Поднявшись с постели однажды утром, неотразимый Полк Линд решил, что его до сих пор платонический роман с Эйлин должен завершиться единственным удовлетворительным для него образом здесь и сейчас, – по возможности, сегодня или на следующий день. После памятного обеда прошло довольно много времени, и хотя он разными способами пытался встретиться с Эйлин, она избегала его общества из-за нежелания ставить под угрозу свое будущее. Эйлин хорошо понимала, что теперь, когда случай громко постучался в ее дверь, она балансирует на грани, поэтому вела себя осторожно и замкнуто. Несмотря ни на что, Каупервуд сохранял былую власть над ней; она была убеждена в его великом призвании, и это делало ее необычно беспокойной, неуверенной и задумчивой. Иная женщина, претерпевшая столько измен, особенно после того, как стали известны подробности романа с миссис Хэнд, не стала бы церемониться. Но только не Эйлин. Она не могла окончательно забыть их первоначальные клятвы и обещания и утратить хрупкую надежду, что он все-таки сможет измениться.

С другой стороны, Полк Линд, авантюрист, известный хищник и флибустьер любовных морей, не мог смириться с ожиданиями или отвергнутыми чувствами. Как и Каупервуд, он обладал сильным характером, а его отношения с женщинами были еще более дерзкими. Долгие легкие отношения с женским полом убедили его, женщины застенчивы, неуверенны и глупо непоследовательны в достижении того, что они больше всего желали. Мужчине, настроенному на победу, приходилось добиваться своего железной рукой.

Такой образ мыслей обеспечил мистеру Линду довольно плохую службу. Эйлин чувствовала его настроение с тех пор, как приняла его приглашение на обед. Иногда ей казалось, что она сама провоцирует такую ситуацию и может оказаться бессильной перед его внезапным натиском – и все-таки она пришла.

Но сегодня, размышляя над сомнениями Эйлин, Линд решил перейти к решительным действиям, чтобы повернуть события в свою пользу. Он позвонил ей в десять утра и посетовал на ее нерешительность и переменчивое настроение. Он хотел знать, собирается ли она посмотреть картины в студии его друга или хотя бы посетить вечеринку с танцами, которую устраивает один из его холостых друзей. Когда она сослалась на плохое настроение, он призвал ее собраться с силами.

– Вы безжалостны к своим поклонникам, – шутливо добавил он.

Эйлин полагала, что дипломатично отложила борьбу характеров на некоторое время, не завершив ее, но в два часа дня прозвучал дверной звонок, и ей сообщили о прибытии Линда.

– Он уверен, что вы дома, – сообщил лакей, поспешно спрятавший полученный доллар. – Не могли бы вы выйти? Он говорит, что задержит вас всего на минуту.

Эйлин, застигнутая врасплох таким нахальством, сомневающаяся, что причиной визита стала какое-то мелкое дело, и рассерженная собственной нерешительностью, вспомнила о своем настоящим увлечении Линдом, его вкрадчивый и шутливый тон сегодня утром и решила снизойти. Она была одна, одета в лавандовый пеньюар с горностаевым воротником и обшлагами и читала книгу.

– Проводите его в музыкальную комнату, – обратилась она к лакею.

Когда она вошла туда, ее дыхание было немного стесненным из-за встречи с Линдом. Она понимала, что выказала свой страх, отказавшись встретиться с ним раньше, а прежнее малодушие не способствует душевной крепости.

– Ого! – воскликнула она с показной смелостью, которую отнюдь не ощущала. – Я не ожидала, что вы появитесь так скоро после телефонного звонка. Вы еще не бывали здесь раньше? Может быть, снимете шляпу и пальто и мы пройдем в галерею? Там светло, и некоторые картины могут быть вам интересны.

Линд, искавший любой предлог остаться подольше и преодолеть ее нервозность, согласился, но при этом сделал вид, что просто проходил мимо и решил воспользоваться случаем.

– Я подумал, что могу еще раз хоть немного полюбоваться вами. Не смог противиться искушению. Да, это поразительная галерея! И какая просторная! Так, кто это у нас? Ага, понятно, Ван Бирс. Превосходная работа, просто очаровательная.

Он окинул взглядом Эйлин, потом повернулся к картине, где она была на десять лет моложе, – бодрая, исполненная надежд, с солнечным зонтиком в бело-голубую полоску, она сидела на каменной скамье на фоне голландского пейзажа на фоне неба и облаков. Очарованный самой картиной и ее живым подобием, он был искренен в своем восхищении. Сейчас Эйлин была полнее и женственнее; очертания ее тела оформились с годами, но она по-прежнему была в полном цвету, хотя и приближалась к закату своего цветения.

– О да, и этот Рембрандт! Я изумлен. Не знал, что ваш муж собрал такую представительную коллекцию. Израэльс, как я посмотрю, а также Жером и Мессонье! Впечатляющее собрание!

– Некоторые вещи превосходны, – небрежно заметила она, подражая Каупервуду и другим знатокам живописи. – Но от некоторых придется избавиться, например, вот Пол Поттер и Гойя, на рынке появились лучшие образцы.

Она повторяла слова, которые уже не раз слышала от Каупервуда.

Обнаружив возможность поддерживать беседу в непринужденной манере, Эйлин почувствовала себя вполне свободно, ей был приятен его шарм и обходительность. Линд, со своей стороны, изучал ее, оценивая воздействие своего легкого, почти формального ухаживания. После небрежного осмотра галереи он заметил:

– Я давно гадал, как выглядит ваш дом изнутри. Разумеется, я знаю, что Лорд спроектировал его и прекрасно выполнил свою работу. Полагаю, это гостиная?

Эйлин, которая чрезмерно гордилась семейным домом, несмотря на почти полное отсутствие приемов и званых вечеров, была только рада показать ему остальные комнаты. Линд, привыкший к любым проявлениям материального благополучия – дом его родителей был одним из лучших, – изображал поддельный интерес. По ходу он делал замечания о внутренней отделке, качестве резьбы, удачном расположении комнат, из окон которых открывались красивые виды.

– Подождите минутку, – попросила Эйлин, когда они приблизились к двери ее спальни. – Посмотрю, все ли там в порядке.

Она открыла дверь и вошла в комнату.

– Да, можно войти, – сказала она.

Линд последовал за ней.

– О да, очень мило. Эти кружевные танцующие фигурки очень изящны, не правда ли? Восхитительная цветовая гамма; она точно подходит вам.

Он помедлил, разглядывая широкий ковер с сочетанием нежных пастельных и голубых оттенков и кровать с позолоченными бронзовыми столбиками.

– Превосходно, – заключил он, а потом, внезапно сменив тему и оставив разговоры об интерьере (Эйлин находилась справа от него, и он стоял между нею и дверью), он добавил: – Скажите, почему вы не хотите пойти на танцы сегодня вечером? Это было бы чудесно. Обещаю, вам понравится.

Эйлин ощутила перемену в его настроении. Она поняла, что, показывая ему комнаты, она в итоге поставила себя в неловкое и даже угрожающее положение. Неотступный, обволакивающий взгляд его темных глаз лишь подтверждал это.

– Я не в настроении. В последнее время мне не нравятся развлечения.

Она с беззаботным видом направилась к двери мимо Линда, но он удержал ее за руку.

– Не уходите так скоро, – сказал он. – Позвольте мне поговорить с вами. Вы всегда так странно избегаете от меня. Неужели я вам совсем не нравлюсь?

– Нет, вы мне нравитесь, но не можем ли мы поговорить в музыкальной комнате? Там я смогу все объяснить не хуже, чем здесь. – Она отважно улыбнулась, демонстрируя свое бесстрашие. Линд показал два ряда блестящих ровных зубов. Его глаза наполнились веселой злостью.

– Конечно, конечно, – отозвался он. – Но у вас такая замечательная спальня! Мне совсем не хочется покидать ее.

– Все равно, – сказала Эйлин, все еще бодро, но начиная волноваться. – Давайте уйдем отсюда. Я буду все та же.

Она шагнула вперед, но его хватка, как и Каупервуда, оказалась слишком крепкой для нее. Он был сильным мужчиной.

– Послушайте, вы не должны так себя вести, – сказала она. – Кто-нибудь может войти сюда. Какой повод я вам дала так обходиться со мной?

– Какой повод? – повторил он, наклонившись к ней и поглаживая ее округлую руку своими смуглыми руками. – Пожалуй, никакого. Вы сами отличный повод. Тем вечером в «Олкотте» я уже говорил вам, как вы прелестны. Разве тогда вы не поняли? Мне показалось, что да.

– О, я поняла, что понравилась вам. Любой может так сказать. Но допускать подобные вольности со мной, об этом я и не помышляла. – Внезапно Эйлин сделала энергичную попытку освободиться; когда это не удалось, она добавила: – Пожалуйста, отпустите меня, мистер Линд. Это бестактно с вашей стороны – удерживать женщину против ее воли. Если бы я хотя бы дала вам повод… Я уже начинаю сердиться.

Последовала новая улыбка, обнажившая ровные зубы и злой блеск в глазах.

– В самом деле? Интересно будет на это посмотреть. Вы как будто считаете меня совершенно незнакомым человеком. Разве вы не помните, что сказали мне за обедом? Вы не сдержали обещания. Вы практически дали мне понять, что придете. Почему вы не пришли? Вы боитесь меня, я вам неприятен, или то и другое? Я считаю, что вы прекрасны, очаровательны, поэтому хочу знать ответ.

Он поменял позу, положив руку на талию Эйлин, привлек ее ближе к себе и заглянул ей в глаза. Другой рукой он продолжал удерживать ее руку. Внезапно он поцеловал ее в губы, а потом в обе щеки.

– Я вам не безразличен, правда? Что вы имели в виду, когда согласились прийти, если не это?

Он крепко держал ее, пока Эйлин продолжала вырываться. Это было совершенно новое ощущение – близость другого мужчины, первого, после Каупервуда, к которому она испытывала физическое влечение. Но здесь и сейчас, в ее собственной спальне! Вдруг Каупервуд рано вернется домой или в комнату войдет служанка?

– Подумайте, что вы делаете, – запротестовала она, еще не особенно встревоженная исходом противоборства с ним и чувствуя, что он просто старается заставить ее проявить благосклонность к нему без особых претензий на большее. – Здесь, в моей собственной комнате! Право, если вы сейчас же не отпустите меня, то я сильно заблуждалась на ваш счет. Мистер Линд! Мистер Линд! (Он наклонился и осыпал ее поцелуями.) Вы не должны так делать! Правда! Я… я сказала, что могу прийти, но это еще ничего не значило. А после того как вы пришли сюда и так злоупотребили моим доверием, вы ужасный человек! Уверяю вас, если я вообще испытывала интерес к вам, теперь с этим покончено. Если вы сейчас же не отпустите меня, то даю слово, что больше никогда не встречусь с вами! Никогда! Я не шучу! Ох, пожалуйста, отпустите меня! Я сейчас закричу! Вы мне отвратительны! Ох… – борьба была напряженной, но бесполезной.

Вернувшись домой однажды вечером примерно через неделю после этого случая, Каупервуд обнаружил Эйлин погруженной в себя, но весело мурлыкающей какую-то песенку. Она завершала вечерней туалет и выглядела молодой и яркой, похожей на ту страстную, энергичную женщину, какой она была раньше.

– Как прошел сегодняшний день? – добродушно спросил он.

Эйлин, в душе уверенная, что если она и поступила дурно, то у нее имелось оправдание, и что благодаря этому она когда-нибудь даже может вернуть безраздельную любовь Каупервуда, дружелюбно обернулась к нему.

– Очень хорошо, – ответила она. – Сегодня днем я ненадолго заглянула к Хоксэмам; в ноябре они собираются в Мексику. Его жена завела прелестную легкую двуколку. Ей бы еще выглядеть получше, когда она разъезжает по городу. Этта готовится поступить в колледж Брин Мор и теперь волнуется, на кого ей оставить кошку и собаку. Потом я отправилась на прием к Лэйну Кроссу, зашла к Мерриллу, – она имела в виду галантерейный магазин, – и вернулась домой. Я видела Тейлора Лорда и Полка Линда вместе на Уобаш-авеню.

– Полк Линд, – повторил Каупервуд. – Он интересный персонаж?

– О, да, – ответила Эйлин. – Никогда не встречала мужчину с такими безупречными манерами. Он такой обаятельный! Иногда похож на мальчишку, но можно не сомневаться, что у него большой жизненный опыт.

– Я слышал о нем, – заметил Каупервуд. – Ведь это он был замешан в деле с Кармен Торриба несколько лет назад? – Он имел в виду испанскую танцовщицу, гастролировавшую по Америке, в которую Линд был отчаянно влюблен.

– Да, разумеется, – со скрытым злорадством отозвалась Эйлин. – Но тебе-то что с того? Он все равно очарователен. И он мне нравится.

– Я же не говорил, что мне есть до этого дело, верно? Ты не возражаешь против обычного упоминания об инциденте?

– Знаю я об этом инциденте, – шутливо откликнулась Эйлин. – И тебя я тоже знаю.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, пытливо глядя на нее.

– Я тебя знаю, – ласково, но решительно повторила она. – Ты думаешь, я буду сидеть здесь и довольствоваться ролью нежной любящей жены, пока ты обхаживаешь других женщин. Так вот, этому не бывать. Я знаю, почему ты так говоришь о Линде, для того, чтобы я не слишком увлекалась им. Но если я захочу, то сделаю это. Я буду делать то, что хочу, а ты можешь делать, что тебе вздумается. Я тебе не нужна, так почему ты беспокоишься, что другие мужчины интересуются или не интересуются мной?

По правде говоря, у Каупервуда не возникало определенных мыслей по поводу возможной связи между Линдом и Эйлин, не больше чем по поводу отношений между ней и любым другим мужчиной. Однако в интуитивно он чувствовал, что у нее кто-то есть. Именно это его ощущение передалось Эйлин и вызвало ее как будто бы ничем не спровоцированное замечание. С учетом обстоятельств Каупервуд попытался быть как можно более обходительным; он ясно понимал, на что она намекает.

– Эйлин, о чем ты? – нежно сказал он. – Зачем ты так говоришь? Ты же знаешь, что ты дорога мне. Я не могу предотвратить ничего, что тебе захочется сделать, и ты знаешь, что я даже не буду пытаться. Я лишь хочу видеть тебя довольной. Ты знаешь, что я люблю тебя.

– Да, я знаю, как ты любишь меня, – настроение Эйлин моментально изменилось. – Пожалуйста, не начинай все сначала. Мне тошно от этого. Я знаю, что ты волочишься за любой приглянувшейся женщиной. Мне известно о миссис Хэнд. Даже в газетах ясно писали об этом. За последние восемь дней ты возвращался домой лишь однажды вечером, достаточно надолго, чтобы я могла увидеть тебя. Не говори со мной. Не пытайся утешать меня. Думаешь, я не знаю, кто твоя последняя пассия? Но тогда не ной и не ссорься со мной, если я начну интересоваться другими мужчинами, а это, безусловно, будет. Если это случится, то по твоей вине, и ты знаешь об этом. Теперь не жалуйся; это ни к чему не приведет. Я не собираюсь сидеть здесь и строить из себя дуру. Я много раз говорила тебе об этом. Ты мне не верил, но это правда. Я говорила тебе, что однажды найду себе кого-нибудь, и я это сделаю. В сущности, я уже это сделала.

При этих словах Каупервуд окинул ее спокойным оценивающим, хотя доброжелательным взглядом, но она вышла из гостиной с вызывающим видом, прежде чем он успел что-либо сказать, и удалилась в музыкальную комнату, откуда до него через несколько секунд донеслись по коридору вступительные аккорды Второй венгерской рапсодии, сыгранные с трогательным воодушевлением. Эйлин вложила в музыку свое неизбывное страдание. Каупервуду была ненавистна мысль, что такой самодовольный щеголь, как Линд, привлекательный и льстивый светский хлыщ, мог заинтересовать Эйлин, но чему быть, того не миновать. Ему не пристало жаловаться, но на мгновение его охватила невероятная тоска по ушедшим временам. Он помнил ее в Филадельфии школьницей в красной пелерине с капюшоном, в доме ее отца, верхом на лошади, едущей в коляске. Какой блестящей и пылкой девушкой она была, какой милой дурочкой, ошалевшей от любви! Могла ли она на самом деле решить, что он ее больше не волнует? Возможно ли, что она нашла другого мужчину, который увлечен ею и которым она сама живо интересуется? Эта мысль казалась нелепой.

Он наблюдал за Эйлин, когда она позднее вернулась в столовую, в зеленый шелковом платье с медными переливами. Локоны были высоко уложены на голове, и он снова невольно восхитился ею. Она выглядела помолодевшей, хотя и невеселой, влюбленной (в кого-то еще), энергичной и упрямой. Каупервуд на мгновение подумал, как ужасна бывает страсть, как она оглупляет людей. «Все мы находимся в тисках великого импульса продолжения рода», – подумал он. Он заговорил с ней о посторонних вещах – о приближающихся выборах, о фургоне с плакатом: «Должен ли Каупервуд стать хозяином города?».

– Как, по-моему, это дешевая политика? – спросил он. Потом рассказал, как заглянул в так называемый республиканский павильон на перекрестке Стейт-стрит и Шестнадцатой улицы, громадный наскоро сбитый вроде сарая из некрашеных досок с рядами скамей, и услышал речь агитатора, гневно обличавшего Каупервуда.

– У меня возникло искушение задать этому ослу несколько вопросов, – добавил он. – Но я решил, что не стоит этого делать.

Эйлин невольно улыбнулась. Несмотря на все свои недостатки, он был удивительным человеком. Это надо же, поставить на уши весь город! «Но какое мне дело до его прекрасных качеств, если он обманывает меня».

– Ты встретила другого мужчину, кроме Линда, который тебе понравился? – наконец спросил он шутливым тоном, с намерением собрать побольше информации и не вызывать подозрений.

Эйлин, тоже изучавшая его и уверенная, что эта тема снова будет затронута, спокойно ответила:

– Нет, не встретила, но мне и не нужно. Одного вполне достаточно.

– Что ты имеешь в виду? – мягко спросил он.

– Только то, что сказала. Одного достаточно.

– Ты хочешь сказать, что у тебя роман с Линдом?

– Я хочу сказать… – Он умолкла и вызывающе посмотрела на него. – Какая тебе разница, что я хочу сказать? Да, у меня с ним роман, но тебе-то что за дело? Почему ты задаешь вопросы? Для тебя не имеет значения, что я буду делать. Я тебе не нужна. Зачем ты пытаешься что-то выяснить? До сих пор я не изменяла тебе, не потому, что не хотела тебя огорчить. Допустим, я влюблена, и что с того? Какая тебе разница?

– Большая разница. Ты знаешь, что нужна мне. Почему ты так говоришь?

– Знаю, как я тебе нужна! – вспыхнула она. – Хорошо, я тебе кое-что скажу, – ярость от его холодности побуждала ее продолжать. – Да, я влюбилась в Линда, и более того. Я его любовница, и так будет впредь. Но какое тебе дело до этого?

После этого заявления, сделанного в пылу гнева, порожденного его долгим равнодушием, Каупервуд выпрямил спину, его глаза вспыхнули тем неумолимым огнем, которым он иногда встречал своих врагов. Он сразу же увидел много вещей, которые мог бы сделать, чтобы испортить ей жизнь и отомстить Линду, но после мгновенного размышления решил не делать этого. Им двигала не слабость, а ощущение превосходящей силы. Зачем ревновать? Разве он не причинил ей достаточно боли? Его холодная ярость превратилась в скорбь за Эйлин, за себя, за саму несправедливость жизни, опутанной узами желания и необходимости. Он не мог винить Эйлин – Линд в самом деле был привлекательным мужчиной. Каупервуд не хотел расставаться с ней или затевать ссору с ним, ему хотелось лишь на время отдалиться от нее: может быть, она сама решит бросить его? Может, он найдет женщину, которая будет нужна ему, и этого станет достаточно, чтобы оставить Эйлин. Но где она, такая женщина? Ему до сих пор не удалось найти ее.

– Эйлин, – тихо сказал он, – я не хочу, чтобы ты так ожесточалась из-за этого. Зачем? Когда ты это сделала? Расскажи мне.

– Нет, я не стану, – с горечью ответила она. – Это не твое дело, и я не скажу тебе. Зачем ты спрашиваешь? Тебе наплевать.

– Нет, мне не наплевать, – раздраженно, почти грубо откликнулся он. – Когда это случилось? Это, по крайней мере, ты можешь мне сказать. – Его жесткий, холодный взгляд постепенно смягчился, сменившись просительным выражением.

– Недавно, – через силу сказала Эйлин. – Наверное, около недели.

– Как давно вы знакомы? – с интересом спросил он.

– Четыре или пять месяцев. Я познакомилась с ним прошлой зимой.

– И ты сделала это специально – потому что влюбилась в него или потому, что хотела сделать мне больно?

Каупервуд все еще не мог поверить, что она разлюбила его. Эйлин раздраженно повела плечами.

– Я сделала это потому, что хотела, а не из-за ненависти к тебе, – отрезала она. – Как интересно, ты сидишь здесь и строишь из себя следователя после всего, что сделал со мной!

Она оттолкнула тарелку и начала подниматься из-за стола.

– Минутку, Эйлин, – просто сказал он, отложив нож и вилку и глядя на нее, сидевшую напротив, через красиво накрытый, под шелковыми абажурами стол, уставленный серебром и севрским фарфором, фруктами и изысканными блюдами.

– Я не хочу, чтобы ты так говорила со мной, – продолжал он. – Ты знаешь, что я не мелкий простачок. Ты знаешь, что бы я ни делал, я не собираюсь ссориться с тобой. Я понимаю, в чем твои проблемы. Я понимаю, почему ты так ведешь себя и как ты будешь чувствовать себя потом, если продолжишь в том же духе. Что бы я ни сделал… – он помедлил, охваченный внезапным чувством.

– Ах ни сделал? – воскликнула она, не в силах справиться со своими чувствами. Его спокойствие пробудило старые воспоминания. – Так вот, держи свое сочувствие при себе. Оно мне не нужно, я как-нибудь обойдусь без него. Лучше бы ты вообще не разговаривал со мной.

Эйлин оттолкнула тарелку с такой силой, что опрокинула бокал шампанского, и желтая пенистая жидкость растеклась по белоснежной скатерти, пока она бросилась к дверям. Она задыхалась от гнева, боли, стыда и сожаления.

– Эйлин! – позвал он и кинулся следом, не обращая внимания на дворецкого, который вошел в комнату, услышав звук отодвигаемых стульев. Семейные ссоры не были новостью для него. – Я знаю, ты хочешь любви, а не возмездия! Ты хочешь любить и быть любимой. Мне очень жаль. Не нужно так сердиться на меня, ведь я же не сержусь на тебя, – он схватил ее за руку и держал, когда он прошли в следующую комнату. К тому времени Эйлин была слишком возбуждена, чтобы понимать, что он делает.

– Отпусти меня! – сердито выкрикнула она со слезами на глазах. – Отпусти! Я же сказала, что больше не люблю тебя. А теперь я ненавижу тебя! – Она ненадолго вырвалась из его рук. – Не смей разговаривать со мной! Я больше не потерплю этого! Ты причина всех моих бед. Ты причина всего, что я делала и сделаю, и не смей этого отрицать! Ты увидишь! Ты увидишь! Я покажу тебе, что я сделаю!

Она изгибалась и уворачивалась, но он крепко удерживал ее в своих сильных объятиях, пока, как обычно, она не принялась безутешно плакать.

– Да, я плачу! – восклицала она сквозь слезы. – Но это ничего не меняет! Поздно! Слишком поздно!