Рита не умерла; ей лишь наставили синяков, поцарапали и немного придушили. В одном месте кожа на ее голове была содрана. Эйлин несколько раз ударила ее головой об пол, и это могло бы иметь серьезные последствия, если бы Каупервуд не вмешался так быстро. Сольберг в данный момент, – фактически уже некоторое время, – находился под впечатлением, полагая, что Эйлин действительно сошла с ума, что у нее случился внезапный приступ безумия, и бесстыдные обвинения, которые он слышал из-за двери, были признаком умственного помешательства. Тем не менее ее слова не выходили у него из головы. Он сам находился в плохом состоянии и, вероятно, нуждался во врачебной помощи. Его лицо посерело, губы посинели. Риту отнесли в другую спальню и уложили на кровать; принесли мази, холодную воду и бутылочку арники, и когда появился Каупервуд, она находилась в полном сознании и чувствовала себя немного лучше. Но она все еще была очень слабой и страдала от душевных и физических ран. По приезде врача ему было сказано, что дама, приехавшая в гости, оступилась и упала с лестницы; когда Каупервуд вошел в комнату, врач как раз обрабатывал ее ссадины.

Проводив врача, Каупервуд сразу же обратился к горничной, стоявшей наготове поблизости:

– Принесите сюда немного горячей воды.

Когда горничная исчезла за дверью, он наклонился и быстро поцеловал Риту в распухшие губы, а потом предупредительным жестом приложил палец к собственным губам.

– Рита, – тихо сказал он, – тебе лучше?

Она слабо кивнула.

– Тогда слушай, – он склонился над ней и заговорил медленно и четко. – Слушай внимательно. Запоминай все, что я говорю. Ты должна понимать каждое слово и сделать так, как я тебе скажу. У тебя нет серьезных травм, и ты скоро поправишься. Скоро все успокоится. Я послал за другим врачом, который придет в вашу студию. Твой муж отправился за новой одеждой. Мой экипаж доставит тебя домой, когда ты немного окрепнешь. Ты не должна беспокоиться. Все будет в порядке, но ты должна все отрицать, слышишь? Все! Насколько тебе известно, миссис Каупервуд вдруг обезумела. Завтра я поговорю с твоим мужем и приставлю к тебе опытную сиделку. Ты должна быть крайне осторожна в том, что говоришь, и как именно ты это говоришь. Будь совершенно спокойной. Не тревожься. Здесь тебе ничто не угрожает, и в вашей студии тоже. Миссис Каупервуд больше не причинит тебе никаких неприятностей; я позабочусь об этом. Мне очень жаль, что так вышло, но я люблю тебя. Я все время буду рядом с тобой. Этот инцидент не должен ничего изменить между нами. А ее ты больше никогда не увидишь.

Тем не менее он понимал, что теперь все изменится.

Удостоверившись, что с Ритой все в порядке, Каупервуд вернулся в комнату Эйлин, чтобы снова воззвать к ее благоразумию и, может быть, утешить. Когда он вошел, она уже встала и одевалась, по-видимому, приняв какое-то решение. С тех пор как она бросилась на кровать со стонами и рыданиями, ее настроение изменилось, и она рассудила, что если не может одержать верх над мужем и заставить его надлежащим образом раскаяться, то ей лучше уйти из дома. Каупервуд так спешил позаботиться о Рите, что Эйлин стало понятно, что он больше не любит ее, это подкреплялось и его грубостью, когда он удерживал ее. Тем не менее она до сих пор не могла поверить в случившееся. Он так замечательно относился к ней когда-то, так хотел близости с ней! Она еще не рассталась с надеждой одержать победу над ним и этими другими женщинами, – ведь она слишком любила его, – но лишь разлука может принести результат. Это может отрезвить его. Она встанет, оденется, снимет номер в гостинице в центре города. Он больше не сможет увидеть ее, если только не последует за ней. Она была довольна, что разрушила его связь с Ритой Сольберг (в любом случае хотя бы временно), а что касается Антуанетты Новак, она позаботится об этом в свой черед. У нее болела голова и ныло сердце. Горе и ярость попеременно накатывали на нее с такой силой, что она больше не могла плакать. Она стояла перед зеркалом, дрожащими пальцами пытаясь завершить свой туалет и поправить костюм для прогулок. Каупервуд был озадачен и немного встревожен этим нежданным зрелищем.

– Эйлин, – наконец сказал он, приблизившись к ней сзади. – Теперь мы с тобой можем спокойно поговорить? Ты не обязана делать ничего, о чем будешь потом сожалеть. Я не хочу этого, и мне очень жаль тебя. Ты ведь на самом деле не веришь, что я разлюбил тебя, правда? Ты знаешь, что это не так. Думаю, ты могла бы проявить больше сочувствия ко мне после всего, что нам пришлось пережить вместе. У тебя нет реальных доказательств преступления, которые могли бы позволить такую буйную выходку.

– Ах, вот как? – воскликнула она и отвернулась от зеркала, перед которым со скорбным и горьким видом расчесывала свои золотисто-рыжие волосы. Ее щеки раскраснелись, глаза воспалились от слез. Сейчас она казалась ему такой же красивой, как тот первый раз, когда он увидел ее в красной накидке с капюшоном, – шестнадцатилетнюю девушку, бегом поднимавшуюся на крыльцо отцовского дома в Филадельфии. Тогда она была удивительно прекрасной, и он смягчился от этого воспоминания.

– Это все, что тебе известно, лжец! – заявила она. – Ты не подозреваешь, как много я знаю. Я не впустую потратила деньги на сыщиков, которые несколько недель следили за тобой. Подлый изменник! Теперь ты хочешь замести все под ковер и узнать, что мне известно. Позволь сказать, что я знаю достаточно. Ты больше не сможешь водить меня за нос со своей Ритой Сольберг и Антуанеттой Новак, с арендованными квартирами и номерами в гостиницах. Я знаю, кто ты такой, скотина! И это после всех твоих заверений в любви?

Она яростно вернулась к прерванному занятию, пока Каупервуд смотрел на нее, тронутый ее страстью и душевной силой. Было приятно видеть такой драматический талант и сознавать, что во многих отношениях она достойна его.

– Эйлин, – мягко сказал он, все еще надеясь постепенно снискать ее расположение. – Пожалуйста, не будь так жестока ко мне. Разве ты не понимаешь, как устроена жизнь и для чего нужно сочувствие? Я считал тебя более щедрой и чуткой. Знаешь, ведь я не такой уж плохой человек.

Он смерил ее ласковым, задумчивым взглядом, надеясь сыграть на ее былой любви к нему.

– Сочувствие! – Она повернулась к нему с пылающим лицом. – Много ты знаешь о сочувствии! Надо полагать, я не проявила никакого сочувствия к тебе, когда ты сидел в тюрьме в Филадельфии, не так ли? Много добра мне это принесло, верно? Сочувствие? Сопровождать тебя в Чикаго и мириться с твоими девками – дешевыми стенографистками и женами музыкантов! Ты доказал мне свое сочувствие, когда оставил меня здесь и отправился утешать ту бабенку, которая лежит внизу!

Эйлин расправила корсаж и повела плечами перед зеркалом, готовясь надеть шляпку и накинуть пелеринку. Она собиралась уйти как есть, а потом послать Фадетту за своими вещами.

– Эйлин, – снова обратился к ней Каупервуд, намеренный добиться своего. – Думаю, ты ведешь себя очень глупо. Это правда. В том, что ты собираешься сделать, нет никакой необходимости. Вот ты кричишь, скандалишь на всю округу, дерешься и теперь собираешься уйти из дома. Это ужасно и отвратительно, я не желаю этого. Ты ведь еще любишь меня, правда? Ты знаешь, что это правда, а я знаю, что ты на самом деле не хотела говорить все эти мерзости. Ты на самом деле не веришь, что я разлюбил тебя.

– Любовь! – вскричала Эйлин. – Много ты знаешь о любви! Разве ты когда-нибудь хоть кого-то любил, бесчувственная скотина? Я знаю, как ты умеешь любить. Однажды мне казалось, что ты любишь меня. Я вижу, как ты любил меня, точно так же, как ты любил пятьдесят других женщин, как ты любил эту грязную маленькую шлюшку Риту Сольберг, что лежит внизу, как ты любил эту дешевую стенографистку Антуанетту Новак! Ты даже не знаешь, что значит это слово!

Однако ее голос пресекся, завершившись чем-то похожим на всхлип, и ее глаза наполнились горячими, сердитыми слезами. Увидев эти слезы, Каупервуд подошел ближе, рассчитывая, что настроение ее переменилось. Сейчас он искренне раскаивался и хотел, чтобы она снова почувствовала хотя бы каплю нежности к нему.

– Эйлин, – просительно произнес он, – пожалуйста, не будь такой жестокой. Не нужно так сердиться на меня, я не исчадие ада. Будь благоразумней!

Он протянул руку, но она резко отпрянула.

– Не прикасайся ко мне, подлец! – сердито прошипела она. – Даже не думай об этом! Я не буду жить с тобой. Я не останусь под одной крышей с тобой и твоей любовницей. Иди и живи со своей драгоценной Ритой, если тебе так хочется. Мне все равно. Полагаю, ты уже побывал в нижней комнате и утешил ее. Мерзавец! Жаль, что я не успела убить ее, о господи! – она с яростью дернула ворот жакета, пытаясь застегнуть пуговицу.

Каупервуд был ошеломлен. Раньше ему не приходилось видеть таких бурных вспышек. Он не верил, что Эйлин способна на такое. Теперь он невольно восхищался ею. Тем не менее его возмущало ее жестокое нападение на Риту и обвинения в распутстве, брошенные ему в лицо. И он не удержался от слов, о которых пожалел:

– На твоем месте, Эйлин, я не стал бы так жестко судить о любовницах, – сказал он. – Скорее, я бы задумался о собственном опыте.

Он мгновенно понял, что совершил непростительную ошибку. Напоминание о прошлом, когда она была его любовницей, стало последней каплей, переполнившей чашу. Она моментально выпрямилась, и ее глаза страдальчески заблестели.

– Значит, вот как ты заговорил со мной? – спросила она. – Я знала! Я знала, что так и будет!

Она повернулась к высокому секретеру, где хранилось серебро, шкатулки с драгоценностями, щетки, гребни и расчески, уронила голову на руки и расплакалась. Это доконало ее. Он превратил ее беззаконную девичью любовь в обвинение, брошенное ей в лицо.

– Ох! – простонала она и содрогнулась в пароксизме безнадежного горя и отчаяния.

Каупервуд был огорчен.

– Я не то хотел сказать, Эйлин, – объяснил он. – Я вовсе не собирался ни о чем напоминать, а тем более укорять тебя. Ты была моей любовницей, но бог знает, как сильно я любил тебя. Ты сама знаешь. Я хочу, чтобы ты поверила, потому что это правда. Другие женщины не имели для меня такого значения.

Он беспомощно смотрел на нее, когда она отошла в сторону, чтобы он не прикоснулся к ней. Он был расстроен, сконфужен и преисполнен безмерной жалости к ней. Он отошел в середину комнаты, ее негодование внезапно улеглось, но сменилось гневом. С нее было достаточно.

– Значит, вот как ты говоришь со мной после всего, что я для тебя сделала? – воскликнула она. – Ты говоришь мне это после того, как я ждала тебя и плакала по тебе почти два года, пока ты сидел в тюрьме? Это твоя награда?

Ей вдруг на глаза попалась шкатулка с драгоценностями. В гневе, отвергая его подарки, купленные для нее в Филадельфии, в Риме, в Париже и в Чикаго, она откинула крышку, и начала пригоршнями хватать что попадалось ей под руку и швырять ему в лицо. На него посыпался град безделушек, подаренных ей с любовью: нефритовое ожерелье и нежно-зеленый браслет в оправе из витого золота с застежками из слоновой кости, превосходное жемчужное ожерелье, искрившееся в вечернем свете, пригоршни колец и брошей с бриллиантами, рубинами, опалами и аметистами, ожерелье с изумрудами и алмазная диадема. Она с восторгом бросала в него все эти побрякушки, рассыпавшиеся по полу, но сначала попадавшие ему в руки, шею и в лицо.

– Забирай это! И это! И это! Вот они! Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего. Мне не нужно ничего твоего. Слава богу, у меня хватает собственных денег на жизнь! Я ненавижу тебя. Я презираю тебя. Я больше не хочу видеть тебя!

Она попыталась придумать что-то еще, но не смогла, поэтому быстро вышла в коридор и устремилась вниз по лестнице, пока он ошеломленно замер на месте. Потом он устремился следом.

– Эйлин! – крикнул он. – Вернись, Эйлин! Не уходи!

Но это лишь подстегнуло ее; она распахнула дверь, захлопнула ее и выбежала в темноту с мокрыми глазами и рвущимся на части сердцем. Значит, таков был конец ее прекрасной девичьей мечты. Ее собственное прошлое швырнули ей в лицо ради других женщин! Ей дали понять, что она ничем не лучше их! Она задыхалась и всхлипывала на ходу, уверенная, что никогда не вернется и больше никогда не увидит его. Но ей не пришлось этого сделать, потому что Каупервуд выбежал на улицу и погнался за ней, на этот раз уверенный, что, несмотря на всю свою неправоту, он не может допустить, чтобы все закончилось подобным образом. Она все же любила его, думал он. Теперь она возложила на алтарь своей любви все дары его страсти и привязанности к ней. То, что случилось, было несправедливо. Он должен был убедить ее, чтобы она осталась. Наконец, он поравнялся с ней и подошел ближе под темной сенью ноябрьских деревьев.

– Эйлин, – сказал он, обняв ее за талию и привлекая к себе. – Дорогая моя, дражайшая Эйлин, это просто безумие. Ты сейчас не в своем уме. Не уходи. Не покидай меня! Я люблю тебя, разве ты не понимаешь? Разве ты не видишь? Не убегай от меня, и пожалуйста, не плачь. Я очень люблю тебя, и ты это знаешь. Я всегда буду любить тебя. Вернись же, поцелуй меня. Я стану лучше, клянусь. Дай мне еще один шанс, и ты сама убедишься в этом. Пошли отсюда, ладно? Вот моя девочка, моя Эйлин. Пошли со мной, пожалуйста!

Она упорно двигалась дальше, но он удерживал ее, поглаживая ее руки, шею и лицо.

– Эйлин! – взмолился он.

Она потянула с такой силой, что он был вынужден шагнуть вперед и заключить ее в объятия. Всхлипывая, она стояла перед ним, все еще страдающая, но по-своему счастливая.

– Я не хочу возвращаться, – возразила она. – Ты больше не любишь меня, так что позволь мне уйти.

Однако он продолжал удерживать ее, пока она не прижалась головой к его плечу, как раньше.

– Не заставляй меня возвращаться домой сегодня вечером, – наконец сказала она. – Я не хочу. Я не могу. Отпусти меня. Может быть, потом я вернусь.

– Тогда я отправлюсь с тобой, – ласково предложил он. – Это неправильно. Я должен сделать многое, чтобы замять этот скандал, но все равно я буду с тобой.

И они вместе направились к остановке конного трамвая.