Очень-очень душно. Жилин, Лавров и Гена лежат на кроватях, откинув одеяла к ногам. Их лица потны. Время от времени они берут вафельные полотенца, скомканные руками, вытираются и обмахиваются. Лавров проводит полотенцем по лысине и протирает очки. Гена поставил ногу на кровать, к ноге прислонил блокнот и что-то пишет в нем. Он в свободное время чаще всего тем и занимается. Что у него выходит, Жилину с Лавровым неизвестно.

Отвлекаясь от своего занятия, молодой человек посматривает на товарищей, о чем-то думает, усмехается. Скользящим взглядом, и тоже не без усмешки, он видит посреди комнаты стол и карты, оставленные на клеенке, новые, атласные, с черными рубашками, на которых красными линиями изображены дивные птицы. В карты, перед тем как лечь, играли Жилин с Лавровым.

Трест высотников находится под Ленинградом. Они возводят трехсотметровую мачту в приволжской солончаковой степи, к югу от Баскунчака, телевизионную антенну для приема московских передач. Всего здесь работает десять человек, включая бригадира и прораба. Монтажники расселены по комнатам во временном сооружении барачного типа. На сорок километров вокруг имеется одна населенная точка — овцеводческий совхоз. В степи поставлены столбы и меж ними натянуты провода: из совхоза к монтажной площадке подается электроэнергия. Рано утром сюда привозят питьевую воду, налитую в оцинкованные изнутри железные бочки, в которых на стенках, при снятии крышек, в такт колыханиям воды движутся светлые кольца. Одновременно строители из других городов создают поселок-телецентр. Дома еще не отстроены и в сумерках выглядят руинами…

Время было позднее, но спать трем товарищам не хотелось, да и трудно было засыпать в такую духоту. Лавров глядел в потолок и размышлял. То же самое делал Жилин, подложив под голову руки.

Лавров называл Жилина Шкапом, и не без основания: при весе в сто двадцать семь килограммов у него было широченное туловище, суженное к поясу совсем немного. В молодости он занимался боксом, и однажды противник прямым ударом нарушил ему форму носа. Мышцы у Шкапа были сильные, крупные. Он сохранял осанку и походку боксера-тяжеловеса, но на животе у него с возрастом появилась жировая прокладка, собранная гармошкой. Лаврову минуло сорок лет, и облысел этот человек рановато. Он прочел много книг. Его «прирожденная» интеллигентность не вызывала ни у кого сомнения, этому способствовали и очки, правда, юркий, как у сплетницы, нос и фиолетовые волокна на щеках вредили эффекту. Гена был хорошо сложен и носил баки. Он не так давно отслужил армию и хотел было пойти учиться в Литературный институт, но передумал. Лучше упасть с мачты и оставить в память о себе рабочие ботинки, чем, не побывав на мачте ни разу, написать про нее рассказ.

Вокруг раскинулась степь. Настежь были раскрыты дверь и окно, но воздух к ночи не приобрел ни малейшего движения, он не успевал охлаждаться до следующего утра, подогреваемый теплоотдачей накаленной земли. Уже несколько дней термометр у входа в барак показывал 43 градуса по Цельсию. И — ни ветерка. Только в синем небе полновластное солнце, иссушающее все на свете и мучительное для человека до потери работоспособности. За долгое время ни единой тучки. Казалось, воздух вибрирует от перегрева, и во время работы слова звучали глухо, как в бане. Степная растительность выгорела целиком до полынного цвета и сделалась хрупкой. Суглинистая почва окаменела и местами от напряжения не потрескалась, а разорвалась, ибо корявые расщелины, лучами расходящиеся от центра, скорее напоминали рваные раны. Неизвестно, что поедали овцы, пока их гнал пастух, но они наклоняли головы и что-то жевали, страдая в курчавых шкурах, которые обросли грязными комочками, особенно на животах и под короткими хвостами. Днем на большой высоте парили коричневые орлы. Им долго приходилось выслеживать сусликов и зайцев, потому что те от жары прятались в норах.

— Тошно, — произнес Лавров. — Душно.

— Душно, — подтвердил Жилин.

— Что это вы все вздыхаете, Шкап?

— Так… К чертовой матери! Как приедем домой, первым делом в баню. С веником. Чтобы прилипал. Потом к детям… И к ней, к лапушке, к жене, сам понимаешь…

Лавров задумчиво стал обгрызать заусенцы. Пальцы у него были толстые, словно охотничьи гильзы, с плотными лунообразными ногтями, коротко подстриженными, впрочем, на мизинцах ногти зачем-то были длинные, в виде лопаточек. Из-за пальцев Жилин, обладавший юмором, представлял его всем как знаменитого пианиста. Лавров систематически мыл ноги ко сну, белые, жидкие, с черными кустиками на стопах и желтыми пятками, и тем самым очень всех раздражал, так как на воду только что не молились, ее всегда не хватало. Жилина он называл «мой друг» и к нему и к Гене обращался на «вы». Голый он выглядел слабосильным, но его плохо заметные мускулы были жесткие, как автомобильная резина.

Жилин был чувствительный. Он не просто любил свою жену и детей, а ему нужно было о них говорить. Он рассказывал про них всем в бригаде.

Заговорив, он ронял слезу и стирал ее ладонью. Дети — хотя они, слава богу, подросли уже так, что дочь собиралась замуж, а сын пошел в армию, — представлялись ему маленькими и сиротами, которые брели каким-то пыльным трактом, взявшись за руки, между участками скошенной ржи, обязательно так и представлялись, потому что у тоскующих людей устанавливаются определенные ассоциации. Но все же трогательнее он вспоминал жену, женщину с прекрасными седыми волосами, которые она мыла шампунем и красила в каштановый цвет, полную от возраста, но не утратившую грациозности, просто вынужденную шить платья посвободнее, чтобы скрадывать крупный бюст и широкие бедра.

— Да я и сам полный, — сказал Жилин. — Я и в молодости был такой. Ни в танк, ни в самолет не влезал, потому и воевал в пехоте.

— Вы воевали, Шкап?

— Ты что, глухой?

— И были ранены?

— Был, Лавров, был. — И он приспустил трусы, чтобы показать ниже пупка белую заплату из кожи донора, похожую на непропеченный блин.

— Что это у вас? — спросил Лавров.

— Это от штыка.

— Больно было?

— Нет, Лавров, не больно. Живот только развалился и кишки выпали. Немца, правда, я убил.

— Как же вы его убили, если он вас заколол штыком?

— Саперной лопатой, — сказал Жилин.

Гена оторвался от своего блокнота: сочинять-то сочиняет, а все слышит.

— Почему лопатой? — спросил Гена.

— Удобнее. Я для рукопашного боя всегда точил саперную лопату.

— Никогда не слышал, — сказал Гена.

— Ты много чего не слышал, — усмехнулся Жилин.

— Расскажите с самого начала.

— А чего рассказывать? Подобрали — и в лазарет.

— Про рукопашный бой расскажите.

— Записывать, что ли, будешь? Валяй.

И Жилин рассказал, как семь раз ходил с саперной лопатой в рукопашный бой, а при ударе его оружие пробивало каску врага, ходил до тех пор, пока в одном из боев, убивая здоровенного фрица, сам не напоролся на его штык; стал рассказывать про то, как лежал в госпитале и ему укладывали на место кишки, а сверху пришивали заплату, но вдруг снова заговорил про свою жену: как она разыскивала его по госпиталям.

— Золотая женщина, — сказал Жилин. — Руки теплые и губы мягкие. А как перед сном распустит волосы да наденет ночную сорочку, очень уж красивая…

На него нападала иногда такая печаль, что он готов был уехать домой сейчас же, без оглядки. Тосковал ли по кому Гена, неизвестно, да, наверное, тосковал, только был скрытный, а может быть, слишком любил свою писанину, чтобы думать о чем-нибудь другом. А вот по мнению Лаврова, такими делами, как любовь и привязанность, заниматься не следовало. Он даже прогонял кошку, ютившуюся в бараке.

— Лавров, — спрашивал Жилин. — У тебя была когда-нибудь семья?

— Не было.

— И не хотел обзавестись?

— Не хотел.

— Тебе же за сорок, черт ты лысый.

Лавров в ответ пожимал плечами.

— Где ты живешь?

— В общежитии.

— Сукин кот! — сердился Жилин, на что Лавров спокойно реагировал:

— Мой друг, поймите меня как следует: мне все до лампочки.

Конечно, он валял дурака и таким образом скрывал какую-то тайну. Тем более что о женщинах он говорил охотно, правда, без всякого уважения. Но, видно, солнышко сегодня особенно нажгло Лаврову голову, хоть он и прикрывал ее на мачте панамой, так как он вдруг ляпнул беззаботно:

— Шкап, а вы когда-нибудь обманывали свою жену?

Жилин на секунду застыл, потом приподнял голову с пышной седой шевелюрой.

— Нет, Лавров, не обманывал, — твердо произнес он и кашлянул. — А что?

— Раз кашлянули, значит, обманывали, — заключил Лавров. Но Жилин, сев на кровати и поставив ноги на пол, повторил:

— Не обманывал, Лавров, — затем справился: — А твое какое дело?

— Дела мне никакого нет, — сказал Лавров. — А я вот о чем думаю: может, и жена вас обманывала, да вы не знаете. Раз она не знает, то и вам не надо знать. Лучше не знать. Вот о чем я подумал…

Жилин сразу не нашелся, что сказать. Прошла минута, пока он сидел с видом человека, ошарашенного неожиданной информацией, ломающей некоторые, весьма важные, его представления, но вот облизал губы и прищурил глаза, приобретшие темную окраску и глубину омута. Он покинул свое место и направился к Лаврову, сел у него в ногах и, похоже, изготовился к крутым действиям.

— Продолжай, — попросил он, после чего на его щеках метнулись желваки.

Ручка, которой писал Гена, снова остановилась. Лавров не двинулся с места, впрочем, в его поведении можно было заподозрить и незаурядное мужество.

— Нет, бить я тебя не буду, — сказал Жилин с такой выразительностью мускулов и нервов, будто сдерживал охоту завязать Лаврова узлом. — Чего тебя бить-то? Рассыплешься, — и, заметив внимание Гены, объяснил молодому человеку: — Послушал бы, что говорит, гад! Воздух портит поганым языком!

— Шкап, не сердитесь, — произнес Лавров.

— Кто тебя только выдумал! — ответил Жилин, усмехнувшись презрительно; возвратился на свою кровать и плюхнулся, как глыба, затем отвернулся лицом к стене.

— Вас я задел случайно, — опять сказал Лавров, ибо его повлекло говорить, но не потому, что опасность миновала, а из самолюбия, в отместку. — Но если оставить конкретные случаи, — продолжал он, — то я бы выразился так: нельзя верить никому, ни мужьям, ни женам, потому что те и другие потенциальные любовники. Я, понятно, имею в виду чужих между собой…

— Да что он плетет? — произнес Жилин, скорее на этот раз беспомощно, чем свирепо; снова сел и взглядом призвал Гену в свидетели: — Какие любовники?

— Такие, — сказал Лавров, вдруг затосковал и стал часто моргать, лежа на спине.

— Лавров, зачем вы говорите вздор? — вступился Гена.

— Что — зачем? — отозвался Лавров.

— Непонятно, о чем вы говорите, хотя как будто все ясно, — сказал Гена, улыбаясь.

— Тут и понимать нечего, — сказал Лавров. — Нужно называть вещи своими именами, милый человек. Правда, вы еще молоды, Гена, поэтому идеалист. Цыпленок жареный…

— К чему ты клонишь, Лавров, — опять произнес Жилин, — вот я чего никак не пойму…

Лавров еще раз спросил Гену:

— Ответьте мне, идеалист, на такой вопрос. Сколько времени вы работаете в нашем монтажном тресте?

— Вы знаете, — ответил Гена. — Третий год.

— И еще один вопрос, — продолжал Лавров, отрезая себе пути к отступлению. — Часто ли вы находились за это время дома?

— Нет, Лавров, не часто. Это вы сказали правильно. Дома я действительно бывал маловато. — Гена закрыл блокнот и отложил вместе с ручкой на тумбочку.

— Верно, — подчеркнул Лавров. — Работаете третий год и дома бывали немного, хорошо, если наберется с полгода. Мы же мотаемся по стране много лет. Где мы только не бывали!.. Шкап, сколько вы уже лет разъезжаете?

Жилин, видимо, в нагрянувшей задумчивости не услышал оклика.

— Отсюда все зло, — опять сказал Лавров; и тут Жилин, подняв брови, не сдержал берущей за сердце грусти:

— Хоть ты, Лавров, и пень пнем, — оказал он, — но умеешь туману напустить. Домой я хочу, Лавров, вот что…

— Злой вы человек, — сказал Гена, взбивая подушку для сна.

— Наоборот, я очень добрый, — ответил Лавров уязвленно. — Вот вы, Гена, все пишите и пишите, — заговорил он с раздражением. — А о чем, позвольте вас спросить? Как мы план выполняем? Не боимся работать на высоте? Кому это надо, Гена? — торопился Лавров. — И так ясно: раз работаем, значит выполняем и не боимся. А вот вы бы взяли и написали про это самое. Про что я говорю. Что — кишка у вас тонка? Тонка, тонка, Гена! Тут надо о человеке, про его нутро, а вы про план… Тут без Уильяма Шекспира не обойтись! У вас не получится! Правильно я говорю или нет?

— Спасибо, Лавров, — сказал Гена. — Вы мне подали хорошую мысль. Когда-нибудь, если жив буду, я об этом напишу.

— Теперь ты мне враг, Лавров, и, гляди, в темном месте не попадайся! — произнес Жилин слова тяжелые, как булыжники.

— А задело вас! — обрадовался Лавров. — Захлестнуло! То-то и оно, Шкап, что вы понимаете, о чем я говорю! Не зря ведь задело!

— О чем ты говоришь, дубина? — сказал Жилин, глядя исподлобья и краснея.

— А все о том же! — И за словами последовал смех, который дался Лаврову нелегко.

— Знаешь ли ты что-нибудь?

— Догадываюсь, догадываюсь! Но я — молчок! Могила!

— Жилин, — сказал Гена, — плюньте на него и лучше лягте спать.

Но Жилин продолжал тяжело глядеть на Лаврова.

— Ну, скажите, Шкап, разве не справедливо, что и женщины плохо себя ведут без нас?

После этого Лавров повернулся, оставив Жилина в очень скверном настроении.

Удивительно, но факт неоспорим: по поводу самых что ни на есть пустых мнений умные и добрые люди вступают в перепалку. Казалось бы, какого черта нужно пустые мнения опровергать? Особенно на ночь глядя. Нет, вопреки здравому смыслу добрые люди оказываются больно задетыми, истребляют впустую энергию и портят себе нервы.

Но вот что имел в виду Лавров. В один из свободных дней они с Жилиным и Геной поехали в совхоз на стареньком автобусе. Автобус был очень запылен. Через щели пыль налетела и внутрь его. Все же монтажники надели отглаженные выходные брюки и чистые рубашки, только пришлось захватить мокрую тряпку, чтобы вытереть с дерматиновых сидений коричневый налет.

Пока автобус катил по степи и пыль за окнами загораживала свет, как дым пожарища, Лавров все рассказывал анекдоты. И, надо признать за ним это достоинство, рассказывал хорошо. Глядя ему в рот, не успели оглянуться, а уж отмахали все сорок километров, оставили позади арбузную бахчу и въехали в совхозные постройки, сложенные большей частью из кирпича, заводского и самодельного — саманного. В этих чрезмерно обогреваемых солнцем краях бедно было с садами, и их разводили одни лишь любители; в совхозе выращивали овец, и множество животных толпилось в загонах, опоясанных длинными досками. В одном из загонов виднелся колодец, видимо, очень глубокий. Вода из колодца подавалась насосом, который приводился в действие стрекочущим движком, и стекала в длинный деревянный желоб. Овцы жадно пили из него с двух сторон, оттесняя друг друга, сталкиваясь рогами, помахивая хвостиками.

Особых дел тут у монтажников не было, разве только что купили туалетного мыла да заглянули на почту. Посмотрев в клубе кино, взяли в магазине вина и постучали в один домик — попросить стакан. К ним вышла женщина. Стакан она принесла, но передумала давать его и пригласила зайти. Сначала она положила на тарелку соленых огурцов и порезала хлеба, потом налила ухи и произнесла:

— Закусите по-людски.

Женщина эта очень монтажникам понравилась. Прежде всего потому, что снисходительно отнеслась к их просьбе. Сама она тоже села за стол, подперла щеку ладонью и стала на них смотреть. Лет ей, пожалуй, было столько же, сколько Жилину, или чуть поменьше. Понятие красоты слишком расплывчато, чтобы ее внешность каждому одинаково пришлась по душе, но с точки зрения красоты здоровой, телесной, перед ними сидела просто замечательная женщина, из тех, кому полностью вредит использование косметики, чьи лица от губной помады утрачивают благородство и делаются похожими на размалеванные вывески. Почтение к таким женщинам внушают качества, заложенные в них природой: отличное здоровье, во взгляде достоинство и мудрость, некоторая насмешливость, но вместе с тем что-то глубоко в жизни выстраданное, голова, украшенная благородной сединой, свежее загорелое лицо, опрятность в одежде такая, что белая домашняя кофточка кажется праздничной.

«Ба! — решил Жилин. — Вылитая моя супруга Галя! До чего же похожа!»

Побуждение сразу сообщить об этом хозяйке он сдержал, но предложил ей:

— Выпьешь сама?

— Выпью, — ответила хозяйка, которая, между прочим, обратила на него внимание — посматривала с прищуром, но Жилину показалось: когда опустила глаза, то малость покраснела.

— Всех, что ли, пьяниц приваживаешь? — пошутил он.

— Вы первые. Раз охота выпить, чего ж под забором пить? Вы мне не мешаете.

— Работаешь или как?

На этот вопрос хозяйка не нашла нужным ответить, лишь пожала плечами.

— Одна разве живешь?

— Одна, — сказала хозяйка, потом усмехнулась, держа перед глазами опустевшую граненую стопку. — Детей не успела родить, — и добавила ровным ироническим тоном, каким делают наиболее грустные признания: — Мужа положили как раз на Мамаевом кургане. Встречались, конечно, и другие. Но, как говорят, лучше не было, а от того, кто хуже, мне детей не надо.

Кстати сказать, Жилин, несмотря на свою крепкую породу, пьянел скоро и обретал пышущее жаром лицо и склонность к затяжным беседам о жизни, хотя становился косноязычен. В то время как Лавров дочерпывал уху и обсасывал рыбьи кости, орошенный по всему лицу потом, а Гена с ним переговаривался, давая Жилину возможность удовлетвориться отдельным разговором, последний, приблизившись к хозяйке, понимающе тряс головой; между ними как-то сразу обеспечилось взаимное расположение, и женщина перестала прикрывать иронией свою усталость. Потом Гена и Лавров услышали, что наступила очередь Жилина. Тот все же заметил хозяйке, что она походит на его жену, и Гена подумал, что только очень бесхитростный человек может не предусмотреть такой естественной вещи: а ведь не следует одинокой женщине докладывать про свою жену, конечно, в этом нет ничего неприличного, просто жестоко ожидать сочувствия семейному счастью от того, кто им не владеет…

— Пошли, — сказал Лавров. — Пора.

— Ты это… слушай… отстань, — обернулся Жилин. — Дай с человеком поговорить.

— Пойдемте, Шкап. На автобус опоздаем.

— Ступай, ступай! — недовольно отмахнулся Жилин и снова, обратив разгоряченное лицо к хозяйке, посветлел, а она, судя по всему, вовсе была не против, чтобы он еще побыл с нею, хотя Гена заметил: она, пожалуй, даже не слушает, а, запечалившись и слегка покачиваясь на стуле, думает в тон Жилину, но о своем.

Зная его упрямство и видя, что уговаривать бесполезно, двое откланялись и пошли. За дверью Лавров потер руки и захихикал.

— Чему вы радуетесь? — спросил Гена. — Пусть побудет. Приедет позже.

— Полный порядок, — сказал Лавров и опять захихикал: — Шкап-то! А? Каков? Все пиджаком прикидывается! Очень хитрый человек!

А Жилин задержался там надолго. Двое пожилых людей просидели дотемна, еще выпили, и Жилин остался у нее ночевать на деревянной кровати старого образца, с высокими ножками и спинками, украшенными резьбой. О том, где расположится хозяйка, он не подумал, так как, утонув в мягких подушках, разнеженный вином и крахмальными простынками, сразу заснул, а утром, сообразив, где находится, побыстрее оделся и увидел, что она поднялась рано и на столе уже были вино и закуска.

— Заразу эту лучше убери, — сказал он, кивнув на вино, затем, умывшись на улице из рукомойника, без аппетита позавтракал и собрался уходить, но встретил внимательный взгляд женщины и в смущении помедлил. Сердце Жилина ощутило как бы щипки двумя пальцами. Крякнув, он опустил глаза и направился к двери.

— Еще зайдешь ли? — спросила хозяйка.

Полуобернувшись, Жилин важно ответил:

— Спасибо тебе.

— Зайдешь заночевать?

— Чего ж я тебя буду беспокоить? У меня своя постель есть.

— Ну, так просто, — сказала она.

— «Так просто?.. — подумал Жилин вслух. — Может, зайду. Рубаху бы мне надо помыть. Вот, может, и попрошу тебя…»

Их мачта уже подпирала небо. От земли ее вершина была далеко, и монтажники казались чуть крупнее орлов, которые парили близко, встречая людей в своем царстве с изумлением. Если бы птицы умели думать, то, наверное, захотели бы узнать: зачем люди поднялись так высоко? Может быть, собираются проколоть небо этой железной штукой, пустить тучи и дождь? Так нужна была вода животным, птицам и очерствевшей, но всегда готовой родить земле, способной после обильных дождей быстро зарасти нежно-зеленой шелковистой травой.

Жилин чувства скрывать не умел и теперь в соседстве с Лавровым мрачнел и беспокоился. Действуя монтажным ключом, он вдруг вхолостую проворачивал инструмент и со злостью его швырял, благо ключ, привязанный к поясу, не мог свалиться на землю. В том, что он так вел себя, ничего, конечно, хорошего не было. Все видели, что дело плохо, и бригадир Коновалов собирался Жилина с Лавровым разъединить, отослать последнего вниз, к лебедке «ползучего» крана, который перемещается по мачте и все выше подтягивает ее очередные секции. В свободное время старый монтажник опять косился на Лаврова, по ночам ворочался на кровати и заставлял ныть панцирную сетку, иногда, взяв подушку и одеяло, уходил из барака и ложился на каких-то досках, под многочисленными ясными звездами.

Гена в одних трусах шел следом за Жилиным. Тот, вытянувшись на досках, рассматривал звезды, смолил «беломорину» и вздыхал. Гена садился у него в ногах и обнимал себя за голые колени.

Степь хотя и густо темнела, но не спала. Замерев, можно было услышать вокруг себя шорохи, производимые какими-то мелкими обитателями степи, может быть, грызунами. В восточной стороне горизонта тянулась призрачно светлая полоска, уставясь на которую Гена вдруг начинал заражаться неясной, теплой, даже почти приятной тоской. У входа в барак, над крылечком, горел электрический фонарь. Опять недоставало прохлады, и Жилин лежал по пояс раздетый.

— Напрасно вы так сильно переживаете, — внушал ему Гена. — Сболтнул человек лишнее. Он теперь об этом жалеет.

Монтажник отвечал не очень охотно, но доверчиво и так грустно, что Гена был готов отдать многое, чтобы ему помочь:

— Да шут с ним, с Лавровым!.. Понимаешь… что-то я места себе не нахожу. На душе кошки скребут. Чудится, будто дома у меня беда стряслась. Может, приболел кто там? А? Как ты думаешь?..

— Возьмите себя в руки, — успокаивал его Гена. — Дома у вас все в порядке. Никто не болеет. Жена ждет не дождется, когда вы приедете.

— Писем что-то давно нет от нее…

— Как же нет писем? — Гена хотя улыбался, но все больше жалел этого немолодого усталого человека и почему-то начинал жалеть самого себя. — Вы на прошлой неделе письмо получили!

— Правда, получил, — вспоминал Жилин уныло. — А все равно… Ну, добро, Гена, ты иди! Дай я полежу тут один…

Как-то вечером, встретив Жилина возле барака, Лавров попытался с ним заговорить:

— Шкап…

— Что, Лавров?

— Так и будем жить?

— Так и будем.

— Если хотите, я извинюсь, Шкап…

— Нет, не хочу, потрох сучий.

— Ну… ничего, — сказал Лавров.

Жилин повернулся к нему спиной и ответил:

— Лучше молчи, Лавров. Теперь только то и делай, что всю жизнь помалкивай.

День за днем великолепная пирамида утверждалась посреди степи. Солнечный жар пропитывал металл и обдавал лица. Наверху мачта приобрела значительную «амплитуду раскачивания». Кран возносил секции с земли, подтягиваясь лебедкой за трос через мачтовые блоки. Вися на страховочных ремнях и цепочках, одолевая иллюзию падения, монтажники стыковали секции, совмещали болтовые отверстия во фланцах и крепили болты. Ночью тикал будильник на подоконнике. В устоявшейся тишине что-то опять снаружи шелестело. Будильник заводили на полпятого, чтобы поработать до жары. Рассвет наступал рано. Воздух мягкий, свежее ночного, веселел, охваченный из-за горизонта лучами солнца; наконец всплывал огромный яичный желток, и, пока он не начинал искриться, монтажники лезли вверх по лестнице, вооруженные инструментами, осторожно и непреклонно, как специалисты абордажного боя на борт сонного неприятельского корабля.

Жилин вдруг стал посматривать в степь, потом взялся ходить к прибытию автобусов из поселка. Тайная вера в какой-то счастливый момент разглаживала ему лицо. Поняв, что за ним наблюдает Гена, он застеснялся.

До Гены смысл того, почему Жилин волнуется, дошел не сразу. Внезапная догадка была подобна творческому озарению. Может быть, Гена писать рассказы еще не умел, но закономерность явлений уже интуитивно улавливал и понимал, что свойства дорогих нам людей и наши собственные во многом сходятся, что позволяет предчувствовать взаимные поступки — и дурные и прекрасные.

Однажды к остановке прибыл рейсовый автобус. Из него вышла немолодая женщина, неся плащ и чемодан. Она стала глядеть на мачту, где среди подвижных человечков был и ее муж. Ей показалось, будто мачта клонится, и, испугавшись, женщина села на чемодан. Жилин в это время глянул на землю, на свой поселок, в котором отыскал автобусную остановку. Пассажиры автобуса уже разошлись, лишь кто-то сидел в одиночестве, подняв лицо. Жилину не надо было угадывать. Он только кашлянул от неожиданности, потом произнес уверенно:

— Вон там внизу сидит женщина. Это моя жена.

Жилин перезнакомил монтажников с женой. Она смотрела на своего почерневшего от солнца мужа, улыбалась и ничего не говорила. Когда она поправила за ухом прядку, то этот жест был ей как-то очень свойствен; и значительно позже Гена понял, что запомнил и жест, и лицо, и волосы, собранные на затылке, и во что она была одета…

В стороне стоял Лавров и пинал камешки. Гена посматривал на него, и ему было жаль этого странного неглупого человека. Недавно, очнувшись посреди ночи, он услышал, как Лавров всхлипывает во сне, и разобрал, что он бормочет, но тайну никому не раскрыл.

— Лавров! — позвал он сейчас. — Что вы там один? Идите сюда!

Тот сконфузился, однако затем, медленно и неловко, переваливаясь с боку на бок, приблизился.

Сперва Жилин сделал вид, будто не заметил его, наконец, глянув с насмешкой, представил Лаврова своей жене:

— Наш музыкант. Пианист.

Лавров, пряча пальцы и глаза, тихо ответил!

— Ну зачем вы, Шкап?..

При этом улыбнулся так, что Гене показалось, он сейчас заплачет.

Галя, супруга Жилина, протянула руку, и Лаврову пришлось извлечь пальцы из кармана. Но чуткая женщина сразу оценила особенное положение Лаврова в коллективе и вспомнила о нем, когда осталась с мужем наедине.

— По-моему, очень скромный и милый человек этот ваш музыкант, — заметила она.

Жилин засмеялся и ответил:

— Любимец бригады.