Ангел надеялся отыскать Рошель, чтобы проводить ее до кабинета Амадиса, и поэтому он быстро карабкался по дюнам, торопливо взбираясь по подъемам и сбегая по спускам. На спусках его ноги с приглушенным звуком зарывались в песок. Иногда он наступал на куст зеленой травы, и тогда раздавался треск твердых стеблей и слышался запах свежей хвои.

Остановка 975-го находилась приблизительно в двух измерениях от гостиницы. Чтобы достичь ее при его скорости не требовалось много времени. Он заметил Рошель на вершине дюны, когда она уже возвращалась. Он захотел взбежать наверх, но это ему не удалось, и они встретились на полпути.

— Здравствуйте! — сказала Рошель.

— Я пришел за вами.

— Разве Анна занят работой?

— Думаю, да.

Наступила пауза; начало выходило скверным. К счастью, Рошель подвернула ногу и ей пришлось опереться о руку Ангела.

— Неудобно ходить по этим дюнам,— сказал Ангел.

— Особенно в туфлях на высоких каблуках.

— Вы всегда их носите? Даже если выходите из гостиницы?

— О, я нечасто выхожу. В основном я остаюсь там вместе с Анной.

— Вы очень его любите? — спросил Ангел.

— Да,— ответила Рошель,— он очень чистоплотный, хорошо сложен, и у него отличное здоровье. Мне безумно нравится спать с ним.

— Да, но в интеллектуальном плане...— сказал Ангел.

Он старался не думать о словах Рошель. Она рассмеялась.

— Интеллектуальных планов с меня достаточно. После работы с Дуду у меня нет никакого желания вести интеллектуальные разговоры!..

— Он глуп.

— Во всяком случае, он знает свое дело,— сказала Рошель.— Могу вам поклясться, что никто, кроме него, не сделает лучше его работу.

— Он — негодяй.

— Такие с женщинами всегда милы.

— Он мне отвратителен.

— Вы думаете только о внешности.

— Неправда,— сказал Ангел.— Только тогда, когда я с вами.

— Вы ставите меня в неловкое положение,— сказала Рошель.— Мне нравится разговаривать с вами, нравится спать с Анной и работать с Дуду, но я никак не в состоянии представить себе, что могла бы спать с вами. Это мне кажется пошлым.

— Почему? — спросил Ангел.

— Для вас это имеет такое большое значение...

— Для меня это имеет значение только рядом с вами.

— Не говорите так. Это... это мне неприятно... даже несколько противно.

— Но я люблю вас,— сказал Ангел.

— Да, конечно, вы меня любите. Мне это приятно, и я тоже люблю вас как брата, о чем я уже однажды говорила, но я никогда не смогу заниматься с вами любовью.

— Почему?

Она ухмыльнулась.

— После Анны уже ничего не хочется, только — спать,— сказала она.

Ангел ничего не ответил. Помогать ей идти было трудно: ей мешали туфли. Он посмотрел на нее в профиль. На ней был тонкий пуловер, сквозь который легко угадывались несколько увядшие, но все еще привлекательные соски. В ее подбородке просматривались вульгарные очертания, но Ангел любил ее больше всех на свете.

— Какую работу вы делаете у Амадиса?

— Он диктует мне письма или отчеты. Для меня постоянно находится работа. Записи о балласте, об исполнительном персонале, об археологе — обо всем.

— Мне не хотелось бы, чтобы вы...

Он осекся.

— Чтобы я что?

— Ничего... А если Анна уедет, вы поедете с ним?

— Почему Анна должен уезжать? Работа еще далеко не закончена.

— О, я вовсе не хочу, чтобы он уезжал,— сказал Ангел.— Но если он вас разлюбит?

Она рассмеялась:

— Вы так не говорили бы, если бы видели, какой он со мной...

— Я не хочу этого видеть,— ответил Ангел.

— Конечно,— сказала Рошель.— Это было бы отвратительно. Мы не всегда прилично себя ведем.

— Замолчите! — попросил Ангел.

— Вы начинаете надоедать мне. Всегда грустный. Это убийственно скучно.

— Но я люблю вас!..— сказал Ангел.

— Да, конечно. Это убийственно скучно. Я дам вам знать, когда надоем Анне.— Она еще раз рассмеялась.— Вы долго еще будете оставаться холостяком!..

Ангел ничего не ответил. Они приближались к гостинице. Неожиданно он услышал резкий свист и грохот взрыва.

— Что это? — растерянно спросила Рошель.

— Не знаю...— ответил Ангел.

Они остановились и прислушались. Наступила величественная тишина, а затем послышался звон бьющегося стекла.

— Что-то случилось...— сказал Ангел.— Скорее туда!

Это было предлогом, чтобы прижать ее поближе к себе.

— Оставьте меня здесь...— сказала Рошель.— Бегите сами. Я только задержу вас.

Ангел вздохнул и, не оборачиваясь, ринулся вперед. На слишком высоких каблуках она передвигалась с большой осторожностью. Теперь уже послышался шум голосов.

В стеклянной стене он увидел дыру определенной формы. Пол был усыпан осколками стекла. В зале суетились люди. Ангел толкнул дверь и вошел. Здесь уже присутствовали Амадис, интерн, Анна и доктор Жуйманжет. У стойки лежало тело Баррицоне, с головы была срезана верхняя часть черепа.

Ангел поднял глаза и увидел "Пинг-903", врезавшийся при приземлении в противоположную от фасада стену и оставшийся в ней торчать. На его верхнем левом крыле висела отсутствующая часть черепа Пиппо, которая медленно сползла по крылу и со стуком, приглушенным черными кудрями, упала на пол.

— Что случилось? — спросил Ангел.

— Это все самолет,— пояснил интерн.

— Я как раз собирался сказать ему, что исполнительный персонал начнет прорезать дорогу через гостиницу завтра вечером,— сказал Амадис.— Необходимо к этому приготовиться. Послушайте, это несносно!

Кажется, он обращался к Жуйманжету. Тот нервно теребил свою бородку.

— Нужно перенести его,— сказал Анна.— Помогите мне.

Он взял труп под мышки, а интерн подхватил его за ноги. Анна, пятясь, подошел к лестнице. Поднимался он медленно, стараясь держаться на расстоянии от кровоточащей головы Пиппо, отяжелевшее тело которого почти волочилось по ступенькам. У интерна очень болела рука.

Амадис осмотрел зал. Взглянул на доктора Жуйманжета. Взглянул на Ангела. Вошла, осторожно ступая, Рошель.

— А, наконец-то вы пришли! — сказал Амадис.— Почты много?

— Да,— ответила Рошель.— Что случилось?

— Ничего,— сказал Амадис.— Несчастный случай. Пойдемте, мне нужно продиктовать вам срочные письма. Вам все объяснят потом.

Он быстро добрался до лестницы. Рошель следовала за ним. Ангел продолжал наблюдать за ней, пока она оставалась в поле его зрения, а затем перевел взгляд на черное пятно у стойки бара. Один из стульев, обитый белой кожей, был полностью забрызган кровью.

— Пойдемте,— сказал профессор Жуйманжет.

Они не стали закрывать за собой дверь.

— Это была авиамодель? — спросил Ангел.

— Да,— ответил Жуйманжет.— Она хорошо летала.

— Слишком хорошо,— заметил Ангел.

— Нет, не слишком. Покидая работу в клинике, я думал, что буду продолжать трудиться в пустыне. Откуда мне было знать, что посреди нее разместится какой-то ресторан?

— Это случайное совпадение,— сказал Ангел.— Вас никто и ни в чем не может упрекнуть.

— Думаете?..— спросил Жуйманжет.— Сейчас я вам все объясню. Многие считают, что увлечение авиамоделированием — какое-то детское развлечение, что вовсе неверно. Это нечто другое. Вы никогда не занимались моделированием?

— Нет.

— В таком случае, вам этого не понять. Авиамодель приводит в настоящее чувство опьянения. Чего только стоит бежать за ней, медленно поднимающейся в небо или описывающей вокруг вас круги, кажется, что такая неправдоподобная и несуразная вещь не может подняться в воздух и все же она летит!.. Я предполагал, что "Пинг" получится быстроходным, но не настолько. Это все из-за мотора.— Неожиданно он осекся.— Я позабыл об интерне.

— Еще один несчастный случай? — осведомился Ангел.

— Его укусил мотор,— сказал Жуйманжет.— А я позволил ему поднять тело Пиппо. Он машинально повиновался.

Они пошли по направлению к гостинице.

— Я должен заняться его лечением. Вы могли бы подождать меня здесь? Это не займет много времени...

— Хорошо, я подожду,— сказал Ангел.

Профессор Жуйманжет, как легкоатлет, ринулся вперед, и Ангел увидел его спину, исчезнувшую в дверях гостиницы.

Яркие, живые цветы гепатрол были широко раскрыты навстречу лучам желтого света, падавшим на пустыню. Ангел сел на песок. Ему казалось, что жизнь приняла замедленное течение. Он сожалел, что не помог интерну нести Пиппо.

Отсюда до него доносились приглушенные удары молотов Моряка и Карло, крепивших костылями рельсы к шпалам. Время от времени молот ударялся о рельс, извлекая долгий вибрирующий звук, пронизывающий сердце. Чуть поодаль раздавался веселый смех Дидиша и Оливии. Они сменили забаву, и теперь охотились на спичкосветов.

Рошель — грязная шлюха. Как ни смотри. А ее грудь... Обвисает все больше. Анна истреплет ее полностью. Разворотит. Расплющит. Выжмет. Как лимон. Правда, у нее все еще красивые ноги. Первым делом...

Он остановился и обратил свои мысли на 45 градусов влево. Абсолютно бесполезно выискивать пошлые слова по отношению к девице, которая не представляет собой ничего иного, кроме отверстия с волосами вокруг, и которая... Еще поворот на сорок пять градусов, поскольку этот аргумент не удовлетворяет... Нужно овладеть ею, сорвать с нее все прошлое, раздавить его между пальцами и самому пользоваться ею. Правда, после рук Анны от нее немногое останется, она сильно увянет: под глазами появятся круги, сквозь кожу будут просвечивать вены, мускулы станут дряблыми. Она вся истреплется, иссохнет, как колокол с повисшим языком. Не останется более ничего свежего. И ничего нового. Надо было овладеть ею до Анны. Быть первым. Открыть для себя ее новый запах. Например, это могло произойти после посещения танц-клуба — обратная дорога в машине, рука вокруг ее талии, дорожное происшествие, ей становится страшно. Они сбили Корнелия Онта, и он лежит на тротуаре. Он рад: ему не придется ехать в Эксопотамию, а для того, чтобы увидеть, как мужчина целует женщину, вам, господа и дамы, достаточно обернуться или же войти в вагон в тот момент, когда мужчина целует женщину, потому что всегда именно мужчина целует женщину, и его руки пробегают по всему ее телу, а сам он пытается ощутить ее запах; однако не в мужчине дело. Отсюда действительно следует ощущение возможности того, что достаточно провести остаток жизни, лежа на подстилке, плевать, свесив голову вниз, и воображать, что так можно плевать до конца жизни, а это представление не соответствует действительности, потому что до конца жизни не хватит слюны. Плевать, свесив голову, все же облегчает жизнь, но люди недостаточно этим занимаются. В их оправдание следует сказать...

Профессор Жуйманжет хлопнул Ангела по плечу, и тот вздрогнул.

— Ну, что с интерном? — спросил он.

— Хм...— ответил Жуйманжет.

— Что это значит?

— Придется подождать до завтрашнего вечера и отрезать ему руку.

— Это настолько серьезно?

— С одной рукой тоже можно жить,— сказал Жуйманжет.

— Это значит — жить без одной руки,— поправил Ангел.

— Пожалуй. Если хорошо развить эту мысль, принимая во внимание определенные изначальные положения, можно прийти к выводу, что жить можно вообще без тела.

— Такие мысли недопустимы,— сказал Ангел.

— Во всяком случае, должен вас предупредить, что меня скоро упрячут в тюрьму.

Ангел встал. Теперь они шли в обратную от гостиницы сторону.

— Почему?

Профессор Жуйманжет достал из внутреннего левого кармана небольшой блокнот. Он раскрыл его на последней странице. Там в две колонки были записаны имена. В левой колонке одним именем больше.

— Взгляните,— сказал профессор.

— Здесь записаны ваши больные? — спросил Ангел.

— Да. Слева — те, которых я вылечил. Справа — те, что умерли. Я могу продолжать работать до тех пор, пока тех, кто слева, больше.

— То есть?

— Я хочу сказать, что могу продолжать убивать людей в равной пропорции с числом тех, кого я вылечил.

— Убивать просто так?

— Да. Конечно. Я убил Пиппо, и количество сравнялось.

— И умерших не стало больше, чем выздоровевших!

— Два года тому назад,— сказал Жуйманжет,— после смерти одной из пациенток, у меня началась неврастения, и я убил немало людей. Это было глупо, потому что никакой пользы я для себя не извлек.

— Но вы можете вылечить многих пациентов и жить себе спокойно,— сказал Ангел.

— Здесь нет больных,— сказал профессор.— А выдумать их невозможно. И, кроме того, я не люблю медицину.

— А что же с интерном?

— И в этом моя ошибка. Если я его вылечу, она будет исправлена. Но если он умрет...

— Надеюсь, рука не проходит по вашему списку?

— О нет! — сказал профессор.— Просто рука не считается!

— Понимаю,— сказал Ангел и добавил: — Тогда почему вас должны упрятать в тюрьму?

— Таков закон. Вам это должно быть известно.

— Видите ли,— сказал Ангел,— вообще-то никто ничего не знает. Даже люди, которые обладают какими-то знаниями, умеют манипулировать мыслями, перетирать их и представлять таким образом, чтобы всем казалось, будто они оригинально мыслят, никогда не обновляют своего арсенала объектов для перетирки, и таким образом их высказывания на двадцать лет опережают предмет обсуждения. Отсюда следует, что они довольствуются одними лишь словами, а мы ничего не можем постичь.

— Не стоило пускаться в философствования для того, чтобы объяснить мне ваше незнание закона,— сказал профессор.

— Конечно, однако любые рассуждения должны обрести какое-то определенное место,— сказал Ангел.— Если это только рассуждения. Лично я склонен считать их обычными рефлексами здорового и способного к констатации индивидуума.

— К констатации чего?

— К объективной констатации, без предрассудков.

— Вы могли бы добавить "без буржуазных предрассудков",— сказал профессор.— Так многие говорят.

— Согласен. Итак, эти люди так долго и глубоко исследовали формы мысли, что за этими формами не увидели самой мысли. А если их ткнуть в нее носом, они начинают замыливать вам глаза другой формой. Да и саму форму они обогатили большим количеством деталей и замысловатых механических приспособлений, стараясь выдать ее за мысль, чисто физическое происхождение которой — рефлекторное, эмоциональное и сенсорное — они совершенно не замечают.

— Я ничего не понимаю,— сказал Жуйманжет.

— Это — как джаз,— ответил Ангел.— Транс.

— Начинаю смутно догадываться,— сказал Жуйманжет.— Вы хотите сказать, что подобным образом одни индивидуумы способны это воспринять, а другие — нет.

— Да,— ответил Ангел.— Когда находишься в трансе, очень любопытно наблюдать, как люди продолжают манипулировать своими формами. Я хочу сказать, когда чувствуешь мысль. Материальную вещь.

— Ваши объяснения туманны,— сказал Жуйманжет.

— А я и не стараюсь ясно изъясняться,— ответил Ангел,— мне противна попытка объяснить вещь, которую я так ясно ощущаю, да и к тому же мне наплевать на то, разделяют другие мое мнение или нет.

— С вами трудно спорить,— произнес Жуйманжет.

— Возможно. Однако примите во внимание то смягчающее обстоятельство, что за все время пребывания здесь я впервые пустился в подобные рассуждения.

— Вы сами не знаете, чего хотите,— заметил Жуйманжет.

— Если я удовлетворен своими руками и ногами,— сказал Ангел,— если я могу быть мягким и расслабленным, словно оболочка со звуком внутри, я знаю, что у меня есть то, что я хочу, потому что тогда я могу думать так, как бы мне хотелось.

— Я совершенно отупел,— произнес Жуйманжет.— Имманентная, имплицитная и императивная опасность, которой я в настоящее время подвергаюсь — простите мне эту аллитерацию,— должно быть, объясняет тошнотворное и соседствующее с комой состояние, в котором пребывает моя оболочка сорокалетнего бородача. Лучше поговорите со мной о чем-нибудь другом.

— Если я стану говорить о другом,— сказал Ангел,— я буду говорить о Рошель, а это разрушит то здание, которое я с таким трудом построил несколько минут назад. Ведь мне хочется переспать с Рошель.

— Но ведь это же естественно,— сказал Жуйманжет.— И мне тоже. Если вы не видите в этом ничего плохого и если полиция оставит мне на это время, я надеюсь сделать то же самое после вас.

— Я люблю Рошель,— сказал Ангел.— Возможно, это заставит меня наделать глупостей, потому что у меня нет сил более терпеть. Моя система слишком совершенна, чтобы когда-либо найти себе применение в жизни; кроме того, ее невозможно выразить словами, т.е. кому-либо объяснить, и таким образом мне придется применить ее самому, к чему люди не будут готовы. Соответственно глупости, которые я собираюсь натворить, ничего в этой жизни не изменят.

— Какая система? — спросил Жуйманжет.— Сегодня вы окончательно меня доконали.

— Моя система решения всех проблем,— сказал Ангел.— Я действительно нашел всеобщее решение. Это превосходное и очень действенное решение, но оно известно только мне одному, а из-за большой занятости мне некогда донести его до других. Я занят работой, и я люблю Рошель. Понимаете?

— Существуют люди, которые заняты куда более серьезными вещами,— сказал профессор.

— Да,— согласился Ангел,— но еще нужно время, чтобы поваляться пластом, плюя на землю. Скоро я этим займусь. Я многого ожидаю от этого занятия.

— Если завтра меня арестуют, я попрошу вас присмотреть за интерном,— сказал Жуйманжет.— Прежде, чем убраться отсюда, я отрежу ему руку.

— Вас еще рано арестовывать,— сказал Ангел.— У вас еще есть один труп в запасе.

— Иногда они арестовывают заранее,— ответил профессор.— Сейчас все законы действуют навыворот.