Судья Коул С. Хобарт призвал присутствующих к порядку.

– Слушается дело «Американский народ против Филлис Бэнкрофт», – объявил он. – Обвинение представлено Робли Хастингсом, окружным прокурором, и Тернером Гарфилдом, помощником окружного прокурора; защита представлена мистером Перри Мейсоном. Вы готовы приступить к предварительному слушанию дела, джентльмены?

– Обвинение готово, – ответил Хастингс.

– Защита готова, – ответил Мейсон.

– Прекрасно, тогда начнем, – решил судья Хобарт. – Прежде всего я хочу заметить, что это дело привлекло большое внимание общества и прессы. Я призываю сидящих в зале зрителей соблюдать тишину и порядок. Никаких заявлений и выкриков с мест. Люди, покидающие зал в процессе заседания суда, должны делать это в соответствии с принятыми нормами. Господин прокурор, можете начинать.

Тернер Гарфилд приступил к слушанию дела. Он вызвал городского топографа и представил документы, включавшие карту гавани, аэрофотоснимки залива и яхт-клуба, а также дорожную карту округа, по которой можно было определить расстояние между различными топографическими точками.

– Перекрестный допрос, – сказал Гарфилд Мейсону.

Мейсон обратился к топографу:

– Вы принесли нам несколько различных карт, но есть одна карта, которой я здесь не вижу.

– Какая именно?

– Геодезическая береговая карта гавани.

– Я не видел необходимости приносить такую карту, поскольку те, что я принес, достаточно точны, а аэрофотосъемка дает изображение береговой линии и границ гавани. С другой стороны, береговая карта содержит множество значков, обозначающих глубину воды в футах и морских саженях, и мне кажется, что это будет неудобно.

– Почему?

– На ней слишком много цифр, которые не имеют отношения к этому делу и не отражают форму береговой линии, так что я решил, что они будут лишними.

– Но у вас есть геодезическая береговая карта?

– Нет, по крайней мере, ее нет со мной.

– Хорошо. А теперь смотрите, я показываю вам одну такую карту, – сказал Мейсон, – и спрашиваю у вас, знакома ли вам эта карта?

– Да, конечно.

– Это официальная карта, составленная правительством?

– Да.

– Она используется при навигации и достаточно точна?

– Думаю, что она очень точна.

– Я хочу, чтобы эта карта была зафиксирована как вещественное доказательство от защиты под номером один.

– Никаких возражений, – сообщил Тернер Гарфилд. – Защитой может быть представлена любая информация, которая относится к разряду статистических данных.

Следующим свидетелем был шериф из округа Лос-Анджелес.

Гарфилд сказал:

– Сейчас я покажу вам фотографию – это одно из вещественных доказательств, представленных обвинением, – где показан труп, идентифицированный как тело человека, которого нашли застреленным на яхте «Джинеза». Я прошу вас ответить, узнаете ли вы эту фотографию?

– Узнаю.

– Вы когда-нибудь видели человека, изображенного на этой фотографии?

– Несколько раз.

– Мертвым или живым?

– И так, и так.

– Вы видели его живым?

– Несколько раз.

– И вы видели его мертвым?

– Да, я ездил в морг и смотрел на труп.

– Вы делали еще какие-нибудь попытки идентифицировать тело?

– Да.

– Какие?

– Я взял отпечатки пальцев.

– И вы готовы опознать это тело?

– Да.

– Кому оно принадлежит?

– Уилмеру Джилли.

– Перекрестный допрос, – объявил Гарфилд.

– Какими источниками вы пользовались, когда определяли, кому принадлежат эти отпечатки пальцев? – спросил Мейсон.

– Архивами ФБР.

– Значит, Джилли проходил по уголовным делам?

– Протестую. Вопрос неправомочен, несуществен и не имеет отношения к делу, – заявил окружной прокурор Робли Хастингс.

– Отклоняется, – решил судья Хобарт. – Шерифу был задан вопрос об отпечатках пальцев, и я думаю, что защитник хочет расспросить его об аутентичности отпечатков пальцев, о том, как он их получил, и обо всех деталях, касающихся этого вопроса. Суд намерен предоставить защите самые широкие полномочия в ведении перекрестного допроса. Отвечайте на вопрос, шериф.

– Да, на него есть уголовное досье.

– По каким делам?

– Угон автомобиля и подлог.

– Других судимостей не было?

– Нет, других судимостей не было.

– Известны ли вам какие-либо случаи, когда он был арестован, однако ему не было предъявлено обвинений?

– Я снова протестую, – заявил окружной прокурор.

– Отклоняется, – парировал судья Хобарт. – Шериф сказал, что он несколько раз видел убитого живым, и защитник имеет полное право расспросить его о каждом из таких случаев.

– Однако, ваша честь, – настаивал Хастингс, – показания свидетеля могут браться под сомнение только в тех случаях, когда он был осужден за преступление. Суд не должен принимать во внимание те случаи, когда свидетель был просто арестован и ему предъявили обвинение, после чего выпустили или дело было прекращено.

– Я думаю, что защитник вовсе не собирается скомпрометировать мертвеца, – заметил судья Хобарт. – Он просто проверяет осведомленность свидетеля. Однако если защитник сможет сформулировать свой вопрос иначе, я готов поддержать ваш протест.

– Если это может сэкономить время, – сказал Мейсон, – я готов задать вопрос в другой форме, чтобы сразу стало ясно, что я имею в виду. Шериф, среди тех случаев, когда вы видели Уилмера Джилли, были ли такие, когда он находился под арестом?

– Да.

– Вы встречались с ним в связи с вашими служебными обязанностями?

– Да.

– Вы когда-нибудь арестовывали его?

– Один раз.

– По какому обвинению?

– Протестую. Вопрос неправомочен, несуществен и не имеет отношения к делу, а кроме того, не соответствует правилам перекрестного допроса, – заметил Хастингс.

– Протест принят, – решил судья Хобарт.

– Больше вопросов нет, – объявил Мейсон.

Робли Хастингс, сделав драматический жест, объявил:

– Я вызываю свидетеля Дрю Кирби.

Кирби оказался медлительным и седовласым мужчиной лет пятидесяти с лишним, с водянисто-голубыми глазами, врожденным косоглазием и смуглой, дубленой кожей, привыкшей к постоянному загару.

– Где вы работаете? – спросил Хастингс.

– В яхт-клубе «Синее небо».

– Где находится этот клуб?

– В заливе.

– Какой залив вы имеете в виду?

– Залив Ньюпорт-Бальбоа.

– Как долго вы там работаете?

– Четыре года.

– Работа постоянная?

– Да.

– Каковы ваши обязанности?

– Обычно я работаю как подсобный рабочий и уборщик. Слежу за чистотой, присматриваю за вещами членов клуба, иногда помогаю им или их друзьям переносить вещи на яхту и обратно.

– Вы были на своем рабочем месте десятого числа этого месяца?

– Да.

– Вечером десятого числа?

– Да, сэр.

– Я хочу показать вам фотографию Уилмера Джилли – это одно из вещественных доказательств, представленных обвинением, – и спросить вас, видели ли вы когда-нибудь раньше этого человека?

– Да, сэр.

– Живым или мертвым?

– И живым, и мертвым.

– Не могли бы вы припомнить, когда вы видели его в первый раз?

– Это было примерно около семи вечера десятого числа.

– Где вы его видели?

– Возле яхт-клуба.

– Кто-нибудь был там вместе с ним?

– С ним была миссис Бэнкрофт.

– Под миссис Бэнкрофт вы подразумеваете Филлис Бэнкрофт, ответчицу по этому делу, женщину, которая сидит слева от Перри Мейсона?

– Да, сэр.

– И где вы ее видели?

– Она была в море, на воде.

– Что она делала?

– Она сидела в шлюпке с яхты «Джинеза», которая принадлежит Бэнкрофтам.

– Вы видели, как она разговаривала с Джилли?

– Да, она с ним разговаривала.

– Что было дальше?

– Она отвезла его на шлюпке к яхте.

– Она отвезла его или он сам управлял шлюпкой?

– Она отвезла его к яхте, и они вместе поднялись на борт.

– Что произошло потом?

– Они пробыли на яхте десять или пятнадцать минут, точно сказать не могу. Я не видел их после того, как они поднялись на борт. Потом я увидел, что она плывет обратно.

– Одна?

– Да, сэр. Одна.

– Что было дальше?

– Она привязала шлюпку к причалу и куда-то ушла, а потом я увидел ее снова, это случилось примерно через час.

– Что она делала на этот раз?

– Она несла что-то в сумке для покупок.

– А потом?

– Потом она села в шлюпку и поплыла к яхте.

– Что произошло дальше?

– Я не знаю, что произошло дальше, сэр. У меня была кое-какая работа, затем сгустился плотный туман, знаете, из тех, что называют «гороховым супом». В таком тумане ни зги не разглядишь – я хочу сказать, залива совсем не видно.

– Значит, вы уже не могли разглядеть яхту «Джинеза»?

– Нет, сэр.

– Что вы стали делать потом?

– Занимался своей работой.

– А когда рассеялся туман?

– Он вообще не рассеялся. Наоборот, стал еще плотнее.

– Да, но когда-нибудь он все-таки должен был рассеяться, – с легким раздражением заметил Хастингс.

– О, разумеется. Он рассеялся на следующий день.

– И когда в следующий раз вы увидели яхту Бэнкрофтов «Джинеза»?

– Я ее не увидел. Она исчезла.

– Но потом вы когда-нибудь видели ее снова?

– Да, конечно. Это было… не знаю, думаю, что это было примерно около половины пятого на следующий день, когда они ее привели.

– Что значит – они?

– Шериф и его помощники.

– Как они ее привели?

– Ее притащила на буксире другая лодка.

– Что это была за лодка?

– Лодка береговой охраны.

– И что было потом?

– Они расчистили место у пристани, привязали ее к причалу и обнесли весь участок канатом, а потом появились фотографы и полицейские и поднялись на борт.

– Вы видели Уилмера Джилли после его смерти?

– Да.

– Где?

– В окружном морге.

– Вас привозили туда, чтобы вы опознали тело?

– Да, сэр…

– И это было то же самое тело, то есть я хочу сказать, тело того же человека, которого вы видели вечером десятого числа вместе с ответчицей, миссис Бэнкрофт?

– Да, сэр.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр.

– У вас есть хоть какие-нибудь сомнения на этот счет?

– Нет, сэр.

– Можете начать перекрестный допрос, – обратился Хастингс к Перри Мейсону.

Мейсон поднялся со своего места, расположенного за столом защитника, подошел ближе к свидетелю, дружелюбно на него взглянул и сказал непринужденным тоном:

– Стало быть, вы узнали Уилмера Джилли на этой фотографии.

– Совершенно верно.

– А когда вы в первый раз увидели фотографию Джилли?

– Я видел его самого.

– Я знаю, – сказал Мейсон, – но когда вы в первый раз увидели фотографию Джилли?

– Это было, когда они пришли на причал… постойте, это было… Ну да, часов так около девяти одиннадцатого числа.

– Сколько времени прошло с тех пор, как яхту поставили к причалу?

– О, я не знаю, часа четыре или пять, наверно.

– Кто показал вам фотографию?

– Шериф.

– Он спросил вас, видели ли вы когда-нибудь раньше этого человека?

– Что-то в этом роде.

– Вы не помните точных слов шерифа?

– Нет. Он показал мне фотографию. Он сказал, что, возможно, я уже видел этого человека.

– И вы с ним согласились?

– Я ответил, что да, может быть, и видел.

– Он просил вас внимательно рассмотреть фотографию?

– Да.

– Вы так и сделали?

– Да.

– Это было до того, как вы ездили в морг смотреть на тело?

– Да.

– Когда вы ездили в морг?

– Вечером двенадцатого числа.

– Сколько раз видели фотографию Джилли до того, как отправились в морг?

– Несколько раз.

– А конкретнее?

– Не знаю, довольно много.

– Вам отдали копию фотографии Джилли?

– Да, у меня есть копия снимка.

– Где вы ее взяли?

– Ее дал мне шериф.

– Он сказал вам, чтобы вы ее как следует рассмотрели?

– Да.

– Он сказал вам, что хочет, чтобы вы опознали человека на этой фотографии?

– Я не думаю, что он говорил именно такими словами. Он спросил, не тот ли это человек, который был на причале вместе с миссис Бэнкрофт вчера вечером, и я ответил, что он очень похож на того человека.

– И он оставил вам фотографию и попросил вас как следует ее изучить?

– Да, но он отдал ее не сразу. Это случилось уже на следующее утро.

– Утро двенадцатого числа?

– Да.

– И вы изучали эту фотографию в течение всего этого дня?

– Да.

– А потом, когда вы ее изучили, вас отвезли в морг?

– Совершенно верно.

Мейсон задумчиво разглядывал свидетеля.

– Когда вы рассматривали фотографию, очки были на вас?

– Разумеется.

– А где сейчас ваши очки?

Свидетель автоматически потянулся к нагрудному карману, потом покачал головой и сказал:

– Я забыл их в своей комнате в яхт-клубе.

– Но одиннадцатого и двенадцатого числа, когда вы смотрели на фотографию, очки были на вас, верно?

– Да.

– В очках вы видите лучше, чем без них?

– Естественно.

– Вы смогли бы опознать человека на фотографии без очков?

– Не знаю. Вряд ли.

– Но здесь, в зале суда, вы опознали его по фотографии, хотя на вас не было очков.

– Я знал, чей снимок мне показывают.

– Откуда вы могли знать, чей это снимок?

– Это должен был быть снимок убитого.

– Что значит «должен был быть»?

– Но ведь это был он, разве не так?

– Я задал вам вопрос, – сказал Мейсон. – Вы знаете, чей снимок вам показывали?

– Да. Я подтвердил это под присягой, разве не так?

– И вы смогли разглядеть это без ваших очков?

– Да.

Мейсон подошел к столу с вещественными доказательствами, взял лежавшую на нем фотографию, вытащил из кармана другой снимок, сравнил их взглядом, потом вернулся к свидетелю и сказал:

– Посмотрите еще раз на эту фотографию. Вы абсолютно уверены, что человек, который на ней изображен, тот самый, которого вы видели на причале вместе с ответчицей вечером десятого числа?

– Я уже говорил, что вполне уверен.

– Этот тот самый человек?

– Да.

– У вас нет никаких сомнений?

– Постойте, постойте! – воскликнул Хастингс, вскакивая с места. – У защитника две фотографии, вторую он вытащил из своего кармана, пока мы не видели, что он делает.

– Хорошо, – сказал Мейсон. – Я покажу свидетелю обе фотографии. На этих снимках изображен один и тот же человек?

– Да.

– Дайте мне посмотреть эти снимки! – сказал Хастингс.

– Разумеется, – сказал Мейсон и протянул окружному прокурору обе фотографии.

– Постойте, – сказал Хастингс. – Это нечестно по отношению к свидетелю. Здесь две разные фотографии.

– Он только что под присягой подтвердил, что это фотографии одного и того же человека, – заметил Мейсон.

– Полагаю, свидетеля следовало предупредить…

– Предупредить о чем? – спросил Мейсон.

– Что второй снимок не является фотографией Уилмера Джилли.

Мейсон повернулся к свидетелю:

– Вы видите какую-нибудь разницу между этими двумя снимками, мистер Кирби?

Свидетель прищурил глаза, взял фотографии, поднес их ближе к лицу и сказал:

– Мне они кажутся одинаковыми, но я плохо вижу без своих очков.

– Вы всегда носите с собой очки?

– Конечно.

– Почему вы не взяли их сегодня?

– Потому что…

– Почему? – резко спросил Мейсон.

– Потому что я оставил их в своей комнате.

– Кто-нибудь вам говорил, что для вас будет лучше оставить их в клубе?

– Мне сказали, что, если я приду сюда в очках и попытаюсь опознать убитого, мне придется нелегко.

– Почему?

– Не знаю, они сказали только, что мне придется нелегко.

– Кто вам это сказал?

– Окружной прокурор.

– Он сказал вам, чтобы вы оставили свои очки в вашей комнате в яхт-клубе?

– Он сказал, что это хороший план.

– Очевидно, потому, – сказал Мейсон, – что в тот вечер десятого числа на вас тоже не было очков, не так ли?

– Нельзя же все время носить очки в такой туман, тем более если работаешь у воды. В такую погоду их лучше вообще не надевать. В очках видишь хуже, чем без очков. Вода оседает из тумана и конденсируется на линзах, приходится все время протирать их, так что лучше уж вовсе не надевать очков.

– Значит, вечером десятого числа очков на вас не было?

– Я же сказал, был туман. Он становился все плотнее.

– Следовательно, когда вы видели человека, которого опознали потом как Уилмера Джилли, вы были без очков?

– Я уже сказал, что я их не надел, потому что работал в это время на причале. Сколько раз мне это повторять?

– Но я просто стараюсь проверить достоверность ваших показаний, – терпеливо ответил Мейсон. – Вы были без очков, когда в первый раз увидели Джилли.

– Без очков.

– Вы все время были без очков?

– Все время.

– И когда увидели ответчицу – тоже?

– Да, но я сразу ее узнал.

– Конечно, вы сразу ее узнали, – подтвердил Мейсон, – ведь вы знакомы с ней много лет. Но на вас не было очков, когда вы смотрели на две эти фотографии, и вы засвидетельствовали, что это снимки одного и того же человека. А теперь, если так будет угодно суду, я хочу представить к опознанию эту вторую фотографию. Ее значение я объясню позднее, а пока прошу зафиксировать этот снимок как вещественное доказательство со стороны защиты под номером два.

– Принимается, – сказал судья Хобарт.

– Я протестую против таких методов ведения перекрестного допроса, – заявил Хастингс. – Это старый известный прием. Его цель – сбить свидетеля с толку.

Мейсон с улыбкой обратился к судье:

– Но ведь это не я просил свидетеля оставить свои очки в яхт-клубе, ваша честь. Свидетель опознал снимок, который обвинительная сторона представила суду в качестве вещественного доказательства как фотографию Уилмера Джилли, человека, который был на причале в вечер убийства вместе с ответчицей. Все, что я сделал, – это показал ему два снимка и спросил, являются ли они фотографиями одного и того же лица, и он дал утвердительный ответ.

– Дело говорит само за себя, – сказал судья Хобарт. – Второй снимок может быть представлен для опознания в качестве вещественного доказательства со стороны защиты под номером два.

– Я прекрасно вижу и без очков, – сказал Кирби. – Я очень часто их не надеваю, когда работаю у воды, особенно по ночам.

– Понимаю, – кивнул Мейсон. – Когда влага оседает на стеклах, это довольно неудобно.

– Правильно.

– И поскольку в тот вечер был туман, вы решили снять очки.

– Вообще-то настоящего тумана сначала не было, просто большая влажность, а потом, когда спустился туман, не было уже никакой разницы, есть на вас очки или нет. Все равно ничего нельзя было увидеть. Совсем ничего.

– Спасибо, – сказал Мейсон. – У меня больше нет вопросов к свидетелю.

Хастингс несколько секунд колебался, потом решил:

– У меня тоже…

– Вызывайте следующего свидетеля, – попросил судья Хобарт.

– Я вызываю в качестве свидетеля шерифа Джуэтта из округа Орандж, – объявил Хастингс.

Шериф Джуэтт засвидетельствовал, что получил рапорт от своего помощника, в котором говорилось, что яхта была найдена в верхней части залива и на ней обнаружен труп, после чего он сам приехал на место происшествия. Произошло это примерно в четыре часа дня. Он поднялся на яхту, увидел тело, рядом стояла лодка береговой охраны, они взяли яхту на буксир и доставили в яхт-клуб «Синее небо», где ее поставили на прикол, чтобы криминалисты могли взять отпечатки пальцев и исследовать место преступления. Потом были сделаны фотографии трупа Уилмера Джилли, лежавшего на животе лицом к кормовой части яхты. Тело находилось в главной каюте, в сердце имелось пулевое отверстие. Шериф лично проследил за тем, как тело отправили в окружной морг, где судебный патологоанатом произвел вскрытие и извлек пулю, а шериф занялся изучением этой пули, которую он идентифицировал и которая была представлена в суд в качестве вещественного доказательства.

– Вы опознали тело? – спросил Хастингс.

– Да, сэр. Это тело Уилмера Джилли.

– Вы установили, где убитый жил накануне своей смерти?

– Да, сэр.

– Где он жил?

– В доме в Аякс-Делси. Это многоквартирное жилое здание, в нем сдаются внаем комнаты, а в некоторых квартирах можно себе готовить.

– Вы побывали в комнате, где жил убитый?

– Да…

– Что вы там нашли?

– Я нашел железную койку с тощим и жестким матрасом, четыре армейских одеяла, две подушки, два стула с прямой спинкой, продавленное кресло, туалет, умывальник, маленький душ, немного посуды, электрическую плитку на две горелки.

– На кровати были простыни?

– Простыней не было.

– А наволочки на подушке?

– Наволочек тоже не было. На подушки было наброшено мохнатое полотенце, да и то очень грязное.

– Был ли в комнате гардероб?

– Нет, сэр. Только маленькая ниша, в которую была вделана железная труба длиной фута в три, и на этой трубе висело с полдюжины проволочных вешалок. На некоторых вешалках была одежда – брюки, две рабочие спецовки и спортивная куртка.

– Еще что-нибудь?

– Да, сэр. В большой корзине я нашел акваланг и костюм для подводного плавания. Судя по квитанции, приложенной к костюму, он был взят в аренду в магазине подводного снаряжения «Улей Вью». Аренда оплачена на неделю.

– Что вы еще нашли?

– Я нашел довольно расшатанный кухонный стол, на котором стояли бутылка кетчупа, тарелка с консервированными бобами, чашка кофе, вилка, нож и ложка. В комнате имелась маленькая морозильная камера, в которой мы нашли наполовину пустой бумажный пакет на кварту молока, консервную банку со свининой и бобами, тоже полупустую, примерно полчетверти фунта масла и полфунта сырых гамбургеров.

На морозильной камере стоял маленький посудный шкафчик, в нем были две банки консервированной свинины и бобов, одна банка острого мексиканского фарша, бутылочка соуса табаско, полупустая сахарница, рассчитанная на фунт песка, два стакана, две кофейные чашки с блюдцами, четыре тарелки, два оловянных блюда и молочник с отбитой ручкой.

В ящике стола лежали ножи, вилки и ложки, всего по три штуки. Была еще одна сковорода и обшарпанная алюминиевая кастрюля, в которой, судя по всему, разогревали бобы. Она еще стояла на плите, и, хотя бобы были из нее выскоблены, их следы остались на стенках и на дне. На столе лежал разрезанный на куски батон хлеба.

– Скатерть в комнате была?

– Нет.

– Еще что-нибудь?

– Я упомянул все, что запомнил из обычной обстановки комнаты, – сказал шериф, – но у меня есть фотографии, на которых запечатлен весь интерьер.

– В комнате ничего не трогали до того, как сделали фотографии?

– Нет, сэр. На снимках комната изображена такой, какой мы ее увидели, когда пришли.

– Все эти фотографии были сделаны вами или под вашим личным руководством, не так ли?

– Да, сэр.

– Мы просим, чтобы эти двенадцать фотографий были зафиксированы в качестве вещественных доказательств под соответствующими номерами, – сказал Хастингс.

– Возражений нет, – отозвался Мейсон.

– А теперь, – начал Хастингс, – вернемся к той, так сказать, роковой пуле, которую вам удалось идентифицировать. Какого она калибра?

– Тридцать восьмого.

– Можете ли вы по углублениям в пуле определить, из какого оружия она была выпущена?

– Да, сэр, она была выпущена из оружия, которое имеет в своем стволе такой же нарез, как у револьверов «смит-и-вессон».

– Шериф, обращались ли вы к ответчице с вопросом, знает ли она что-нибудь о револьвере «Смит и Вессон» 38-го калибра?

– Обращался.

– Вы получили какой-нибудь ответ?

– Она ответила, что получила указание не отвечать ни на какие вопросы и что в надлежащее время она расскажет обо всем, а пока не скажет ничего.

– Вы спрашивали ее мужа, Харлоу Бэнкрофта, об этом револьвере?

– Спрашивал.

– Что он вам ответил?

– Примерно то же самое, что и его жена.

– Вы проверяли данные по регистрации оружия, чтобы выяснить, не покупал ли он такой револьвер?

– Да.

– И что вы нашли?

– Что пятнадцатого июня прошлого года он приобрел «Смит и Вессон» 38-го калибра, номер 133347.

– Вы просили его показать вам этот револьвер?

– Да.

– Что он вам ответил?

– Что сейчас он не может этого сделать.

– Он как-нибудь объяснил вам свой отказ?

– Нет, сэр.

– Рассказывая о том, что вы нашли в комнате покойного Уилмера Джилли, вы заметили, что описали только обычную обстановку помещения. Не нашли ли вы еще чего-нибудь под кроватью покойного?

– Да, сэр, нашел.

– Что это было?

– Портативная печатная машинка «Монарх».

– Вы пробовали что-нибудь печатать на этой машинке?

– Да, сэр, я напечатал на листке бумаги весь алфавит, как в верхнем, так и в нижнем регистре.

– Теперь, шериф, я покажу вам записку, где содержится требование о выкупе в три тысячи долларов, который должен быть положен в красную банку из-под кофе и доставлен шантажистам в соответствии с инструкциями, которые будут даны позже по телефону. Вы узнаете эту записку?

– Да, сэр, узнаю.

– Когда вы увидели ее в первый раз?

– Мне ее принес спасатель, который работает на общественном пляже на озере Мертичито. Он сказал, что ее передала молодая…

– Не важно, что он вам сказал, – быстро перебил его Хастингс, – мы поговорим об этом позже. Я хочу спросить, сопоставляли ли вы текст этой записки с текстом, напечатанным вами на портативной пишущей машинке «Монарх», модель номер десять, которая была найдена вами в комнате покойного Уилмера Джилли?

– Да, сэр, сопоставлял.

– И каков был результат?

– Изучив форму литер и характер шрифта, я пришел к выводу, что так называемое письмо шантажистов было напечатано на пишущей машинке, которую мы нашли в комнате Джилли.

– Возвращаясь к роковой пуле, – спросил Хастингс, – не пытались ли вы сравнить ее с какими-нибудь другими пулями?

– Да, сэр, я проводил такое сравнение.

– С какими пулями?

– У Харлоу Бэнкрофта есть горный коттедж примерно в тридцати милях от Сан-Бернардино, в высокогорной зоне. Я ездил к этому дому и обследовал прилегающую местность. Здание стоит на участке земли, который занимает около двух акров. Позади дома я нашел мишень, сделанную из толстого куска плексигласа, посаженного на доску толщиной в два дюйма. Эта мишень была прикреплена к земляной насыпи.

– Что еще вы обнаружили?

– Я оторвал плексиглас от доски и нашел несколько пуль, которые застряли в доске. Большинство этих пуль были 22-го калибра, но три из них были 38-го калибра. Я тщательно осмотрел все вокруг мишени, просеял почву и нашел еще несколько пуль, в основном 22-го калибра, а также полдюжины пуль 38-го калибра.

– В вашем офисе есть так называемый сравнительный микроскоп?

– Да, сэр, есть.

– Этот микроскоп используется для сравнения пуль?

– Да, сэр!

– Вы сопоставили пулю, которой было совершено убийство, с пулями, найденными вами во владениях Бэнкрофта?

– Да, сэр, я сравнил их.

– Какие получили результаты?

– Две пули из тех, что я нашел, сохранились довольно хорошо.

– Я спрашиваю, какие вы получили результаты?

– Обе пули были выпущены из того револьвера, который послужил орудием убийства.

– Вы сделали фотографии, на которых показана роковая пуля в сравнении с теми, что вы нашли?

– Да, сэр, мы сделали такие фотографии. Вот снимки, показывающие полное совпадение борозд. Пуля, извлеченная из убитого, находится сверху, а найденные мной пули – внизу.

– На каждом из трех этих снимков изображена одна из найденных вами пуль?

– Совершенно верно. Верхняя пуля на каждом фото изображает пулю, выпущенную из орудия убийства, точнее, верхнюю ее часть. Нижняя пуля на каждом из снимков – это нижняя часть одной из трех найденных мной пуль.

– Мы просим приобщить все три фотографии к делу в качестве вещественных доказательств.

– Возражений нет, – сказал Мейсон.

Хастингс с торжествующей улыбкой повернулся к Мейсону.

– Хотите приступить к перекрестному допросу? – спросил он.

– Да, – рассеянно ответил Мейсон, – у меня есть несколько вопросов.

Мейсон встал с места и подошел к шерифу.

– Вы пришли к выводу, что так называемое письмо шантажистов было напечатано на портативной пишущей машинке «Монарх», модель десять, которую вы обнаружили в комнате покойного?

– Да, сэр.

– Скажите, все письмо было напечатано на этой машинке?

– Я не могу поручиться за каждую букву каждого слова, поскольку я полицейский офицер, а не специалист по печатным машинкам. Однако я нашел на этом аппарате пару испорченных литер, и, так как обнаруженные мной дефекты присутствуют в каждой из соответствующих букв указанного письма, я сделал вывод, что письмо было напечатано на этой машинке.

– В котором часу вы поднялись на борт «Джинезы»? Я имею в виду – вы лично? – спросил Мейсон.

– В три часа тридцать пять минут пополудни, – ответил шериф.

– Лодка береговой охраны стояла рядом?

– Да, сэр.

– Перед тем как вы приехали, вам сообщили о случившемся по телефону?

– Да, сэр.

– И вы немедленно отправились к тому месту, где была найдена яхта?

– Да, сэр.

– Скажите, в то время, когда нашли яхту, она сидела на мели?

Шериф поскреб подбородок.

– Честно говоря, не знаю, – ответил он. – Думаю, что да. Когда я приехал, она была уже на плаву. Ее несло на отливной воде.

– Лодка стояла на якоре?

– Да, якорь был опущен.

– Какова была длина якорной цепи?

– Не очень большая. Всего несколько футов.

– Что вы подразумеваете под словами «несколько футов»? Восемь футов? Десять? Двенадцать?

– Где-то между пятнадцатью и двадцатью футами.

– И вы отбуксировали яхту?

– Я приказал ее отбуксировать, чтобы мы могли доставить на борт нужное нам оборудование. Это было необходимо.

– Вы заметили точное место, в котором находилась яхта, когда ее нашли?

– Не могу сказать, что совершенно точное. Разумеется, я запомнил его приблизительно.

– Но с двадцатью футами спущенной якорной цепи вы не могли перемещать яхту.

– Мы подняли якорь и закинули его на борт яхты.

– А потом ее отбуксировали?

– Да.

– И вы не знаете точного места, где находилась яхта в момент ее обнаружения?

– Я знаю его приблизительно.

– Но не точно.

– Если вы говорите о том, чтобы показать абсолютно точное место, то я его не знаю.

– Как высоко стояла вода в это время?

– Не могу сказать со всей определенностью. Начинался отлив, но вода еще стояла очень высоко.

– Вы когда-нибудь возвращались на это место во время отлива, чтобы осмотреть участок дна рядом с тем местом, где стояла яхта?

– Нет.

– Почему?

– Потому что на борту яхты уже задолго перед этим никого не было. Ее сносило по течению. Какое-то время она дрейфовала без руля, а потом зацепилась якорем за дно залива.

– Откуда вы это узнали?

– На основании наблюдений, сделанных нами на месте обследования. Шлюпка была еще привязана к яхте, а якорь болтался на конце якорной цепи длиной двадцать футов.

– И все-таки откуда вам это известно?

– Мы знаем об этом на основании косвенных свидетельств.

– Откуда вы знаете, что яхта не была нарочно приведена на это место и поставлена кем-то на якорь?

– Не было никаких причин ставить ее на якорь в этом месте.

– Но если у кого-нибудь были такие причины?

– Мы внимательно обследовали всю береговую линию. Мы не обнаружили никаких признаков, что к берегу причаливало какое-нибудь судно. И мы решили, что яхта дрейфовала с опущенным якорем до тех пор, пока во время прилива не застряла там, где мы ее нашли.

– Следовательно, вы пришли к такому заключению?

– Да, на основании косвенных свидетельств.

– И вы не знаете точно, где была найдена яхта?

– Разумеется, знаю. Мы нашли ее примерно в трехстах пятидесяти ярдах от…

– Вы замерили расстояние? – перебил Мейсон.

– Нет.

– Когда вы говорите о трехстах пятидесяти ярдах, вы имеете в виду приблизительную оценку, на глазок?

– Да.

– И вы не можете вернуться назад и точно показать, где это место?

– Нет, я это уже сказал.

– Вы знаете, как долго яхта находилась на этом месте к тому времени, как вы ее нашли?

– Она дрейфовала во время прилива, поэтому я предполагаю, что то же самое происходило во время предыдущего прилива ночью.

– На чем основано ваше предположение, шериф?

– Мы почти точно знаем, когда умер Джилли. Его видели на причале возле клуба. Его отвозили к яхте. В своей комнате он ел консервированные бобы. Смерть наступила примерно через два часа после того, как он съел свой последний обед. После этого яхту, по всей видимости, без руля носило по волнам. Ветра в тот день практически не было.

Мейсон предложил:

– Давайте разберемся с приливами и отливами, шериф. Я покажу вам карту приливов. Как вы можете видеть, на ней показано, что десятого числа самая высокая точка прилива приходилась скорее на раннее утро следующего дня, то есть одиннадцатого числа, в час тридцать пополуночи.

– Совершенно верно.

– Следующий пик прилива был одиннадцатого числа в два часа тридцать две минуты пополудни.

– Да, сэр.

– Значит, вы нашли яхту во время отлива?

– Вода убывала очень быстро. Но это был еще не совсем отлив.

– И вы быстро поднялись на яхту и взяли ее на буксир?

– Перед тем как покинуть судно, я распорядился отбуксировать яхту в такое место, где мы могли бы с ней работать.

– Пока все, – сказал Мейсон.

Хастингс заявил:

– С позволения суда, следующим свидетелем я вызываю Стилсона Л. Келси. Этот человек не отличается хорошей репутацией. Я не могу поручиться за его примерное поведение, но его показания чрезвычайно важны для дела.

– Хорошо, – кивнул судья Хобарт. – Вызывается мистер Келси.

Келси выглядел теперь немного иначе по сравнению с тем, каким видел его Мейсон в квартире Евы Эймори. Он аккуратно постригся, надел новый костюм и новые ботинки. Его вид выражал полную уверенность.

– Как ваше имя? – спросил окружной прокурор.

– Стилсон Келси.

– Чем вы занимаетесь?

– Я отказываюсь отвечать.

– На каком основании?

– На том основании, что мой ответ может мне повредить.

– Вы знакомы – или, вернее, вы были знакомы с покойным Уилмером Джилли, когда он был жив?

– Был.

– Вы были связаны с ним какими-нибудь деловыми отношениями?

– Да.

– Были ли эти отношения как-то связаны с той сделкой, которая должна была достигнуть своей кульминации вечером десятого числа?

– Да, сэр. У нас были такие отношения.

– Чем вы занимались десятого числа этого месяца, мистер Келси? Мой вопрос касается только этого конкретного дня.

– Никаких постоянных занятий у меня не было.

– Чем вы зарабатывали себе на жизнь?

Келси глубоко вздохнул и сказал:

– Я получал денежные пожертвования от различных людей.

– Ну-ну, смелее, – поторопил его Хастингс. – Какова была природа ваших занятий? Чем были вызваны эти пожертвования?

Келси поерзал на месте, скрестил ноги и ответил:

– Шантаж.

– У вас были какие-нибудь договоренности с Уилмером Джилли по поводу шантажа, направленного против одного из членов семьи Бэнкрофт?

– Протестую: вопрос неправомочен, несуществен и не имеет отношения к делу, – заявил Мейсон.

– Я пытаюсь выстроить логическую связь и хочу поднять вопрос о мотивах преступления, – возразил Хастингс. – Эти свидетельские показания являются ключом ко всему делу. Я докажу, что упомянутая сделка имеет к нему прямое отношение. Я настаиваю на том, что показания этого свидетеля чрезвычайно важны и чрезвычайно существенны для расследования всего дела. Поэтому я намерен не выдвигать против свидетеля обвинения в шантаже с тем условием, что он поможет нам в расследовании этого убийства.

– Протест отклоняется, – решил судья Хобарт. – Суд должен выяснить все до конца. Продолжайте.

– Отвечайте на вопрос, – напомнил Хастингс.

Келси сказал:

– Джилли сообщил мне кое-какую информацию.

– Какую именно?

– Протестую на том же основании, – возразил Мейсон.

– Я докажу, что это напрямую связано с фактом преступления, – сказал Хастингс.

Судья Хобарт нахмурился:

– Эта информация как-то связана с вашими деловыми отношениями с Джилли?

– Да, ваша честь.

– Свидетель может продолжать, – разрешил судья Хобарт. – Возможно, впоследствии мы вычеркнем его слова из протокола, но сейчас я хочу услышать о мотивах преступления.

Келси продолжил:

– Джилли свел дружбу с одним из жильцов того дома, где жил сам.

– О каком доме идет речь?

– Дом в Аякс-Делси.

– Хорошо, продолжайте.

– Джилли сказал, что он подружился с одним человеком по имени Ирвин Виктор Фордайс. У Фордайса в прошлом была какая-то история, и в конце концов он рассказал ее Джилли. Джилли – единственный, кому он ее поведал, потому что Фордайс считал его своим другом и думал, что может ему доверять.

– В связи с этим вы решили предпринять некоторые действия?

– Совершенно верно.

– Эти действия были прямо связаны с теми деловыми отношениями, которые установились между вами и Джилли?

– Да.

– Расскажите вкратце, в чем состояла информация, которую сообщил вам Джилли.

– Протестую, – сказал Мейсон, – на том же основании. Вопрос неправомочен, несуществен и не имеет отношения к делу.

– Отклоняется, – заявил судья Хобарт. – Я хочу услышать о мотивах преступления.

– Джилли сказал, – продолжал Келси, – что Фордайс жил под вымышленным именем, за которым на самом деле скрывался человек, связанный с высшими кругами общества. Если бы кто-нибудь узнал о настоящем имени Фордайса и его уголовном прошлом, то предполагаемый брак между Розиной Эндрюс, членом семьи Бэнкрофт, и Джетсоном Блэром, членом уважаемой семьи Блэр, никогда бы не состоялся.

– И что вы предприняли в связи с этим?

– Ничего не сказав Фордайсу, который не имел никакого понятия о том, как мы собираемся распорядиться этой информацией, Джилли и я решили использовать эти сведения для собственной выгоды и превратить их в деньги.

– Что вы стали делать, приняв это решение?

– Я постарался побольше разузнать об обеих семьях и выяснил, что у Бэнкрофтов полно денег, тогда как Блэры известны скорей своим положением в обществе, чем богатством. Я подумал, что будет легче выбить деньги из Бэнкрофтов.

– На какую сумму вы рассчитывали?

– Полторы тысячи долларов с одного лица и тысячу с другого.

– Это все, что вы хотели получить?

– Разумеется, нет. Для начала мы хотели просто проверить информацию, которая у нас была. Мы прикинули, что полторы штуки баксов с одного и штука с другого – деньги немаленькие, но в то же время не такие уж большие, чтобы слишком напугать Розину Эндрюс. Мы хотели посмотреть, подходящая ли у нас наживка. Если бы она согласилась заплатить полторы тысячи долларов, а ее мать – еще тысячу, тогда мы подождали бы неделю и потребовали бы еще больше денег, и так стали бы брать снова и снова, пока не достали бы до дна. По крайней мере, так мы запланировали с Джилли.

– Что случилось дальше?

– Мы написали письмо и положили его на переднее сиденье в машине Розины Эндрюс. Мы не хотели отправлять его по почте. У Джилли была пишущая машинка, и он хорошо на ней печатал. Сам я печатать не умею. Поэтому Джилли написал письмо. Потом он показал мне его, и я одобрил.

– Каковы были ваши условия?

– Розина должна была передать нам полторы тысячи долларов согласно инструкциям, которые мы дадим ей по телефону. Мы предупредили, что иначе информация будет предана огласке и навлечет позор на ее семью.

– Значит, это был только пробный шар? – спросил Хастингс.

– Разумеется. Потом Джилли встретился с обвиняемой и сказал ей то же самое, и она без звука отстегнула тысячу. Никто из них не знал, что такие же требования были предъявлены и другой.

– Продолжайте. Что было дальше?

– Мы подождали и убедились, что Розина получила наше письмо. Она села в автомобиль и, увидев на переднем сиденье записку, взяла ее, рассмотрела, прочитала два раза и уехала.

– Что было потом?

– Потом, – с кислым видом сказал Келси, – Джилли, ничего мне не сказав, похоже, решил изменить текст записки. Уже после того, как я ее прочел, он забил в письме полторы тысячи и напечатал вместо этого три.

– Ничего вам не сказав?

– Ничего мне не сказав.

– Зачем он это сделал? – спросил Хастингс.

– Он хотел взять себе эти дополнительные полторы тысячи. Дело в том, что мы придумали особый способ, как получить деньги, и для этого наняли на станции лодку – Бэнкрофты тогда жили в своем летнем доме на берегу озера, – а Джилли умел плавать под водой в водолазном костюме, то есть, я хочу сказать, с аквалангом… Моя идея состояла в том, что мы возьмем лодку, как два обычных рыбака, и Джилли прихватит с собой акваланг. Мы отчалим от берега, и я начну удить. В определенное время и в определенном месте он нырнет под воду, там, где, в соответствии с инструкциями, Розина должна была бросить в воду деньги, запечатанные в банку из-под кофе. Джилли должен поднырнуть под банку, схватить ее снизу и сразу плыть к берегу, где его никто не заметит, а потом я тоже направлю лодку к берегу, как будто собираясь там поудить. Джилли вынырнет из воды, переоденется в лодке и спрячет акваланг в большую корзину, которую мы прихватили с собой. Потом мы вернемся обратно, сдадим лодку на станции и уедем. Таким образом, если бы даже за нами наблюдала полиция, никто не смог бы нас поймать.

– Что было дальше? – спросил Хастингс.

– По-моему, все уже знают, что было дальше, – ответил Келси. – Мы сказали ей, чтобы она положила деньги в красную банку из-под кофе, но дело повернулось так, что в воде оказалось две одинаковые красные кофейные банки. Одна из них была просто пустая жестянка, которую, наверно, кто-то выкинул за борт, использовав как емкость для наживки, а во второй лежали деньги. Получилось так, что лыжница нашла банку с деньгами и отдала ее полиции, а Джилли схватил пустую банку, в которой кто-то хранил наживку.

– Вы обсуждали с ним эту ситуацию?

– После того как мы прочитали в газетах, как все произошло, я с ним поговорил насчет его жульничества.

– Что вы подразумеваете под жульничеством?

– То, что он собирался получить три тысячи вместо пятнадцати сотен, а лишнюю половину положить себе в карман.

– Что он вам ответил?

– Он поклялся, что ничего не менял в письме и что кто-то обманул его самого, а потом обвинил меня в том, что это я хотел его одурачить и получить пятнадцать сотен сверху.

– Хорошо, что было дальше?

– После того как мы обнаружили, что взяли не ту банку, Джилли позвонил Розине и сказал ей, что она не выполнила наши инструкции, но она обвинила его в том, что он газетчик, вынюхивающий сплетни, и повесила трубку. Тогда он позвонил ее матери, и она договорилась с ним, что они встретятся на причале возле яхт-клуба «Синее небо», оттуда она отвезет его на яхту и заплатит деньги, а потом доставит обратно на берег, и, таким образом, они оба будут уверены, что никто их не видел вместе. Она сказала, будто ей кажется, что теперь в деле замешано частное детективное агентство, а огласка ей нужна меньше, чем кому-либо другому.

– В какое время они должны были встретиться?

– В семь часов вечера на причале у яхт-клуба «Синее небо».

– Вам известно, состоялась ли эта встреча?

– Я могу сказать только то, что сам слышал по телефону и со слов Джилли. Что я знаю наверняка, так это то, что Джилли отправился к яхт-клубу «Синее небо», и после этого я его уже не видел.

– Перекрестный допрос, – сказал Хастингс.

– Каким способом он добрался до яхт-клуба «Синее небо»? – спросил Мейсон.

– Я не знаю. В последний раз я его видел, когда он обедал у себя в комнате. Это было около половины седьмого. Он всегда любил консервы из свинины с бобами, и, когда я разговаривал с ним в последний раз, он сидел на стуле и уплетал за обе щеки свинину и бобы. Он сказал, что выйдет из дому незадолго до семи, а к полуночи мы будем иметь наши три тысячи долларов.

– А потом?

– Потом я отправился по своим делам. Через какое-то время вернулся в Аякс-Делси. Я тоже там живу. Я поджидал Джилли, но его все не было. Когда он не вернулся к полуночи, я решил, что он получил три штуки и смылся с ними, чтобы не делиться со мной.

– Вы знали, что Джилли изображал из себя друга Ирвина Фордайса?

– Конечно.

– И что под видом дружбы он выведал у Фордайса его тайну?

– Разумеется.

– И что потом он обдуманно использовал эту информацию для шантажа?

– Естественно, – ответил Келси. – Я и сам не ангел. Я не хочу строить из себя невинную овечку, а Джилли в этом отношении мало чем отличался от меня.

– И вы собирались обвести Джилли вокруг пальца? Вы хотели заставить Еву Эймори подписать заявление, в котором говорилось, что найденные на озере деньги принадлежали ей, что вся эта история с банкой была придумана ею ради рекламы и что она хочет, чтобы полиция вернула ей обратно эти деньги, а потом вы могли бы получить от нее деньги с помощью нового шантажа.

– Совершенно верно. Вы поймали меня на этом деле. Джилли думал меня обмануть, и я хотел иметь небольшую страховку. Джилли не был моим настоящим партнером. Раньше он не имел дела с вымогательством и обратился ко мне, чтобы заключить сделку. Потом он решил меня одурачить и прикарманить деньги, и тогда я подумал, что мне не помешает небольшая страховка, вот и все.

– И вы отправились со всей этой информацией к окружному прокурору и предложили ее в обмен на то, чтобы вас не привлекали к суду за вымогательство, не так ли?

– А вы что бы стали делать?

– Я задал вам вопрос. Вы поступили так, как я сказал?

– Да.

– И окружной прокурор дал вам деньги на парикмахера, новый костюм и новую обувь, чтобы вы могли произвести хорошее впечатление в суде?

– Деньги дал не окружной прокурор.

– А кто? Шериф?

– Да.

– И вы получили от окружного прокурора обещание, что вас не будут привлекать к суду за вымогательство?

– В том случае, если я дам свидетельские показания и расскажу всю правду.

– Что он подразумевал под правдой?

– То, что в моем рассказе не должно быть никаких проколов.

– Иными словами, – подытожил Мейсон, – если вы расскажете на суде историю, которая выдержит перекрестный допрос, то это будет считаться правдой. Так?

– Что-то вроде этого.

– А если мне удастся поймать вас на перекрестном допросе и доказать, что вы лжете, тогда у вас не будет никакого иммунитета против уголовного преследования. Так?

– Думаю, что общий смысл был именно таков. Конечно, он не говорил об этом точно в таких словах, но предполагалось, что я буду говорить правду. Если буду говорить правду, никто не сможет подловить меня и доказать, что я солгал. Я должен дать такие показания, которые нельзя будет опровергнуть, и тогда мне это зачтется.

– Иными словами, если ваши показания окажутся достаточными для того, чтобы вынести обвинительное заключение против ответчицы, вас не станут преследовать за шантаж. Так?

– Вы слишком свободно интерпретируете мои слова, – возразил Келси. – Предложение окружного прокурора звучало несколько иначе, и я не хочу, чтобы в протокол записали ваше собственное толкование моих слов. Суть дела заключалась в том, что если я дам свои показания и в них не окажется проколов и если я на суде расскажу всю правду, как рассказал ее самому окружному прокурору, то меня освободят от обвинений в шантаже.

Я хочу быть с вами совершенно откровенным, мистер Мейсон. Я не ангел. У меня есть проблемы, и поэтому я отказался отвечать на вопрос о своих занятиях. Я не собираюсь свидетельствовать против себя. Иммунитет от уголовного преследования касается только этого конкретного дела и больше ничего. Я хочу ответить на все вопросы по этому делу, и ответить на них правдиво, даже если это выставит меня в самом неприглядном свете.

Но вы должны помнить, что человек, с которым я был связан, не был моим настоящим партнером. Он просто попросил меня помочь ему провернуть это дело с шантажом, а сам все время пытался меня обмануть. Я не собирался этого терпеть.

Мейсон спросил:

– Где вы находились вечером десятого числа, когда был убит Джилли?

– Не там, где вы думаете, – ответил Келси, усмехнувшись. – У меня есть чистое алиби. Я шантажировал Еву Эймори как раз перед тем, как произошло убийство, а потом отправился домой и оставался там всю ночь. В начале первого я еще не спал, дожидаясь Джилли, но, когда он не пришел, я решил, что он меня кинул, только это не слишком меня встревожило, потому как я подумал, что Ева Эймори мне все возместит.

Разумеется, газеты на нее бы накинулись, узнав, что она одурачила их своим рекламным трюком, но это уж не мое дело. Им пришлось бы вернуть ей три тысячи баксов, и я положил бы их себе в карман.

– А что стало с Ирвином Виктором Фордайсом? – спросил Мейсон.

– Об этом лучше спросите у кого-нибудь другого. Я ничего не знаю на этот счет. Все, что мне известно, – это то, что он здорово взбесился, когда узнал, что Джилли его запродал и стал шантажировать семью. А потом, похоже, он просто решил сделать ноги. Его можно понять. Было ясно, что рано или поздно дело о шантаже попадет в полицию, они разузнают, откуда все пошло, и, поскольку у полицейских есть на него зуб, он почел за лучшее проявить благоразумие и смыться раньше, чем за него возьмутся.

– Что вы имеете в виду, говоря, что у полицейских есть на него зуб?

– Я имею в виду то, что говорю. Он засветился на ограблении заправочной станции, и полиция его разыскивает. Когда он увидел, что письмо с угрозами напечатано в газетах, то понял, что запахло жареным и пора сматываться.

– Вы когда-нибудь говорили с ним об этом?

– Я вообще никогда с ним не разговаривал, – опешил Келси. – Я знал, как он выглядит, потому что он жил в том же доме. Но это был друг Джилли, а не мой. Мы с ним не были даже знакомы.

– Однако Джилли был с вами знаком.

– Конечно, он был со мной знаком. У меня есть кое-какая репутация… Не хочу вдаваться в детали, но Джилли решил шантажировать Бэнкрофтов и думал, что я могу ему подсказать, как это лучше сделать.

– И вы ему подсказали?

– Я этого не отрицаю.

– И вы были в комнате Джилли в тот вечер, когда его убили?

– Да, был. Незадолго до семи часов. Где-то между половиной седьмого и семью часами.

– Что он делал в это время?

– Я же вам сказал, он обедал, причем заглатывал все очень быстро, потому что торопился уйти. Он сказал, что у него все на мази, что он получит три штуки баксов вместо тех денег, которые тогда на озере утекли у нас между пальцев, и что вернется не позже полуночи. Как я уже говорил, он ел консервированную свинину и хлеб.

– А кофе? – спросил Мейсон.

– Нет, у него было молоко. Он не любил пить кофе по вечерам. Наверное, пил его утром. Я уже сказал вам, мистер Мейсон, что он не был моим партнером: он был просто… Короче говоря, он обратился ко мне за помощью, вот и все.

– Стало быть, потом вы отлучились по своим делам. В котором часу вернулись?

– Я не знаю. Наверное… ну, где-нибудь часов в девять или в половине десятого.

– И после этого вы все время оставались в своей комнате?

– Нет. Я заглядывал к Джилли – раз десять, наверное, – чтобы посмотреть, не вернулся ли он к себе.

– Вы заходили к нему в комнату?

– У меня нет ключей. Дверь была заперта. Я смотрел, нет ли внутри света, а в первом часу ночи решил к нему постучать, подумав, что, может быть, он уже вернулся, но не зашел ко мне, а сразу лег спать. Потом, где-то около часа ночи, попробовал еще раз. К этому времени я уже не сомневался, что он снова меня обманул, прикарманил три штуки и слинял. Меня это не особенно расстроило. Я подумал, что сам сумею о себе позаботиться, раз уж меня угораздило связаться с этой дешевкой Джилли.

– И как вы собирались о себе позаботиться?

– Ну, во-первых, я уже говорил, что хотел заставить Еву Эймори подписать заявление насчет рекламного трюка. Отсюда следовало, что она имеет право на эти деньги. Полиция вернула бы их ей. Я знал, что Бэнкрофты не станут поднимать шум и заявлять, что деньги их, ведь тогда им пришлось бы объяснить все насчет шантажа, а этого они не могли себе позволить. Так что я думал, что здесь все в порядке. Джилли мог меня надуть и взять три штуки, а я надую его и возьму другие три штуки, так что получается поровну. Потом я хотел серьезно взяться за это дело с шантажом и повести его как следует. До сих пор были только пробные шаги. Я собирался вытянуть из Бэнкрофтов не меньше десяти штук. А потом добрался бы до Джилли и заставил бы его выплатить мне половину того, что он у меня стянул.

– А как начет половины того, что вы у него стянули? – спросил Мейсон.

– То, чем я занимался с Евой Эймори, отдельная история. Он не имеет к ней никакого отношения.

– И как же вы собирались отобрать у него половину тех трех тысяч долларов, которые он получил от ответчицы?

– Разные есть способы, – помедлив, ответил Келси. – В моем бизнесе всегда нужно иметь такие средства, чтобы человек, который тебя обманул, потом за это заплатил.

– А какой у вас бизнес? – спросил Мейсон.

Келси улыбнулся и сказал:

– Мы вернулись к тому, от чего ушли. Я уже сказал, что не собираюсь обсуждать свой бизнес. Мне обещали иммунитет только за одно конкретное дело, о котором идет речь.

– И вы получили за него иммунитет.

– Совершенно верно.

– Дав показания, которые смогли выдержать перекрестный допрос, – сказал Мейсон.

Келси ответил:

– Вы пытаетесь подловить меня, мистер. Я рассказываю вам правду, а вы хотите найти какую-нибудь мелочь, на которой меня можно поймать. Но я не такой дурак, чтобы договариваться с окружным прокурором, а потом все о себе разбалтывать и добровольно совать голову в петлю. Если мои показания окажутся достоверными, я получу иммунитет. Если нет, я его не получу. О Келси можно говорить много всяких вещей, но никто не скажет, что он такой болван, чтобы не знать, с какой стороны хлеба намазано масло.

– Следовательно, вы очень заинтересованы в том, чтобы против ответчицы в этом деле было вынесено обвинительное заключение, – подытожил Мейсон.

– Я очень заинтересован в том, чтобы в своих показаниях говорить чистую правду, – ответил Келси. – Мне все равно, какие последствия это будет иметь. Если после этого миссис Бэнкрофт признают виновной в убийстве, что ж, значит, ей не повезло. Все, что меня заботит в этом деле, – это рассказать правду, и меня совсем не интересует, кому это может повредить.

– Стало быть, вы знали, что Джилли собирается отправиться в яхт-клуб на встречу с миссис Бэнкрофт?

– Я знал то, что он мне сказал.

– И когда он не вернулся, вы не предприняли никаких попыток самому поехать в этот клуб и попробовать его там разыскать?

– Нет. Я оставался дома и ждал, когда он придет домой. Я дал ему достаточно шансов, чтобы вести со мной честную игру.

– А если бы он отдал вам половину тех трех тысяч долларов, вы бы отдали ему половину других трех тысяч, которые вы собирались получить от Евы Эймори?

– Протестую, ваша честь, – возразил окружной прокурор. – Я считаю, что это вопрос очень спорный и стоящий далеко за рамками правил перекрестного допроса. Я дал защитнику самую широкую свободу действий в отношении этого свидетеля, поскольку понимаю, что это один из тех людей, чья репутация ставит под сомнение правдивость его показаний.

Если в его рассказе есть какие-нибудь сомнительные места, я озабочен этим не меньше, чем уважаемый защитник. Но спрашивать его о том, что он стал бы делать, если бы успешно шантажировал Еву Эймори и у него в руках оказался документ, благодаря которому он мог бы впоследствии получить три тысячи долларов, находящиеся сейчас в распоряжении властей, – такой вопрос, говоря по совести, выглядит совершенно неуместным.

– Я согласен, что вопрос спорный, – сказал судья Хобарт. – Однако я понимаю, что в таком процессе и имея дело с таким свидетелем, защитник должен обладать весьма большими полномочиями. Поэтому я отклоняю протест. Отвечайте на вопрос.

– Хорошо, – сказал Келси, – я отвечу на это так. Если бы Джилли играл со мной в честную игру, думаю, я отдал бы ему половину других трех тысяч. Да, я бы это сделал. У меня есть своя репутация. Хотя, честно говоря, я был очень подозрительно настроен против Джилли после того, как он попытался меня обмануть, исправив полторы тысячи на три и, наверное, рассчитывая, что когда он первым откроет эту банку, то вытащит лишние деньги, а записку уничтожит. Короче говоря, я не испытывал к нему особо дружеских чувств. Я решил, что этот парень – хапуга и что я честно закончу с ним это дело, а потом не захочу больше ничего о нем знать.

В нашем бизнесе есть свой кодекс чести, не хуже чем во всяком другом, и люди, с которыми я веду дела, полагаются на мою репутацию… впрочем, я ничего не говорю о своем бизнесе, мистер Мейсон. Я говорю только об этом конкретном деле, и больше ни о чем.

– Спасибо. – Мейсон улыбнулся. – Думаю, у меня больше нет вопросов к свидетелю.

Окружной прокурор Хастингс сказал:

– Я вызываю следующего свидетеля – это доктор Морли Баджер, судебный хирург и патологоанатом.

Доктор Баджер занял свидетельское кресло. Мейсон заявил:

– Мы обсудим профессиональную квалификацию доктора Баджера во время перекрестного допроса.

– Очень хорошо. Благодарю вас, – согласился окружной прокурор. – Он повернулся к свидетелю: – Доктор Баджер, вас вызывали одиннадцатого числа этого месяца для проведения вскрытия?

– Да.

– Чье вскрытие вы проводили?

– Уилмера Джилли; по крайней мере, это был труп, чьи отпечатки пальцев представлены среди вещественных доказательств как принадлежавшие Уилмеру Джилли.

– Что показали результаты вскрытия относительно причины смерти?

– Смерть была вызвана пулей 38-го калибра, которая прошла через сердце. Она попала в грудь, пронзила сердце и застряла в позвоночнике.

– Что вы можете сказать о характере смерти?

– Она была мгновенной, насколько такие вещи вообще поддаются измерению.

– Что вы можете сказать о том, что происходило в организме после выстрела?

– После выстрела больше ничего не происходило. Пуля не только пробила сердце, но и засела в спинном хребте. Единственным движением после выстрела было падение, вызванное гравитацией. Человек упал там, где его застрелили, и упал мертвым.

– В котором часу вы проводили вскрытие?

– Примерно в половине десятого вечера одиннадцатого числа…

– Сколько времени прошло к этому часу с момента смерти?

– Приблизительно двадцать четыре часа.

– Вы можете назвать более точную цифру?

– Как врач, я могу сказать, что человек умер накануне вечером между восемью и одиннадцатью часами; опираясь на дополнительные свидетельства, можно указать время смерти с большей точностью.

– Что вы имеете в виду?

– Человек умер примерно через полтора или два часа после того, как начал переваривать обед из консервированной свинины и бобов.

– Можете задавать вопросы, – сказал окружной прокурор.

– Вопросов нет, – ответил Мейсон.

– Что? – удивленно воскликнул окружной прокурор Хастингс. – Никакого перекрестного допроса?

– Никакого перекрестного допроса, – кивнул Мейсон.

– С позволения суда, – заявил Хастингс, – приближается время дневного перерыва, и можно подвести некоторые итоги. Наша цель на предварительных слушаниях заключалась в том, чтобы продемонстрировать, что было совершено преступление и что есть веские основания считать обвиняемую связанной с этим преступлением. Я думаю, мы целиком и полностью выполнили свою задачу.

– Похоже, что так, – согласился судья Хобарт, – если только защита не захочет что-либо сказать в оправдание подзащитной.

– Защита просит перенести заседание суда, – сообщил Мейсон, – на завтрашнее утро.

– И вы ничего не хотите сказать в защиту обвиняемой? – спросил судья Хобарт. – Это довольно необычно для предварительных слушаний дел такого рода, и я предупреждаю защитника, что если у суда prima facie сложится определенное мнение о виновности подсудимой, то последующий конфликт доказательств может не оказать практически никакого влияния на решение суда. Прямая обязанность суда состоит в том, чтобы заключить подсудимого под стражу, если существуют достаточно разумные основания полагать, что он причастен к совершению преступления. Вопрос о достоверности свидетельских показаний в случае конфликта доказательств относится исключительно к компетенции суда присяжных.

– Я знаю об этом, ваша часть, – ответил Мейсон. – Однако защита просит об обоснованной отсрочке, и я хотел бы перенести заседание суда на завтрашнее утро, чтобы определиться, будем ли мы давать свидетельские показания.

Я хочу также здесь, в зале суда, сделать одно публичное заявление. Ввиду того, что моя подзащитная потерпела некоторый ущерб от прессы в связи со своим отказом отвечать на какие-либо вопросы следователей, и ввиду того, что я в большой степени ответствен за такое поведение подзащитной, я заявляю, что сразу после решения о переносе заседания состоится пресс-конференция, на которой моя подзащитная изложит журналистам полную и подробную версию того, что действительно случилось в день убийства.

– Ваша честь! – воскликнул Хастингс, вскакивая на ноги. – Это просто смешно! Защитник превращает судебное расследование в какой-то балаган. Обвиняемая до сих пор хранила молчание и не делала никаких заявлений по совету своего адвоката. А теперь, когда мы выдвинули обвинение, она заявляет, что намерена, ради пущего эффекта, дать свои свидетельские показания перед прессой.

Судья Хобарт задумчиво произнес:

– Мне неизвестны законы, которые запрещали бы обвиняемому делать публичные заявления для прессы в любое время, когда он пожелает, и я совершенно точно знаю, что закон позволяет ответчику не отвечать на вопросы следователей.

В данных обстоятельствах суд переносит заседание на завтра, до десяти часов утра, после чего слушание дела будет продолжено. До этого времени подсудимая, разумеется, должна оставаться на попечении шерифа. Однако, если в это время она захочет сделать какие-либо заявления для прессы, ничто не мешает шерифу организовать такую конференцию здесь, в зале суда. – Судья поднялся и вышел из зала.

Окружной прокурор Хастингс подошел к Мейсону и навис над его столом.

– Послушайте, Мейсон, – сказал он, – у вас этот трюк не выйдет.

– Почему же? – спросил Мейсон. – Вы слышали, что сказал судья. Это законно.

– Ладно, если вы устроите пресс-конференцию, тогда я сам приду туда и задам свои вопросы, – сказал Хастингс. – Я знаю, что вы пытаетесь сделать. Вы хотите предоставить подзащитной возможность рассказать свою историю без перекрестного допроса со стороны обвинения.

– Вы представляете какую-нибудь газету? – спросил Мейсон.

– Еще как представляю, то есть буду представлять. Через пять минут я получу аккредитацию от газеты.

– Очень хорошо, – холодно сказал Мейсон. – Тогда вас включат в список лиц, участвующих в пресс-конференции.

– И я задам вашей подзащитной кое-какие вопросы, на которые она не сможет или не захочет отвечать.

– Добро пожаловать, – ответил Мейсон. – Мы будем рады всем представителям прессы.

Зал суда бурлил от возбуждения. Репортеры газет, столпившись вокруг столика Мейсона, фотографировали раздраженное лицо окружного прокурора и улыбающегося адвоката.

Хастингс повернулся к журналистам.

– В жизни не слышал ни о чем подобном, – сказал он. – Это нелепо! Это смехотворно! Со стороны защиты подобный поступок равносилен самоубийству, но, разумеется, он позволит обвиняемой завоевать некоторую симпатию в глазах общества. Если она хочет обо всем рассказать, то почему она не сделала этого тогда, когда ее допрашивала полиция?

– Потому, – ответил Мейсон, – что полиция плохо вела свое расследование.

– Что вы хотите этим сказать?

– Они не послали водолазов, чтобы исследовать дно залива вокруг того места, где была обнаружена яхта. Откуда нам знать, что может оказаться на дне залива? Может быть, там лежат свидетельства, которые полностью оправдают мою подзащитную. Может быть, мы найдем там орудие убийства.

Любой опытный следователь, знающий свое дело, должен был послать на поиски водолазов, хотя бы для того, чтобы поднять орудие убийства. Естественно предположить, что убийца, кто бы он ни был, бросил оружие за борт.

А что было сделано вместо этого? – продолжал Мейсон. – Вы и шериф, расследующий дело, даже не подумали отметить место, на котором нашли яхту. Теперь мы навсегда потеряли улики, которые были жизненно важны для моей подзащитной. Поэтому ответчица заявила о своем праве самой выбрать место и время, когда она расскажет обо всем, что произошло.

Как вы помните, мы постоянно утверждали, что она расскажет свою историю в надлежащее время и в надлежащем месте.

– Ладно, мы еще посмотрим, – пробормотал Хастингс. – Я позвоню по телефону и получу журналистское удостоверение. Если вы так твердо уверены, что на дне залива есть какие-то улики, то почему вы сами не наняли водолаза и не организовали поиски?

– Потому что мы не знаем, где находилась яхта, – ответил Мейсон. – По указанию шерифа она была отбуксирована в другое место.

Хастингс попытался что-то сказать, но от раздражения не мог произнести ни слова. Его рот подергивался от нервного спазма. Лицо стало смертельно-бледным. Руки были судорожно сжаты.

Потом он резко развернулся и быстрыми шагами направился в сторону телефонов.

Мейсон обратился к шерифу:

– Если вы будете так любезны, шериф, и организуете пресс-конференцию в библиотечном зале, скажем, в течение ближайших пяти минут, тогда мы сможем вовремя уведомить об этом прессу.

– Подождите, – сказал шериф Джуэтт, – вы фактически обвинили меня в некомпетентности.

– Я не обвинял вас в некомпетентности, – ответил Мейсон. – Я только заметил, что меня не удовлетворяют ваши методы ведения следствия.

– Это одно и то же.

– Хорошо, – сказал Мейсон, – если вы настаиваете, то я обвинил вас в некомпетентности.

– Не уверен, что смогу оказать вам какое-нибудь содействие в проведении этой пресс-конференции, – сказал шериф.

– Эй, погодите минутку, – вмешался один из журналистов. – Вы что же, хотите замять самую громкую историю года? О чем вы говорите, черт вас побери?

– Я отправляюсь в свой офис, – заявил шериф.

Другой представитель прессы сказал:

– Конечно, вы можете уехать в свой офис, шериф, но не забывайте о своих друзьях. Мы засучили рукава и работали вместе с вами во время вашей избирательной кампании, и мы рады, что вы победили на выборах, но, черт вас возьми, если из-за вас мы упустим такую громкую историю!

Вы понимаете, что это значит? Богатая женщина обвиняется в убийстве, к тому же дело замешано на шантаже. Телеграфные агентства проглотят такую новость с потрохами. Центральные газеты будут драться за свежий материал. Каждый из стоящих в этом зале журналистов заработает кучу денег. Вы не можете просто так отмахнуться от всего этого, не говоря уж о том, что никто не имеет права запретить подсудимой говорить, когда она захочет. Все, что вам под силу, – это вставить палки в колеса местным журналистам, которые до сих пор были на вашей стороне и которых отодвинут в сторону репортеры из крупных изданий, когда они примчатся сюда на самолетах, узнав, что Перри Мейсон разрешил своей подзащитной сделать заявление.

Шериф подумал минуту, потом сказал:

– Хорошо. Через десять минут она сможет выступить с заявлением для прессы в библиотечном зале.

– И мы проследим за тем, чтобы на пресс-конференции присутствовали только аккредитованные журналисты, – сказал Мейсон. – Иначе моя подзащитная не будет говорить.

– Там должны находиться шериф и его заместители, – напомнил шериф.

– Разумеется, – улыбнулся Мейсон. – Ваше присутствие обязательно.

– Хорошо, через десять минут в библиотечном зале, – буркнул шериф.