Каупервуд, стоически переживающий клевету и шумиху осенней предвыборной кампании, был больше расстроен изменой Эйлин, чем вестью о том, что он настроил против себя всю чикагскую «общественность». Он не мог позабыть чудо тех первых дней, когда Эйлин была молода и полна любви и надежды. Это воспоминание красной нитью проходило через его мысли как отголоски далекой симфонии. Несмотря на бурную деятельность, он был вдумчивым человеком, поэтому живопись, драма и пафос разбитых идеалов не были чужды ему. Он не держал обиды на Эйлин, а лишь испытывал некую печаль от неизбежных последствий своего неуправляемого нрава, своего стремления к внутренней свободе. Перемены! Перемены! Неизбежный ход вещей. Кто может расстаться с совершенством, пусть даже с безрассудной любовью, без капли жалости к себе?

Но вскоре наступило шестое ноября вместе с шумными, странными выборами, которые привели к сокрушительному поражению. Из тридцати двух кандидатов от демократической партии, баллотировавшихся в городской совет, было избрано лишь десять, что дало республиканцами две трети голосов и полное большинство в совете. Разумеется, мистер Тирнан и мистер Керриган сохранили свои места. Вместе с ними от республиканцев пришел новый мэр и все его партийные соратники по списку, которые теперь должны были воплощать в жизнь свои теории о приличиях и добродетели. Каупервуд понимал, что это значит, и сразу стал готовиться к переговорам с противником. От Маккенти и остальных он постепенно узнал историю предательства Тирнана и Керригана, но не стал мстить им. Такова жизнь. За ними нужно будет тщательно присматривать в дальнейшем либо заманить их в ловушку и окончательно уничтожить. По их собственным словам, они с большим скрипом прошли в городской совет.

– Только посмотрите на меня! Я обошел конкурента всего лишь на триста голосов, – лукаво восклицал мистер Керриган при каждом удобном случае. – Бог ты мой, я едва не проиграл в собственном округе!

Мистер Тирнан был не менее категоричен.

– Мне не было никакой пользы от полицейских, – твердо заявил он. – Они позволили громилам избивать моих людей. Я набрал лишь шесть тысяч голосов, в то время как должен был набрать девять.

Но никто им не верил.

Пока Маккенти размышлял, каким образом в течение двух лет он может уничтожить плоды этой временной победы, а Каупервуд приходил к выводу, что примирение будет лучшей стратегией для него, Шрайхарт, Хэнд и Арнил, объединившись с молодым Макдональдом, ломали голову, как использовать партийную победу, чтобы нанести максимальный ущерб Каупервуду и навсегда отстранить его от рычагов власти. Последовала долгая и запутанная борьба, но еще до того, как у Каупервуда появилась возможность влияния на новых олдерменов, состоялась повторная подача концессии и прохождение ранее отвергнутой «Дженерал Электрик», дававшая мелким компаниям права и привилегии на окраинах города. Но хуже всего, произошло событие, которое раньше не представлялось Каупервуду возможным: был принят проект постановления муниципалитета, дававший некой корпорации Южной стороны право строительства и управления надземной дорогой. Это был жестокий удар для Каупервуда, так как это осложняло ситуацию с городским железнодорожным транспортом в Чикаго, которая до сих пор, несмотря на все трудности, была относительно простой.

Чтобы прояснить положение, необходимо сказать, что около двадцати лет назад в Нью-Йорке был спроектирован и введен в эксплуатацию целый ряд надземных дорог, призванных решить проблему транспортных пробок в нижней части длинного и узкого Манхэттена. Это предприятие имело огромный успех. Каупервуд с самого начала интересовался эстакадными дорогами, как и всем остальным, что имело отношение к городскому общественному транспорту. Несколько раз съездив в Нью-Йорк, он старательно рассматривал эти сооружения. Он все разузнал об их организации – об инвесторах и спонсорах, о расходах и прибылях. Для Нью-Йорка он считал их идеальным решением транспортной проблемы на этом перенаселенном острове. Здесь, в Чикаго, где население пока еще было сравнительно небольшим (приближавшимся к миллиону, но расселенному на большой площади), он не считал это дело выгодным, во всяком случае, в ближайшем будущем. Транспортные потоки на эстакадах будут перенаправлены с наземных линий, и если он начнет строить надземные дороги, то лишь увеличит свои расходы и уменьшит прибыль. Время от времени он размышлял о возможности такого строительства руками других людей при условии, что они смогут получить концессию, но до последних выборов это казалось невероятным. В этой связи он однажды сказал Эддисону:

– Пусть они закапывают свои деньги. Когда население вырастет настолько, чтобы загрузить эти линии, они перейдут в руки конкурсных управляющих. Эти охотники просто загонят добычу ко мне в мешок, и я выкуплю их активы за бесценок.

Эддисон согласился с его выводом, но после того разговора сооружение надземных дорог значительно упростилось.

В первую очередь, возрастал общественный интерес к строительству эстакад. Они были новинкой, принадлежностью нью-йоркской жизни, а в то время соперничество с большим столичным городом занимало важное место в уме среднего жителя Чикаго. Общественное мнение по этому поводу, каким бы наивным или неосведомленным оно ни было, позволяло обеспечить популярность любой надземной дороги. Во-вторых, благодаря интересу к муниципальным выборам на Западе США Чикаго был избран для проведения крупнейшей международной ярмарки в Америке. Такие люди, как Хэнд, Шрайхарт, Меррилл и Арнил, не говоря уже об издателях и редакторах различных газет, с энтузиазмом поддерживали этот проект, и в данном случае Каупервуд был с ними согласен. Но как только город получил это почетное право, противники Каупервуда сразу же постарались использовать ситуацию против него.

Для начала место проведения ярмарки при поддержке нового городского совета было выбрано на Южной стороне у конечной остановки трамвайной линии Шрайхарта, поставив весь город в зависимость от этой корпорации. Одновременно у фракции Шрайхарта появилась идея, что строительство надземной дороги по нью-йоркскому образцу будет превосходным капиталовложением, не ради моментальной прибыли, но для того, чтобы ненавистный Каупервуд наконец осознал, что у него есть грозный противник, который может вторгнуться на его территорию, что резко сократит его доходы, заставит его задуматься о продаже своих предприятий и отъезде из города. Совещания по этому поводу между мистером Шрайхартом, мистером Хэндом и мистером Арнилом были отмечены сдержанным оптимизмом. Их первоначальный план заключался в строительстве эстакады на Южной стороне, к югу от места проведения будущей ярмарки, а когда она станет популярной, то благодаря ранее полученным концессиям, распространявшимся на Западную, Южную и Северную сторону, неспешно приступить к сооружению других надземных дорог, чтобы в конце концов любезно распрощаться с мистером Каупервудом.

Каупервуд, ожидавший заседания нового городского совета, назначенного через месяц после выборов, не собирался отсиживаться в тишине и покое до тех пор, пока противник не нанесет внезапный удар. Собрав знакомых агентов и юристов своей корпорации, он вкратце ознакомил их с идеей надземных дорог, что стало настоящим потрясением для них. Не оставалось сомнений, что Хэнд и Шрайхарт взялись за дело всерьез. Каупервуд сразу же продиктовал письмо мистеру Гилгану с предложением посетить его офис. В то же время он срочно собрал своих советников для комплексной оценки возможного влияния на нового мэра, достопочтенного Чэффи Тейера Сласса, с целью подтолкнуть его к наложению вето на соответствующие постановления, а фактически полностью изменить мнение о проекте надземных дорог.

Почтенный Чэффи Тейер Сласс, чья позиция в данном случае оказалась решающей, был высоким, хорошо сложенным и довольно амбициозным человеком, воспринимавшим свои общественные и коммерческие возможности и начинания в самом серьезном и возвышенном свете. Вероятно, вам знакомы такие люди, мужчины или женщины, которые, выросшие в сравнительно комфортной обстановке и с претензиями на особое положение в обществе, испытывают нехватку серого мозгового вещества, позволяющего человеку видеть жизнь со всеми ее случайностями и неопределенностями. Следовательно, им не хватает элементарного опыта и здравой самооценки, поэтому все их поступки совершаются в трепетной манере и в духе незримой защиты провидения. Чэффи Тейер Сласс полагал, что благодаря знаменитой родословной, составлявшей предмет его гордости, он исключительно честный человек. Его отец заработал небольшое состояние на оптовой продаже конской упряжи. Жена, которой он обзавелся в возрасте двадцати восьми лет, миловидная, ничем не выдающаяся женщина, была дочерью производителя бакалеи, чьи товары пользовались спросом, а его дети считались «выгодным партией» в той округе, где вырос достопочтенный Чэффи Сласс. У них состоялось традиционное свадебное торжество, а во время медового месяца они совершили поездку в знаменитый общедоступный парк «Сад богов» в Колорадо-Спрингс и в Большой Каньон. Потом опрятный и элегантный Чэффи Сласс, пользовавшийся благосклонностью обеих семей из-за своей самонадеянной решимости достигнуть высокого положения в обществе, вернулся к своему занятию, то есть к торговле бумажными изделиями, и начал с величайшим усердием пополнять свой банковский счет.

Нужно признать, что почтенный Чэффи не имел особых изъянов, не считая самодовольства и чрезмерной кропотливости в плане своих перспектив и возможностей. Однако у него имелась одна слабость, которая, с учетом строгих и близких к пуританству представлений его молодой жены, а также религиозных наклонностей его отца и тестя, была очень тревожной для него. Он питал склонность к женской красоте в целом, но особенно к пухлым блондинкам с золотистыми волосами. Время от времени, несмотря на идеальную жену и двух очаровательных детей, он бросал задумчивые и мечтательные взгляды на соблазнительные формы, которые попадаются на пути любого мужчины и манят скорее невысказанными обещаниями, нежели открытыми предложениями.

Однако лишь через несколько лет после женитьбы мистера Сласса, когда его считали человеком, утвердившимся на стезе добродетели, он попробовал примерить на себя роль беспутного повесы. Несколько экспериментов с заурядными и вольными уличными девицами, осторожный любовный роман с девушкой из его конторы, имевшей опыт в подобных делах и поощрявшей его поведение, и начало было положено. Поначалу он изображал глупую претензию на подлинную любовь, но разумные молодые женщины воспринимали это с изрядной иронией. Развлечения, подарки или продвижение по службе, которое он мог обеспечить, считались достаточной наградой. Впрочем, одной девушке, которую он действительно соблазнил, пришлось выплатить компенсацию в пять тысяч долларов, и это, после всех пережитых ужасов и тревог (на заднем плане угрожающе маячила жена, ее семья и его собственные родители), навсегда излечило его от тяги к стенографисткам и вообще к наемным сотрудницам. Он уже давно ограничивался знакомствами, которые мог завести через посредников, с которыми вел свои дела и которые иногда приглашали его на развеселые вечеринки.

Со временем он стал осмотрительнее, но, увы, его пыл ничуть не поубавился. Благодаря знакомству с торговцами и некоторыми видными политиками, с которыми ему приходилось встречаться, а также в силу того, что его избирательный округ сыграл ключевую роль на выборах, он от случая к случаю стал выступать с публичными речами. Это привело его к смутному пониманию, что жизнь подобна языческой оргии, а религия и общественные условности – облачения, которые человек надевает или снимает в зависимости от настроения, предпочтений или прихоти. Дело не в том, что Чэффи Тейер Сласс понимал истинный смысл происходящего; его ум был слишком мал для этого. Конечно, мужчины ведут двойную жизнь, но, что ни говори, с учетом его собственного неблаговидного поведения, это очень плохо. По воскресеньям, когда он ходил в церковь вместе с женой, он чувствовал необходимость веры и ее очистительное воздействие. В собственном бизнесе он часто сталкивался с разными мелкими изъянами вроде незаконной прибыли, ошибочных толкований и тому подобных вещей, но, что ни говори, Бог был всемогущ, нравственность была абсолютом, а церковь имела важное значение. Нужно быть лучше своего ближнего, или, по крайней мере, делать вид, что ты лучше.

Что можно поделать с таким напыщенным и занудливым моралистом? Несмотря на свое распутство и сопутствующие терзания из страха быть разоблаченным, он преуспевал в бизнесе и в известной мере упрочил свое общественное положение. По мере того как он чувствовал себя все более свободным, он становился более терпимым, добродушным и в целом более сносным человеком. Он был хорошим республиканцем, последователем Норри Симмса и молодого Трумэна Лесли Макдональда. Его тесть был богатым и умеренно влиятельным человеком. Занимаясь предвыборной агитацией и партийной работой, он показал себя с лучшей стороны. Благодаря всем этим качествам: ораторским способностям, сговорчивости и несомненной респектабельности, – его выдвинули кандидатом на пост мэра в республиканском партийном списке, он и одержал победу вместе с остальными.

По некоторым замечаниям в ходе недавней избирательной кампании Каупервуд был хорошо знаком с неодобрительной позицией мэра Сласса. Он уже обсудил это в разговоре с достопочтенным Джоэлем Эйвери (бывшим сенатором штата), который в то время состоял у него на службе. В последнее время Эйвери занимался всевозможной корпоративной работой и знал все входы и выходы судебной системы – адвокатов, судей, политиков – не хуже, чем свой новый статус. Он был коротышкой, с широким лбом, рыжеватый, карими кошачьими глазами и выпяченной нижней губой, которая обжимала верхнюю, когда он задумывался. Устремив взор в пространство, он пошлепывал нижней губой по верхней и изрекал одни и те же выводы тяжеловесными фразами. Именно мистер Эйвери в эти трудные дни сделал полезное предложение.

– Думаю, кое-что можно сделать, – обратился он к Каупервуду во время конфиденциальной беседы. – В первую очередь стоит заглянуть в… скажем так, в сердечные дела почтенного Чэффи Тейера Сласса. – Кошачьи глаза мистера Эйвери хитро блеснули. – Если я не сильно заблуждаюсь, судя лишь по его внешности, он принадлежит к тому роду мужчин, которые имеют или легко могут быть вовлечены в компрометирующую связь с женщиной, загладить которую можно, только пойдя на значительные жертвы. Все мы уязвимы, – тут нижняя губа мистера Эйвери закрыла верхнюю и опустилась обратно, – и никому из нас не подобает быть излишне высоконравственным и лицемерным. Мистер Сласс – благонамеренный человек, но немного сентиментальный, насколько я понимаю.

Когда мистер Эйвери сделал паузу, Каупервуд продолжал смотреть на него, не меньше позабавленный его внешностью, чем его предложением.

– Неплохая идея, – наконец сказал он. – Хотя я предпочитаю не путать сердечные дела с политикой.

– О, да, – задушевно произнес мистер Эйвери. – Но, возможно, в этом что-то есть. Я не знаю, но кто может знать заранее?

Итогом этого разговора стала задача составить отчет о привычках, вкусах и наклонностях мистера Сласса, возложенная на мистера Бартона Стимсона, теперь уже довольно степенного юриста, который, в свою очередь, препоручил ее своему помощнику. В некотором отношении это была поразительная ситуация, но те, кто понаторел в хитросплетении политики, финансов и корпоративного контроля, какими они были в те счастливые времена, не станет удивляться изощренности, глубинам страдания и трясинам бедствий, которые они собой представляли.

Со своей стороны, мистер Патрик Гилган не замедлил откликнуться на послание Каупервуда. Независимо от своих политических связей и предпочтений, он не осмеливался пренебрегать мнением такого могущественного человека.

– Чем я могу быть полезен вам сегодня, мистер Каупервуд? – поинтересовался он, свежий и благоухающий, одетый с иголочки после победы.

– Послушайте, мистер Гилган, – просто сказал Каупервуд, окинув председателя республиканской окружной комиссии пристальным взглядом и вращая большими пальцами переплетенных рук, сложенных домиком на крышке стола. – Позволите ли вы городскому совету протащить постановление о привилегиях «Дженерал Электрик» и о строительстве надземной дороги на Южной стороне, не поставив меня в известность?

Каупервуд знал, что мистер Гилган был лишь одним из членов нового квартета, намеренного управлять городом, но изобразил уверенность, что последнее слово остается за ним и что он обладает всей полнотой власти и авторитета, как, например, Маккенти.

– Мой дорогой друг, вы мне льстите, – кокетливо заметил Гилган. – Городской совет не болтается в моем жилетном кармане. Это правда, я был председателем окружной комиссии и помог избрать некоторых из этих людей, но я не командую ими. Почему они не должны принять постановление о «Дженерал Электрик»? Насколько мне известно, это достойный проект, и все газеты его одобряли. Что касается постановления о строительстве надземной дороги, я не имею к этому никакого отношения и почти ничего не знаю о нем. Об этом заботится мистер Шрайхарт и мистер Макдональд-младший.

В сущности, мистер Гилган говорил чистую правду. Подручный молодого Макдональда, который обучался игре в политику, – олдермен по фамилии Клемм, – был назначен кем-то вроде военачальника. Именно Макдональд, а не Гилган, Тирнан, Керриган или Эдстром должен был приструнить непокорных членов городского совета, напоминая об их долге. Квартет еще не отладил свой механизм, но его члены изо всех сил старались достичь этого.

– Правда, я помогал избрать каждого из них, но это не означает, что я могу руководить ими, – заключил Гилган. – Во всяком случае, не сейчас.

При этих словах Каупервуд улыбнулся.

– И тем не менее, мистер Гилган, – ровным тоном продолжал он. – Вы негласно возглавляете кампанию против меня, поэтому я вынужден обратиться к вам. Политика республиканской партии почти вся сосредоточена в ваших руках, и вы можете поступать по своему усмотрению. Если пожелаете, можете убедить членов совета повнимательнее отнестись к принятию постановлений. Я уверен. Не знаю, известно ли вам, мистер Гилган, хотя полагаю, что да, вся эта борьба направлена на выдворение меня из Чикаго. Вы человек здравомыслящий, с большим деловым опытом, поэтому я хочу вас спросить, справедливо ли это. Я приехал сюда около двадцати лет назад и занялся газовым бизнесом. Это было открытое поле для предпринимательства, которое я стал разрабатывать, – пригородные районы на Северной, Южной и Западной стороне. Но как только я приступил к делу, старые газовые компании начали вставлять мне палки в колеса, хотя тогда я и не помышлял вторгаться на их территорию.

– Я хорошо это помню, – отозвался Гилган. – Я был одним из тех людей, которые помогали вам получить концессию в Гайд-Парке. Вы никогда бы не смогли добыть ее без моего содействия. Этот Маккиббен, – с улыбкой добавил Гилган, – очень приятный малый. Такие всегда кажутся хитрой лисонькой… Полагаю, сейчас он с вами?

– Да, он где-то поблизости, – с важным видом ответил Каупервуд, – Но вернемся к прежнему вопросу. Большинство людей, которые стоят за постановлением о «Дженерал Электрик» и концессией на строительство надземной дороги занимались газовым бизнесом. Это Блэкмен, Жюль, Бейкер, Шрайхарт и другие; они злы на меня, потому что я пришел на их поляну, и еще больше обозлены, потому что в конце концов им пришлось выкупить мои предприятия. Теперь они злятся потому, что я реорганизовал устаревшие трамвайные компании и поставил их на ноги. Меррилл злится, потому что я не подвел трамвайную петлю возле его магазина, а остальные – потому что я вообще сконструировал и проложил эту петлю. Они все злы на меня за то, что мне удалось обустроить свой бизнес и сделать вещи, которые они сами уже давно должны были сделать. Короче говоря, я пришел сюда и обосновался здесь – вот и вся история. Мне пришлось заручиться поддержкой членов городского совета, чтобы я мог вообще что-то делать, а поскольку мне удалось добиться их дружелюбного отношения, мои противники ополчились на меня и перешли к боевым действиям. Я точно знаю, кто стоял за вами в этой схватке, мистер Гилган, – заключил Каупервуд. – Мне с самого начала было известно, откуда поступают деньги. Вы победили и сделали это красиво, поэтому я не держу на вас ни малейшей обиды за победу, но теперь я хочу знать, собираетесь ли вы и дальше помогать им в этом противостоянии. Собираетесь ли предоставить мне шанс на защиту? Через два года состоятся новые выборы. Политика – это не цветущий розарий, которая остается неизменным только потому, что вы однажды посадили эти розы. Люди, которые воспользовались вашей помощью – кучка богатых аристократов. Они не питают особой симпатии к вам или к таким вроде вас. Сейчас они благоволят вам, но это продлится до тех пор, пока они будут пользоваться вашими услугами, чтобы забить меня до смерти. Но как вы думаете, после этого долго ли они будут считать вас полезным для себя?

– Возможно, не очень долго, – задумчиво ответил Гилган. – Но так устроен мир, и нам приходится принимать то, что есть.

– Совершенно верно, – согласился Каупервуд, не обескураженный таким ответом. – Но Чикаго есть Чикаго, и я здесь остаюсь. Строительство надземных дорог только для того, чтобы сократить мои прибыли и выдать концессии моим конкурентам, – не вытеснит меня из бизнеса и не нанесет мне серьезных потерь. Я собираюсь оставаться здесь, а нынешняя политическая ситуация не останется такой же раз и навсегда. Насколько я понимаю, вы честолюбивый человек. Я понимаю, что вы занимаетесь политикой не ради удовольствия. Скажите мне, чего именно вы хотите и смогу ли я это сделать для вас так же быстро, если не быстрее, чем другие? Что я могу сделать, чтобы вы убедились, что моя сторона ничуть не хуже, а возможно, и лучше? Здесь, в Чикаго, я играю по известным правилам. Я построил превосходные трамвайные линии для города. Я не хочу отвлекаться на козни недругов. Итак, что я могу сделать, чтобы уладить наши отношения?

Каупервуд сделал паузу, и Гилган надолго задумался. Действительно, как сказал Каупервуд, он занимался политикой не ради удовольствия, а сложившиеся обстоятельства были не слишком благоприятны для достижения его первоначальных целей. Тирнан, Керриган и Эдстром пока еще казались доброжелательными, но уже выдвигали нескромные требования. Так называемые реформаторы, кого газетчики убедили, что Каупервуд негодяй и мошенник, настаивали на соблюдении строгой законности, обязательной в деятельности городского совета: чтобы никакие назначения, контракты или сделки не могли рассматриваться без освещения в прессе и публичного обсуждения. Уже после первого совещания с коллегами вслед за победой на выборах Гилган начал понимать, что он оказался между молотом и наковальней, но он нащупывал свой путь и не был склонен спешить.

– Вы делаете довольно откровенное предложение, – тихо сказал он через некоторое время. – Вы предлагаете мне бросить друзей, которые благодаря мне одержали победу. В политических играх так поступать не принято. Ваши слова во многом справедливы, но все-таки человек не может бегать из угла в угол, как затравленный кот. Есть люди, которые могут сохранять верность только кому-то одному. – Тут мистер Гилган замешкался, явно сконфуженный собственной мыслью.

– Ну что же, – сочувственно отозвался Каупервуд, – во всяком случае, подумайте об этом. Политика – непростое дело. Я, к примеру, занимаюсь ей только по необходимости. Если вы найдете какой-то способ помочь мне или получить мою помощь, дайте мне знать, и постарайтесь не думать плохо о моих словах. Я нахожусь в положении человека, прижатого к стене. Я сражаюсь за свою жизнь. Естественно, я собираюсь биться до последнего, но мы с вами не должны враждовать из-за этого. Мы еще можем стать друзьями.

– Я прекрасно понимаю это, – сказал Гилган. – И мне бы хотелось быть вашим добрым другом. Но даже если бы я мог управлять мнением олдерменов, чего я пока не могу достигнуть в одиночку, остается мэр города. Я с ним вообще не знаком, не считая формального обмена приветствиями, и насколько мне известно, он решительно настроен против вас. Скорее всего, при первой удобной возможности он поднимет шум и обратится в газеты. Такой человек может натворить много дел.

– Возможно, я смогу уладить этот вопрос, – отозвался Каупервуд. – Не исключено, что с мистером Слассом удастся найти общий язык, и тогда окажется, что он не так сильно настроен против меня, как думает сейчас. Никогда нельзя угадать заранее.