, что узнать его через тридцать лет, да еще в капитанском кителе, не так-то просто, однако уже начинал огорчаться и привлекать внимание наводящими вопросами.

— Скажи, друг, — поинтересовался он, — ты здешний?

— Здешний, — сказал Огурцов.

— И город, стало быть, хорошо знаешь?

— Разумеется, знаю.

— А скажи, пятую школу ты тоже знаешь?

Виктор Андреевич назвал ту самую школу, в которую они вместе ходили.

— Еще бы! — произнес Огурцов. — Я в ней учился. — Затем через паузу: — А вы ее откуда знаете?

— Да так… — неопределенно ответил Сомов и, не дождавшись более заинтересованного вопроса, с досадой подумал: «Странно. Так ни о чем и не догадался. Ну, погоди, Колька! Погляжу, какая у тебя будет физиономия, когда я представлюсь!»

Он еще несколько раз посмотрел в зеркало и даже поймал взгляд владельца дымчатого «Москвича», но снова безуспешно. Рассудив, однако, что теперь его лицо слабее освещено, он опять стал поглядывать на Огурцова смело, с многозначительными улыбками. «Молодец, Колька! — сказал он мысленно. — Что машина своя — тоже очень хорошо. Стало быть, материально обеспечен. Забот не ведаешь. И у меня своя машина. Садик, грешным делом, есть. Домик при садике. Мы с женой любим в земле покопаться… Ездить, конечно, приходится мало. Машину хочу отдать сынку. Заслуживает. Он у меня кандидатскую защитил. А тебе с собственным транспортом удобно. До Москвы — рукой подать. Наверное, в Большой театр наведываешься, в Третьяковку. Это ты всегда любил. Завидую тебе. Мне в этом отношении труднее. Как говорится, ощущаю недостаток культуры. Конечно, Лондон, Сингапур… Английский знаю. Но по-хорошему тебе завидую».

Ему вдруг показалось, будто Колька повел себя не так спокойно. То есть слишком явно это, пожалуй, ни в чем не выразилось, но какие-то признаки смены настроения у владельца «Москвича» стали Виктора Андреевича настораживать: более напряженная посадка, что ли, скованность движений, приглушенность дыхания, каменность лица. «Узнал или не узнал? — подумал он, впрочем, как-то без подъема, без стремления тотчас воспользоваться моментом, затем недоуменно спросил себя: — Если узнал, то почему делает вид, будто не узнал?»

Они ехали дальше, по старым и новым улицам города, по проспектам и окраинам, и то, что оба неловко помалкивали и как бы молчу испытывали один другого, создавало в машине гнетущую обстановку.

С каждой минутой Виктор Андреевич неожиданно для себя все более отчуждался от откровенного разговора. Настроение у него быстро портилось. Он ехал теперь машинально, позабыв даже о том, что оказался в этой машине случайно, благодаря любезности ее хозяина, что нужно считаться с его временем и не злоупотреблять его деликатностью. Капитан уж больше не смотрел на Огурцова прямым взглядом, лишь с огорчением косился, убеждаясь, что взаимных признаний не будет. Однако его продолжала мучить неуверенность; мозг сверлил вопрос: «Узнал или не узнал?»

Спохватившись, Виктор Андреевич попросил подвезти его к гостинице. Огурцов кивнул и вскоре выполнил просьбу своего пассажира. Возле центрального входа гостиницы, на бетонированной площадке для стоянки автомобилей, Колька прежде всего развернулся, а потом уж придержал «Москвича». Но Виктор Андреевич не торопился выйти из машины. Он, как загипнотизированный, продолжал сидеть в ней и сам не мог понять, чего дожидается, почему не имеет сил подняться. Ждал и Огурцов, терпеливо, не оборачиваясь. Его затылок, обрамленный белоснежной полосой воротника, был набычен, профиль лишился одухотворенности. Был какой-то момент, когда Сомов едва не устремился к Огурцову, не обнял его, не назвал по имени, но, пересидев какое-то время, уже не смог так поступить.

Он почувствовал непривычную растерянность и засуетился. Посчитав себя в этой ситуации обязанным, капитан лихорадочно полез в карман за деньгами и протянул товарищу десятку, стыдясь ее шелеста. Но едва Колька сделал жест, чтобы взять ассигнацию, как Виктор Андреевич, который имел достаточно денег и никогда их не жалел, вдруг внутренне вспыхнул от негодования, а внешне вполне спокойно произнес:

— Этого, конечно, слишком много. Давай сдачи.

— Сдачи у меня нет, — ответил Огурцов, и капитан с изумлением заподозрил в его тоне уловку.

— Нет, этого слишком много, — повторил он жестко. — Вези к какому-нибудь магазину.

Огурцов послушно тронул «Москвича». Капитан ждал, что Колька не выдержит напряжения совести, но ему пришлось вторично изумиться, ибо лицо Огурцова осталось бесстрастным, он сделал характерное движение языком во рту, как бы подчеркивая свое спокойствие.

Вскоре они остановились возле продовольственного магазина. Виктор Андреевич пошел, разменял деньги, взял из них, сколько считал нужным, и через окошко кабины передал водителю. До последнего мгновения им руководило зло, но как только «Москвич» укатил, капитан испытал отвращение к самому себе и странную жалость к бывшему товарищу.

Задумчивый и грустный капитан на следующее утро уехал к себе домой. С тяжелым чувством он еще некоторое время вставал и ложился, потом вновь забыл про Огурцова.