В это время, которое можно было бы назвать весьма благоприятным для коммерческого и финансового интересов Каупервуда, его отношения с Эйлин сгладились. Теперь каждое лето, отчасти желая отвлечь ее от мрачных размышлений, а отчасти ради удовлетворения собственной потребности увидеть весь мир и пополнять свою коллекцию художественных ценностей, которые все больше интересовали его, Каупервуд взял за правило недолгие заграничные путешествия. В течение двух лет он побывал в России, Скандинавии, Аргентине, Чили и Мексике. Обычно они уезжали в мае или в июне с началом курортного сезона и возвращались в сентябре или начале октября. Цель Каупервуда прежде всего состояла в том, чтобы утешить Эйлин и дать возможность блистать ее красоте в Нью-Йорке или Лондоне, если уж не в Чикаго, убедить ее в своей сердечной преданности, несмотря на измены.

Теперь Каупервуд искусно симулировал любовь и изображал нежные чувства, чего на самом деле давно уже не было. Он покупал ей цветы, драгоценности и безделушки, он заботился о ее комфорте, но одновременно оглядывался по сторонам, желая тайных удовольствий. Эйлин же наслаждалась вниманием и восхищением человека, который держал ее в своей власти и которого она, несмотря ни на что, любила.

Наверное, вы можете представить настроение полководца, потерпевшего сокрушительное поражение, или сотрудника, который после многолетней верной службы вдруг получил приказ об увольнении. В чем может найти утешение любящее сердце, когда его любовь больше не имеет никакого значения, и все, что было положено на алтарь нежной привязанности, оказалось напрасной жертвой? В философии? Это пустые игры разума. В религии? Для этого нужен метафизический склад ума. Эйлин больше не была грациозной, волевой, энергичной девушкой 1865 года, когда Каупервуд впервые встретился с ней. Да, она по-прежнему была красавицей, – цветущей, статной женщиной тридцати пяти лет, выглядевшей не более чем на тридцать, – но, увы, она чувствовала себя такой же очаровательной девушкой, как в юности. Женщине, независимо от ее положения, всегда мучительно сознавать, что она стареет, и что блуждающий огонек любви исчезает в непроглядной тьме. В час своего торжества Эйлин узрела, как умирает любовь. Было бесполезно (как она иногда делала) внушать себе, что любовь может ожить и вернуться. Ее чрезвычайно практичный взгляд на жизнь подсказывал, что этого не может быть. Хотя она повергла Риту Сольберг, но хорошо понимала, что прежняя верность и постоянство Каупервуда ушли навсегда. Она больше не была счастлива. Любовь умерла. Эта сладостная иллюзия с жемчужно-розовыми сердечками и оборочками, этот смеющийся Купидон с затуманенным взором, этот юный побег живой лозы, нашептывавший грезы о вечной весне, за которым таятся влюбленные сердца, более не существовали.

Напрасны были слезы, бурные вспышки и душевные терзания; напрасно она гляделась в зеркало, где отражались ее округлое, пышное тело, все еще свежее и соблазнительное. Однажды, увидев в зеркале темные круги под глазами, она сорвала с шеи чудесные кружева, которые только что прикладывала, бросилась на кровать и разрыдалась, что, казалось, сердце разорвется. К чему наряды? К чему украшения? Фрэнк больше не любит ее. Что теперь значил для нее прелестный особняк на Мичиган-авеню, изысканный французский будуар, или наряды, исполненные портновского искусства, или шляпки, похожие на цветущие орхидеи? Суета, все суета! Словно ворон, усевшийся в дверях, горестное напоминание о траурных вдовьих одеждах, был рядом и каркал: «Никогда, никогда!» Эйлин знала, что сладостная иллюзия, временно привязавшая к ней Каупервуда, исчезла безвозвратно.

Его физическое присутствие осталось. Его шаги раздавались в комнате по утрам и вечерам, в долгие безрадостные ночные часы она слышала его дыхание рядом с собой и ощущала его руку, лежавшую на теле. Были и другие ночи, когда он не возвращался домой и «уезжал из города», и она была вынуждена принимать его оправдания за чистую монету. К чему ссориться, спрашивала она себя. Что она может поделать? Она ждала и ждала. Чего?

А Каупервуд видел неизбежные следы времени, недавно едва заметные, наблюдал угасание юношеского огня, порой вздыхал, но поворачивался лицом туда, где расцветала новая жизнь и молодость. Ему претила возвышенная преданность и воспоминания вместо прежних страстей и желаний. После расставания с Ритой Сольберг, утраты ее вдохновлявшей безмятежности и легкости, неведомые Эйлин, он испытывал душевное томление и стремился вновь обрести подобное. По правде говоря, его всегда привлекала юность, красота и горделивость женской натуры, новизна характеров и темпераментов, точно так же, как его привлекали картины, старинный фарфор, музыка, архитектура, великолепные празднества и упоение властью под аплодисменты обожествляющей толпы.

Хаотичные любовные связи Каупервуда были естественным проявлением его темперамента, от природы порочного, морально неустойчивого и анархического. С одной стороны, можно было сказать, что он стремился к обретению идеала, но можно лишь удивляться тому, как иногда меняются наши идеалы, заставляя нас блуждать во тьме. В конце концов, что такое идеал? Дух, туман, едва уловимый аромат, принесенный ветром, сказочная мечта. Влюбленность такой девушки, как Антуанетта Новак, пожалуй, напрягало и утомляло его. Она была слишком пылкой и обременительной, поэтому он, хотя и не без труда, он постепенно высвободился из этих запутанных отношений. С тех пор он на короткое время вступал в близость с другими женщинами, но не испытывал особого удовлетворения. Дороти Ормсби, Джезабель Хинсдейл, Тома Льюис, Хильда Джуэлл – в памяти сохранились только имена. Одна из них была актрисой, другая – стенографисткой, третья – дочерью одного из его богатых акционеров, четвертая работала в церкви и обратилась к нему за благотворительными пожертвованиями для сиротского приюта. Иногда случались неприятности, сцены и слезы, но так бывает со всеми, кто отклоняется от привычного хода вещей. По меткому замечанию Наполеона, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

Появление Стефани Плэтоу, девушки, происходившей из еврейской семьи иммигрантов из России, с одной стороны, и семьи уроженцев Юго-Запада, с другой, стало знаменательным событием в жизни Каупервуда. Она была высокой, изящной, блестяще образованной и юной, во многом походила на Риту Сольберг по своему оптимизму, окрашенному каким-то фатализмом, который, когда он лучше познакомился с ней, глубоко тронул его душу. Ее отец, Исидор Плэтоу, был богатым торговцем пушниной из Чикаго. Это был дородный человек с мягкими манерами, медлительный, но обладавший здравой деловой жилкой настоящего еврея, с неопределенным мировоззрением, приводившим то к одному, то к другому, но обязательно полезному для его коммерции. Он был почитателем Генри Джорджа и альтруистических взглядов Роберта Оуэна, хотя был определенным снобом в выборе своих знакомств. Он был женат на Сюзетте Осборн, девушке из Техаса, которая служила у него бухгалтером. Миссис Плэтоу была грациозная, приятная и умная, умело использующая любой шанс продвинуться в обществе, иными словами, честолюбивая карьеристка. Ей хватало ума понять, что умение разбираться в литературе, искусстве и политике имеет неоценимое значение, поэтому она «увлекалась» подобными вещами.

Любопытно, как черты характера родителей смешиваются и проявляются в детях. По мере взросления Стефани приобретала некоторые черты, свойственные отцу и матери, но принимавшие новые оттенки в ее еще не установившемся характере. Она была высокой, стройной и гибкой, имела переменчивое настроение, скрытный, молниеносный блеск иногда вспыхивал в ее темно-карих, почти черных глазах. У нее были полные, чувственные губы, изящная шея и смуглое, тяжеловатое, но красиво вылепленное лицо с мечтательным, иногда томным выражением. От отца и матери она унаследовала склонность к живописи, литературе, философии и музыке. Уже в восемнадцать лет она мечтала, что будет петь, писать картины, сочинять стихи и прозу, играть на сцене. – словом, ей хотелось всего сразу. Уверенная в своих суждениях о достойном и недостойном, она была склонна придавать излишнее значение любому капризу своего настроения или мимолетной прихоти. Наконец, она была чрезвычайно страстной натурой и грезила о бурном союзе с художником, поэтом или музыкантом – любым представителем этого заманчивого мира искусства.

Каупервуд впервые увидел ее июньским утром на борту «Центуриона», когда судно стояло у причала в Нью-Йорке. Они с Эйлин направлялись в Норвегию, а Стефани с отцом и матерью – в Данию, затем в Швейцарию. Она облокотилась о перила правого борта и глядела на стаю чаек, осаждавших бортовой люк камбуза. Она предавалась своим мечтаниям, и вся была погружена в них. Он мельком взглянул на нее, отметив, что она была высокой и изящной и что темно-серое плиссированное платье с большим шарфом из серого шелка, окутывающим ее плечи, талию и обернутым вокруг одной руки на манер индийских сари, ей очень к лицу. Ее лицо казалось очень смуглым и слегка болезненным, а круги под глазами как будто указывали на непереносимость морской качки. Черные волосы под модной шляпкой тоже не избежали его критического взора. Потом она появились вместе с отцом за капитанским столом, куда Каупервуды тоже получили приглашение.

Каупервуд и Эйлин не знали, как им относиться к этой девушке, хотя она заинтересовала их обоих. Они не подозревали о ее чрезвычайно неуравновешенной натуре. Она была творческой личностью, но при этом неопределившейся и изменчивой, как вода. Ею владели переменчивые чувства и настроения. Каупервуду понравились смутно еврейские черты ее лица, стройная округлая шея и темные, с поволокой глаза. Она слишком молода и находится в плену своих фантазий, решил он и перестал обращать на нее внимание. Поездки продолжалась десять дней, он часто видел ее в разном настроении, гуляющей под руку с молодым евреем, которым, казалось, она сильно увлечена, играющей в настольный мяч, читающей с серьезным видом в укромном уголке, куда не залетал ветер и не доставала морская пена. Как правило, она выглядела удивительно невинной, отстраненной и мечтательной. Но иногда ею как будто овладевало бурное воодушевление: ее глаза вспыхивали, лицо оживлялось и озарялось сильными эмоциями. Однажды он видел ее трудившейся над маленьким деревянным бруском и вырезавшей экслибрис тонким стальным ножом.

Юность Стефани и кажущаяся ее наивность, отсутствие явного светского лоска, показались Эйлин безопасными, и она стала вполне дружелюбно относиться к девушке. Будучи гораздо более тонкой и проницательной, чем Эйлин, Стефани составила свое мнение о ней, о ее интеллектуальных способностях и о том, как добиться ее расположения. Она подружилась с Эйлин, изготовила экслибрис для нее и набросала ее портрет. Она призналась Эйлин, что хотела бы поступить на сцену, если позволят родители. В свою очередь, Эйлин пригласила ее осмотреть художественную коллекцию Каупервуда, когда они вернутся в Чикаго. Она не догадывалась, какую роль предстояло сыграть Стефани в жизни ее мужа.

Каупервуды, сошедшие на берег в Гетеборге, больше не видели Плэтоу до конца октября. Эйлин, чувствуя себя одинокой, нанесла визит Стефани, вскоре после этого Стефани приехала на Южную сторону в гости к Каупервудам. Ей понравилось бродить по дому и предаваться задумчивым мечтаниям в каком-нибудь уголке богатого интерьера за компанию с книгой. Ей понравились картины Каупервуда, его коллекция нефрита, миниатюрных книг и сияющего старинного хрусталя. Из разговоров с Эйлин она поняла, что супруга Каупервуда не испытывает подлинного интереса к этим вещам, что выражение восхищения – чистое притворство, за которым скрывается только тщеславная гордость стоимостью этой собственности. Для самой Стефани некоторые богато иллюстрированные книги и хрустальные вазы были предметом почти чувственного наслаждения, понятного только артистическим натурам. Они открывали для нее дверь в мир таинственных фантазий и пышных обрядов. Ее душа откликалась на эти образы, жила с ними них и испытывала необычный восторг, как от стройного звучания оркестровой музыки.

При этом она часто думала о Каупервуде. Действительно ли ему нравятся эти вещи или он покупает их только ради, чтобы приобрести? Она много слышала о псевдоценителях искусства, выставляющих напоказ то, в чем они сами ничего не смыслили. Она вспоминала Каупервуда, прогуливающегося по палубе «Центуриона». Она помнила его большие, проницательные, глубокие глаза, в которых сквозил ум. Он казался ей более сильным и значительным человеком, чем ее отец, хотя она не могла объяснить почему. Он всегда хорошо выглядел, собран и казался целеустремленным. Во всем, что он говорил или делал, ощущалась дружелюбность, хотя в ее присутствии он мало что говорил или делал. Иногда его взгляд казался ей насмешливым, и она подозревала, что в глубине души он постоянно посмеивается над чем-то, что ей не понять.

Спустя полгода после возвращения Стефани в Чикаго, она редко видела Каупервуда, который занимался своим проектом городского транспортного строительства. По воле случая она попала в сети другого интереса, который на какое-то время отдалил ее от Каупервуда и Эйлин. На Западной стороне в кругу друзей и подруг ее матери был учрежден любительский театральный кружок, имевший недостижимую цель поднять драматическое искусство на новый уровень. Эта старая как мир проблема неизменно привлекает интерес неопытных театралов. Все началось в доме Тимберлейка, одного из нуворишей Западной стороны. В их просторном особняке на Эшленд-авеню имелась сцена, и Джорджия Тимберлейк, романтическая девушка двадцати лет с рыжеватыми волосами, воображала себя актрисой. Миссис Тимберлейк, толстая, добродушная мамаша, потакавшая желаниям дочери, потворствовала ей. После нескольких неуклюжих постановок «Комоса» и «Пирама и Фисбы» Мильтона, а также импровизированного выступления Арлекина и Коломбины, сценарий для которого написал один из членов общества, эта труппа переместилась в студийную обстановку Нью-Артс-Билдинг. Портретист по имени Лэйн Кросс, который в гораздо меньшей степени был художником, нежели театральным режиссером, хотя не блистал ни в том, ни в другом, и зарабатывал на жизнь, объявив себя живописцем и надувая простаков, получил лестное для себя предложение стать режиссером.

Мало-помалу «Актеры Гаррика», как они теперь стали называться, добились немалого мастерства и умения в постановке классических и псевдоклассических произведений. Они поставили «Ромео и Джульетту» почти без декораций, «Ученых женщин» Мольера, «Соперников» Шеридана и «Электру» Софокла. Обнаружились таланты, и в конце концов в труппе появились две актрисы, которые в дальнейшем получили известность на театральной сцене США. Одной из них была Стефани Плэтоу. Среди активных членов любительского общества насчитывалось около десяти девушек и женщин и примерно столько же мужчин разного рода и племени, которых мы не будем подробно обсуждать здесь. Имелся также театральный критик Гарднер Ноулз, весьма привлекательный и щеголеватый молодой человек, имевший тесный контакт с «Чикаго Пресс». Шикарный в своих хорошо сидящих брюках, с яркой тросточкой в руке, он появлялся в студийных комнатах во время традиционных чаепитий по вторникам, четвергам и субботам, и обсуждал достоинства постановок. Таким образом, новости об «Актерах Гаррика» постепенно просочились на страницы газет. Лэйн Кросс, самозваный живописец, возглавлявший труппу, по природе своей был распутником и хитрым соблазнителем, маскировавшим свою безнравственность своим вкрадчивыми благопристойными манерами. Он интересовался девушками, в том числе Джорджией Тимберлейк, Ирмой Оттли, напористой румяной девицей, исполнявшей комические роли, а также Стефани Плэтоу. Они и еще одна девушка по имени Этель Такерман, очень эмоциональная и романтичная, умеющая замечательно танцевать и петь, дружили между собой. Завязались интимные отношения, но в такой обстановке никто не думал о заключении брака, и они приводили к лишь к половой распущенности. Этель Такерман стала любовницей Лэйна Кросса, Ирму Оттли отдалась молодому светскому хлыщу Блиссуму Бриджему, а Гарднер Ноулз, пылкий поклонник Стефани, овладел ею как-то вечером в ее собственном доме, когда пришел якобы для того, чтобы взять у нее интервью, а потом напал на нее. Он нравился ей, но она не была влюблена в него. Но, будучи щедрой, страстной, эмоциональной, неопытной, молчаливой и любопытной, не имея представления о границах дозволенности, она позволила свершить весьма жесткий акт насилия над собой. Она не была трусихой; просто ее воля была слишком слабой и неопределенной. Ее родители так ничего и не узнали. Когда это произошло, другой мир – мир плотских наслаждений – распахнулся перед ней.

Были ли эти люди порочными по своей природе? Пусть философы ответят на этот вопрос. Но одно не вызывает сомнений: они не вступали в семейные отношения и не растили детей. Напротив, они радостно перепархивали с места на место, словно мотыльки, в течение примерно двух лет, а потом это кружение прекратилось. Этель Такерман разошлась с Лэйном Кроссом, так как обнаружила, что он изменяет ей с Ирмой Оттли. Ирма и Блисс Бридж отдалились друг от друга, и последний перенес свои страстные притязания на Джорджию Тимберлейк. Стефани Плэтоу, которая была более самостоятельной личностью, в своих поступках была и более непоследовательна. Ее роман с Гарднером Ноулзом начался, когда ей было около двадцати лет. Через некоторое время Лэйн Кросс, со своим довольно искренним стремлением к артистизму и театральности и более зрелым возрастом – ему было сорок лет, а молодому Ноулзу лишь двадцать четыре года, – показался Стефани более привлекательным, и он ответил взаимностью. Последовал необязательный, но страстный союз, который казался важным, но на самом деле не был таким. Стефани начинала смутно понимать, что на самом деле где-то есть настоящий мужчина, гораздо более замечательный, чем ее любовники. Но это было лишь мечтой. Иногда она думала о Каупервуде, но он казался ей слишком поглощен серьезнейшими делами, невероятно далекими от романтического мира любительского театра, в котором она обитала.