Каупервуд составил свое первое настоящее впечатление о Стефани на спектакле «Актеров Гаррика», куда он однажды отправился вместе с Эйлин на премьеру «Электры». Она особенно понравилась ему в роли Электры, и он счел ее игру замечательной. Однажды вечером, вскоре после этого события, он увидел ее в собственном доме, рассматривавшей коллекцию нефрита, особенно браслеты и сережки. Ему понравились пританцовывающие ритмичные движения ее тела. Внезапно к нему пришло осознание, что это замечательная девушка, которой, возможно, суждено большое будущее. В это же время Стефани думала о нем.

– Вы находите эти вещицы интересными? – поинтересовался он, остановившись рядом с ней.

– Думаю, они восхитительны. Вот эти, темно-зеленые, и этот белый, с ярким сливочным оттенком! Могу представить, как прекрасно они бы смотрелись в китайской обстановке. Мне всегда хотелось, чтобы мы могли поставить китайскую или японскую пьесу.

– Да, эти серьги очень хорошо смотрятся с вашими черными волосами, – сказал Каупервуд.

Раньше он никогда не снисходил до замечаний насчет ее внешности. Стефани обратила на него взгляд своих почти черных глаз, бархатных с темным сиянием изнутри, и он заметил, как они прекрасны и как хороши ее руки, смуглые, как у малайца.

Он больше ничего не сказал, но на следующий день Стефани доставили на дом неподписанную шкатулку с нефритовыми сережками, браслетом и брошью, украшенными резными китайскими иероглифами. Стефани была вне себя от восторга. Она взяла их в руки и поцеловала, потом надела сережки и браслет, приколола брошку. Несмотря на опыт своих отношений с друзьями и родственниками, с коллегами по сцене и двумя любовниками, она все еще была неискушенной в повседневных делах. Ее сердце, по сути, оставалось невинным и романтичным. Она еще никогда не получала ценных подарков, даже от ее родителей. Ее деньги на карманные расходы до сих пор составляли жалкие шесть долларов в неделю, не считая одежды. Рассматривая в уединении своей комнаты эти чудесные вещи, она удивлялась неожиданно заинтересованному отношению Каупервуда. Разве мог такой серьезный деловой человек вдруг заинтересоваться ею? Она слышала, как отец говорил, что Каупервуд становится очень богатым и влиятельным человеком. Или она все-таки была большой актрисой, как говорили некоторые люди, и в конце концов привлекла к себе внимание сильных мира сего вроде Каупервуда? Она слышала о Рашели, о Нелли Гвинн, о божественной Саре Бернар и ее любовниках. Она взяла драгоценные подарки и заперла их в черной металлической шкатулке, где хранились ее секреты и другие безделушки.

Безмолвное принятие этого дара было достаточным указанием ее расположения для Каупервуда. Он терпеливо ждал, пока однажды в его контору (а не домой) пришло письмо, адресованное «лично Фрэнку Алджернону Каупервуду». Оно было написано мелким, четким почерком.

«Не знаю, как отблагодарить вас за этот замечательный подарок. Я не ожидала этого, но знаю, что вы прислали эти вещи. Я принимаю их и буду с удовольствием носить. Это очень приятно и мило с вашей стороны.

Каупервуд разглядывал почерк, бумагу и изучал стиль письма. Для девушки, которой недавно исполнилось двадцать лет, это было разумное, сдержанное и тактичное послание. Она могла отправить письмо в его дом. Он подождал еще неделю, а затем обнаружил ее у себя дома во второй половине дня. Эйлин уехала в гости, а Стефани делала вид, будто дожидается ее возвращения.

– Было приятно увидеть вас у этого окне, – сказал он. – Вы прекрасно вписываетесь в обстановку.

– Правда? – Ее темно-карие глаза полыхнули огнем. Стена за ее спиной была обшита панелями из темного дуба, озаренного лучами зимнего солнца.

Стефани Плэтоу была очень нарядна. Густые, коротко стриженные черные волосы над низкой челкой были перехвачены открывающей ушки алой ленточкой. Ее гибкое тело, скульптурно округлое, было охвачено нежно-зеленым корсажем, по подолу черной юбки шли алые вставки; ее гладкие руки были обнажены по локоть. На запястье красовался подаренный им нефритовый браслет. Из-под юбки виднелись также нежно-зеленые шелковые чулки, а ноги, несмотря на морозную погоду, были обуты в легкие туфли с латунными пряжками.

Каупервуд вернулся в прихожую, чтобы повесить пальто, и с улыбкой вернулся обратно.

– Миссис Каупервуд дома?

– Дворецкий говорит, что она уехала в гости, но я решила, что могу немного подождать. Наверное, она скоро вернется.

– Вижу, вам понравился мой браслет?

– Он прекрасен, – ответила Стефани, наклонив голову и мечтательно разглядывая украшение. – Я редко надеваю его, но ношу в своей муфте. Мне очень нравятся эти украшения; мне нравится держать их в руках.

Она открыла маленькую замшевую сумочку, где лежал носовой платок и блокнотик для записей, который она всегда носила с собой, и достала брошку и серьги.

Каупервуд преисполнился непривычным воодушевленным чувством от этого проявлении реального интереса к искусству. Ему самому очень нравился нефрит, но еще больше ему нравилось, что он может разделить радость обладания. Можно было сказать, что юность и надежда – особенно в сочетании с девичьей красотой и честолюбием – глубоко трогали его. Он с готовностью откликался на ее побуждение оставить какой-то след в этом мире и смотрел на бойкое, эгоистичное тщеславие добрым и терпимым, почти отеческим взором. Бедные маленькие существа, вырастающие на древе жизни; им суждено скоро сгореть и исчезнуть. Каупервуд не знал балладу о розах былых времен, но, если бы знал, она бы ему понравилась. Он не хотел бездумно срывать эти цветы жизни, но, если их вкусы и характеры тянулись к нему, они могли рассчитывать на его сочувствие. По своей натуре он был щедрым человеком, когда это касалось женщин.

– Как мило с вашей стороны! – с улыбкой заметил он. – Мне это нравится, – тут он заметил карандаш и блокнот, лежавший рядом с ней, и спросил: – Что вы делаете?

– Это всего лишь эскизы.

– Можно посмотреть?

– Там нет ничего особенного, – пренебрежительно сказала она. – Я неважная художница.

– Вы одаренная девушка! – энергично возразил он. – Пишете картины, рисуете, вырезаете по дереву, поете, музицируете, играете на сцене!

– И все это весьма посредственно, – вздохнула она, медленно повернула голову и отвела взгляд. В блокноте были собраны ее лучшие рисунки; там были наброски обнаженных женщин, танцоров и танцовщиц, зарисовки мужских торсов и бегущих фигур, головки и шеи спящих девушек, исполненные скрытой чувственности, этюды с изображением ее братьев и сестры, отца и матери.

– Восхитительно! – воскликнул Каупервуд, с первого взгляда оценивший это новое сокровище. Святые небеса, где были его глаза все это время? У его ног лежал самоцвет, невинный, чистейший, настоящая драгоценность. Рисунки указывали на чуткое восприятие; они создавали ощущение темной, неизбывной страсти.

– Для меня это прекрасные рисунки, Стефани, – просто сказал он и почувствовал странное, еще неопределенное прикосновение настоящей симпатии. Живопись была его величайшей любовью; она производила на него гипнотическое действие.

– Вы когда-нибудь изучали живопись? – спросил он.

– Нет.

– И никогда не учились драматическому искусству?

– Нет.

Она медленно и печально качала головой, но даже это движение было соблазнительным. Ее черные волосы странным образом волновали его.

– Я знаю, вы настоящая актриса, а теперь убедился в том, что вы прирожденная художница. И куда я смотрел раньше?

– О, нет, – вздохнула она. – Мне кажется, что я просто играю с разными вещами. Порой я плачу, когда задумываюсь, как буду жить дальше.

– В двадцать лет?

– Я достаточно взрослая. – Она лукаво улыбнулась.

– Стефани, сколько вам лет на самом деле? – осторожно поинтересовался он.

– В апреле мне исполнится двадцать один год, – ответила она.

– Ваши родители строги с вами?

Она легонько покачала головой:

– Нет, а почему вы так думаете? Они почти не обращают на меня внимания. Им куда больше нравятся Люсиль, Ормонд и Гилберт.

Ее голос жалобно зазвенел. Она пользовалась этим голосом в своих лучших выступлениях на сцене.

– Разве они не понимают, что вы очень талантливы?

– Думаю, моя мать считает, что у меня есть кое-какие способности. Но уверена, что отец так не думает. А что?

Она подняла глаза и устремила на него томный, жалобный взгляд.

– Стефани, я считаю вас замечательной девушкой, знайте это. Я впервые подумал об этом в тот вечер, когда вы рассматривали мою коллекцию нефрита. Меня словно осенило. Вы настоящая художница, но я был так занят, что не обратил на это внимания. Обещайте ответить на мой вопрос.

– Да?

Она тихо вздохнула, набрав побольше воздуха, и слегка выпятила грудь, глядя на него из-под черных локонов. Ее руки были аккуратно сложены на коленях. Потом она скромно потупилась.

– Послушайте, Стефани! Посмотрите на меня! Я хочу вам кое-что сказать. Мы с вами немного знакомы уже больше года. Я вам нравлюсь?

– Думаю, вы замечательный человек, – тихо сказала она.

– И все?

– Разве этого мало? – она улыбнулась и послала ему темный взгляд, в котором поблескивали искры.

– Сегодня вы надели мой браслет. Вы были рады получить его?

– О, да, – она тяжело задышала, притворяясь, что ей не хватает воздуха.

– Как же вы прекрасны! – произнес он, когда встал и посмотрел на нее сверху вниз.

Она покачала головой.

– Нет.

– Да!

– Нет.

– Полно же, Стефани! Встаньте рядом и посмотрите на меня. Вы высокая, стройная, грациозная. Вы подобны свежему ветру с Востока!

Она вздохнула и плавно повернулась к Каупервуду, когда он обвил рукой ее талию.

– Думаю, нам не следует этого делать, правда? – наивно спросила она и, задержавшись на мгновение, отпрянула от него.

– Стефани!

– Пожалуйста, мне лучше уйти.