Особая черта Риты Сольберг заключалась в том, что ее поведение обычно сглаживало любые подозрения, или скорее уводило их в сторону. Она не была искушена в супружеских изменах, но обладала удивительной непринужденностью, мужеством, душевным равновесием, позволявшими ей сохранять цельность и выдержку в самых трудных обстоятельствах. Она могла быть застигнута в самой компрометирующей ситуации, но ее манера поведения всегда оставалась невинной, как будто ничего необычного не происходило, поскольку она не ощущала никакой ошибки в своем новом положении. Она не беспокоилась ни о своей душе, ни о грехе, ее не тревожило общественное мнение и другие подобные вещи. По-настоящему она интересовалась только жизнью и искусством, так что ее можно было назвать язычницей. Это распространенная черта среди стойких людей, не обязательно самых блестящих или успешных. Мы могли бы сказать, что ее душа была наивно-равнодушна к боли своей или чужой утраты. Она воспринимала любую свою потерю с поразительным спокойствием, – конечно, не без колебаний и опасений, но они были незначительными, – поскольку ее самонадеянность и сознание своей привлекательности заставляли ее смотреть в будущее с надеждой на лучшее.

В прошлом она регулярно навещала Эйлин, с Гарольдом или без него, и часто отправлялась в поездки с Каупервудами или сопровождала их в театре. После сближения с Каупервудом она решила вернуться к изучению живописи, что было замечательной отговоркой, так как требовало ее присутствия на дневных или вечерних занятиях, которые она часто пропускала. Кроме того, поскольку у Гарольда завелись деньги, он повеселел, стал беспечным и приударял за другими женщинами. Каупервуд посоветовал Рите умышленно подтолкнуть его к измене, которая, – в случае вполне возможной огласки, – надежно свяжет ему руки.

– Пусть он заведет какой-нибудь роман, – сказал Каупервуд. – Мы пустим сыщиков по его следу и добудем улики. Тогда он не сможет возмущаться.

– Право, не надо так поступать с ним, – с наивным простодушием возразила она. – Он уже побывал в разных передрягах. Недавно он передал мне несколько писем, полученных от его поклонниц.

– Но, если понадобится что-то предпринять, нам понадобятся настоящие свидетели. Просто скажи мне, когда он снова в кого-то влюбится, а я сделаю остальное.

– Знаешь, а я думаю, что это уже случилось, – промурлыкала она. – Позавчера я видела его на улице с одной из его хорошеньких учениц.

Каупервуд был доволен. В сложившихся обстоятельствах он был уже почти (но не вполне) готов, чтобы Эйлин уступила ухаживаниям Сольберга. Последующее разоблачение сделало бы позицию самого Каупервуда неуязвимой. На самом деле ему не хотелось этого, и он был бы не слишком глубоко огорчен, если бы Эйлин изменила ему. И все-таки он нанял сыщиков, которые в присутствии свидетелей легко раскрыли связь Сольберга с ветреной ученицей. Вместе с «письмами от поклонниц», полученными Ритой, этого было достаточно, чтобы заткнуть рот музыканту и в том случае, если бы он заупрямился. Поэтому Каупервуд и Рита чувствовали себя вполне спокойно.

Но Эйлин, размышлявшая об Антуанетте Новак, была вне себя от любопытства, сомнений и тревоги. Ей не хотелось ранить чувства Каупервуда после пережитого им в Филадельфии, но, когда вспоминала, ради кого он изменяет ей, она приходила в ярость. Это уязвляло ее тщеславие и унижало ее любовь. Что она могла сделать ради оправдания своих подозрений или отказа от них? Лично следить за ним? Она была слишком гордой и самолюбивой, чтобы рыскать по улицам, конторам и гостиницам. Никогда. Но если она начнет ссору без веских доказательств, это будет глупо. С другой стороны, ее муж слишком хитроумен, чтобы выдать ей улики против себя. Он будет все отрицать. Эйлин погрузилась в тяжкое раздумье и через некоторое время с болью в сердце вспомнила, как десять лет назад ее отец нанял сыщиков для слежки за ней и фактически раскрыл ее связь с Каупервудом, когда обнаружил место, предназначенное для их свиданий. Какими бы горькими и мучительными ни были эти воспоминания, однако теперь этот способ не казался ей чудовищным или постыдным. Она рассудила, что, если в прошлый раз Каупервуд не пострадал от разоблачения их связи (это было неправдой), поэтому и теперь не случится ничего страшного (это тоже было неправдой). Подобные заблуждения присущи страстной и вспыльчивой душе, уязвленной в самое больное место, и Эйлин решила, что сначала она должна увериться в том, чем занимается ее любимый муж, а потом выбрать курс действий. Она понимала, что вступает на опасную почву, и мысленно содрогалась от возможных последствий. Он может бросить ее, если она будет слишком ожесточенно бороться с ним. Он может обойтись с ней так же, как обошелся Лилиан, своей первой женой.

В те дни она зорко следила за мужем, гадая, охладел ли он к ней, как тринадцать лет назад охладел к первой жене. Она задавалась вопросом, действительно ли он мог закрутить роман с такой обыкновенной девушкой, как Антуанетта Новак, – она спрашивала себя, терзалась сомнениями, одновременно страшась и набираясь храбрости. Что можно было с ним поделать? Если бы только он по-прежнему любил ее, то все было бы хорошо.

Детективное агентство, куда она обратилась после нескольких недель душераздирающих колебаний, было одним из тех печально известных учреждений, куда многие были вынуждены или не брезговали обращаться, когда это было единственным средством решения проблем, связанных с возможной изменой близких людей или опасностью для деловых интересов. Из-за очевидного богатства Эйлин у нее запросили непомерно высокую цену, но оговоренные услуги были выполнены безукоризненно. К ее изумлению и горчайшей обиде, после нескольких недель наблюдения поступил отчет, из которого она узнала, что Каупервуд состоит в любовной связи не только с Антуанеттой Новак, которая и так уже находилась под подозрением, но и с миссис Сольберг, причем одновременно. Это известие ошеломило и до глубины души потрясло Эйлин.

В этот роковой час Рита Сольберг значила для нее больше, чем любая другая женщина когда-нибудь. Из всех живых существ женщины больше всего страшатся других женщин, особенно умных и красивых. Рита Сольберг заметно выросла в глазах Эйлин, так как за последний год она явно не нуждалась в средствах и поразительно похорошела. Однажды Эйлин видела Риту в легкой, совершенно новой и богато отделанной коляске на Мичиган-авеню, и обратила на это внимание Каупервуда, на что тот заметил:

– Должно быть, ее отец заработал неплохие деньги. Сольберг бы никогда так не расстарался для нее.

Эйлин симпатизировала Гарольду по причине, как она полагала, тонкости его натуры, но она понимала, что Каупервуд говорит правду.

В другой раз вечером в театральной ложе она отметила элегантное вечернее платье миссис Сольберг с обилием мелких складок бледного шелка и очаровательной ажурной вышивкой с ленточками, украшенной множеством розеток. Кто-то немало потрудился для создания такой красоты.

– Какое чудесное платье, – заметила она.

– О, да, – беззаботно отозвалась Рита. – Знаете, я уже думала, что моя портниха никогда не закончит возиться с ним.

Платье обошлось в двести двадцать долларов, и Каупервуд с радостью оплатил счет.

Но теперь, когда стало ясно, что очаровавшая ее красота оказалась не менее очаровательной для Каупервуда, Эйлин испытывала злобную, почти животную враждебность к миссис Сольберг. Ха! Скоро она получит огромное удовольствие, когда узнает, что Каупервуд разделяет свою страсть к ней с Антуанеттой Новак, обычной стенографисткой! А эта дешевая выскочка Антуанетта получит не меньшее удовольствие, когда узнает, что Каупервуд так мало ценил ее чувства к нему, что встречался с ней в обшарпанной гостинице, в то время как снимал роскошную квартиру для другой своей любовницы, Риты Сольберг.

Но, несмотря на свирепое торжество, мысли Эйлин постоянно возвращались к себе самой, к собственному бедственному положению и душевным страданиям, грозившим погубить ее. Каупервуд, проклятый лжец! Каупервуд – обманщик! Каупервуд – подонок! Ее попеременно трясло от отвращения к этому человеку со всеми его заверениями, от жгучей закипающей ярости, от душераздирающего осознания своего нового положения. Отобрать у такой жены, как Эйлин, любовь такого мужчины, как Каупервуд, – она чувствовала себя рыбой, выброшенной на сушу, парусом, лишенным ветра, – значило убить ее. Какое бы положение она раньше ни занимала благодаря ему, теперь оно оказалось в опасности. Какую бы радость или славу она ни получала, будучи миссис Фрэнк Алджернон Каупервуд, теперь оно было опозорено. В тот день, когда сыщики передали ей свой отчет, она сидела с усталым видом и первыми скорбными складками, появившимися вокруг прелестных губ, а ее прошлое и будущее казалось таким же расплывчатым и мучительным, как и ее путаные мысли. Увидев фотографию Каупервуда, многозначительно смотревшего на нее с туалетного столика, она внезапно встала и, вне себя от гнева, швырнула портрет в рамке на пол, наступив каблуком на его приятное лицо. Пес паршивый! Лживая скотина! В ее голове проносился образ Риты, обнимающей Каупервуда, их жаркие поцелуи. Перед ее глазами мелькали легкие платья Риты и другие ее соблазнительные наряды. Рита не получит его. Она его больше не увидит, и раз уж на то пошло, и эта блудливая наемная выскочка Антуанетта Новак тоже. Только подумать, что он не погнушался стенографисткой! Снова вернувшись к этой мысли, Эйлин решила, что Каупервуду больше не будет позволено иметь в помощниках никакой девицы. Он был обязан любить только ее после всего, что она сделала для него, и никаких других женщин.

Эйлин обуревали противоречивые чувства; в своем нынешнем состоянии она определенно не могла мыслить здраво. Она была настолько взвинчена перспективой утраты мужа, что ей приходили в голову только поспешные, безрассудные и гибельные решения. Она лихорадочно оделась, вызвала закрытый экипаж с каретного двора и велела кучеру отвезти ее в «Нью Артс Билдинг». Она собиралась продемонстрировать этой розовой киске, этой улыбчивой бесстыднице, этой дьяволице, что значит попытка отбить Каупервуда. По дороге Эйлин продолжала размышлять. Она не собиралась праздно сидеть и смотреть, как у нее отнимают мужа, словно она сама не отняла его у первой жены. Никогда! Он не сможет обойтись с ней подобным образом, она скорее умрет. Только она сначала убьет Риту Сольберг, Антуанетту Новак, потом Каупервуда и себя. Она предпочитала умереть с позором, нежели потерять его любовь. О, да, тысячу раз да!

К счастью, ни Риты Сольберг, ни ее мужа в то время не было. в «Нью Артс Билдинг». Они уехали на прием. Риты не было и в квартире на Северной стороне, где, по словам детектива, она проживала под фамилией Джейкобс и тайно встречалась с Каупервудом. Эйлин немного помедлила, ощущая бесполезность ожидания, а затем велела кучеру ехать к конторе мужа. Было около пяти вечера. Антуанетта и Каупервуд уже ушли, но Эйлин этого не знала. Впрочем, она изменила свое решение, еще не доехав до конторы, ибо хотела в первую очередь разобраться с Ритой Сольберг, и распорядилась отвезти ее обратно, в студию Сольбергов. Но они еще не вернулись. Тогда в бессильной ярости она отправилась домой, продолжая гадать, как и когда она сможет первой встретиться с Ритой лицом к лицу. Но тут, к ее неописуемому удовольствию, дичь сама угодила к ней в силки. Сольберги, возвращались в шесть вечера с какого-то приема на Мичиган-авеню мимо дома Каупервудов, и Гароль захотел афиксировать миссис Каупервуд свое почтение. Рита выглядела изысканно в светло-голубом с лиловатым оттенком шифоновом платье с серебристыми вставками. Ее башмаки и перчатки словно сошли с полотна художника-романтика, а шляпка была воплощенной мечтой. Эйлин, отворившая дверь в прихожую, буквально сгорала от желания ударить ее и вцепиться ей в глотку, но сдержалась и довольно сухо сказала:

– Входите в дом.

Ей еще хватало здравого смысла и самообладания, чтобы не показывать свой гнев и притворить дверь. Гарольд стоял рядом со своей женой, вызывающе самодовольный и ничтожный в модном сюртуке и модном шелковом цилиндре, безвольный, но сдерживающий ее. Он улыбался и раскланивался.

– О! – этот звук был своеобразным проявлением смиренного благоговения на датский манер, вполне приятным на слух. – Рады снова видеть вас, как поживаете, миссис Каупервуд? Это так приятно…

– Пожалуйста, подождите немного, – хрипловатым голосом сказала Эйлин. – Я сейчас вернусь. – Потом, словно о чем-то вспомнив, она обернулась и любезно добавила: – Миссис Сольберг, можно попросить вас на минутку подняться ко мне? Я хочу вам кое-что показать.

Рита с готовностью согласилась. В последнее время она испытывала неловкость в обществе Эйлин и чувствовала себя обязанной быть крайне вежливой в общении с ней.

– Мы заглянули совсем ненадолго, – с наигранной легкостью произнесла она.

Эйлин остановилась, чтобы пропустить ее вперед, а затем уверенным, быстрым шагом поднялась по лестнице, вошла в комнату за Ритой и закрыла дверь. Ярость и ненависть снова овладели ею с отчаянием зверя, загнанного в ловушку. Она заперла дверь и резко повернулась. Ее глаза пылали, щеки побледнели, но потом вспыхнули, она сжимала и разжимала пальцы.

– Итак, – произнесла она, глядя на Риту и напористо приближаясь к ней. – Вы собираетесь отбить моего мужа, не так ли? У вас есть тайная квартира для встреч, не так ли? И после этого ты приходишь сюда с улыбкой и лжешь мне в лицо, да? Сука! Шлюха! Сейчас я покажу тебе! Ты, двуличная тварь! Теперь я знаю, кто ты такая! Вот тебе, вот так тебе!

Не немедленно перейдя от слов к делу, Эйлин вихрем обрушилась на соперницу, словно разъяренное животное, колотя, царапая и стараясь задушить ее. Она сбила шляпку с ее головы, разорвала кружева на ее шее, отвесила ей несколько пощечин, безжалостно дергала волосы, а потом вцепилась ей в горло, чтобы придушить и изуродовать. В тот момент она действительно потеряла голову от ярости.

Ее внезапное нападение застало Риту Сольберг врасплох. Все произошло так быстро и ужасно, что она не осознавала происходящего, пока этот ураган не обрушился на нее. Потрясенная, пристыженная и ошеломленная, она не сопротивлялась этому молниеносному нападению. Когда Эйлин принялась колотить ее, она сделала тщетную попытку защититься, и тогда ее пронзительный крик можно было слышать по всему дому. Она кричала громко и жалобно, словно умирающее животное. Вся ее воспитанность и самообладание в одно мгновение покинули ее. Ее доброжелательность и деликатность, ее вежливые фразы, изящные позы и очаровательные гримаски, столь привлекательные, мгновенно были забыты, когда она вдруг подверглась варварскому нападению. В ее глазах застыл ужас загнанного животного, она побледнела. Она неуклюже попятилась, спотыкаясь на ходу; она, извивалась и вопила в мощных тисках разъяренной и энергичной Эйлин.

Каупервуд вошел в дом незадолго до того, как начались крики. На входе в дом он увидел самодовольного Сольберга, сияющего, угодливо улыбающегося светского хлыща, в длинном застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, с шелковой шляпой в руках.

– О, как поживаете, мистер Каупервуд? – начал он, дружелюбно покачивая кудрявой головой. – Я так рад видеть вас…

Но что это за крики? У нас нет слов для обозначения этих первобытных звуков, выражающих страх и страдания. Они наполняли весь дом ужасом.

Каупервуд, который всегда был человеком действия, исключающего нервические размышления, мгновенно насторожился. Ради всего святого, что это могло быть? Что за жуткие крики? Сольберг, артист с реакцией хамелеона на любые эмоциональные всплески, принялся тяжело дышать, побледнел и растерялся.

– Боже мой! – воскликнул он, испуганный и дрожащий, и всплеснул руками. – Это же Рита! Она наверху, в комнате вашей жены! Должно быть, что-то случилось.

Каупервуд без малейших колебаний бросил свое пальто на пол и рванулся вверх, сопровождаемый Сольбергом. Что это могло быть? Где Эйлин? Он бежал наверх, испытывая острое предчувствие беды, тошнотворное и непреодолимое. Крики продолжались:

– О, боже! Не убивай меня! Помогите! Спаси-ите! – последний крик был особенно пронзительным и ужасающим.

Сольберг был готов упасть в обморок от испуга. Его лицо было пепельно-серым. Каупервуд резко дернул дверную ручку. Дверь была заперта изнутри, и он стал колотить в нее со всей силы…

– Эйлин! – властно крикнул он. – Эйлин! Что там такое? Открой дверь, слышишь?

– О, боже! Помогите, помогите! Пожалуйста! – послышался стонущий голос Риты.

– Я тебе покажу, сучка! – услышали они вопли Эйлин. – Я тебя проучу, мерзавка. Гадина, мерзкая шлюха! Вот тебе! Вот! Вот!

– Эйлин! – хрипло крикнул Каупервуд. – Эйлин!

Когда ответа не последовало, а крики продолжились, он гневно обернулся.

– Назад! – крикнул он беспомощно постанывающему Сольбергу. – Дайте мне стул или что угодно.

Дворецкий побежал выполнять приказ, но Каупервуд уже нашел подходящее орудие.

– Вот! – Он схватил массивный дубовый стул с резной спинкой, стоявший на лестничной площадке. Он размахнулся и поднял стул над головой. Трах! Звук удара заглушил крики, доносившиеся изнутри.

Трах! Стул треснул и едва не сломался, но дверь выстояла.

Трах! Стул разлетелся на куски, и дверь распахнулась. Каупервуд увидел Эйлин, которая стояла на коленях над распростертой на полу Ритой, пытаясь ее задушить. Он бросился на нее, как зверь из засады.

– Эйлин! – прорычал он хриплым голосом. – Дура! Отпусти ее, идиотка! Какая тварь тебя укусила? Что ты хочешь сделать? Ты совсем спятила?

Он ослабил ее мощную хватку и оттащил, кинув ее тело на свое колено. Она так осатанела, что продолжала сопротивляться и кричала:

– Пусти меня! Дай мне добить ее! Я ее проучу! Не смей держать меня, сукин ты сын! Я покажу тебе, скотина!

– Поднимите эту женщину, – приказал Каупервуд Сольбергу и дворецкому, которые вошли в комнату. – Заберите ее отсюда, и поскорее. У моей жены припадок. Ну же, заберите ее! Эйлин сама не понимает, что делает. Унесите миссис Сольберг и пригласите врача. Что за чертовщина здесь вообще происходит?

– О-о… – простонала Рита, растерзанная и едва живая от ужаса.

– Я убью ее! – выкрикнула Эйлин. – Я убью ее! И тебя тоже, собака! – Она начала колотить его кулачками. – Будешь знать, как строить шашни с другими женщинами, скотина.

Каупервуд перехватил ее руки и энергично встряхнул ее.

– Что за дьявол в тебя вселился, дура? – жестко спросил он, когда Риту выносили из комнаты. – Что ты вообще пыталась сделать, убить ее? Хочешь, чтобы сюда явилась полиция? Прекрати вопить и приди в себя, не то я заткну тебе рот. Перестань, я говорю! Прекрати! Ты меня слышишь? Достаточно, тупица!

Каупервуд зажал ей рот ладонью, притянул спиной к себе и жестко встряхнул. Он был очень силен, к тому же рассержен.

– Теперь ты прекратишь или хочешь, чтобы я навсегда заткнул тебя? Я это сделаю, даже не сомневайся, – пригрозил он. – Ты сошла с ума. Перестань, я же сказал! Так вот как ты себя ведешь, когда тебя что-то не устраивает?

Эйлин рыдала, стонала и корчилась в его руках, издавая нечленораздельные выкрики. Она была совершенно вне себя.

– Спятившая дура! – сказал он, одним рывком развернув ее к себе и, с усилием вытащил из кармана носовой платок, который запихал ей в рот. – Ну вот, – облегченно произнес он. – Теперь ты замолчишь.

Держа Эйлин железной хваткой, он позволил ей извиваться, готовый действительно ее придушить.

Теперь, когда Каупервуд одержал победу, он продолжал крепко удерживать Эйлин, стоя рядом с ней на одном колене, прислушиваясь и размышляя. Вспышка ее ярости была поистине чудовищной, но все-таки он не мог ее полностью винить. Ее любовь была велика, как и брошенный ей вызов. Он достаточно хорошо знал ее характер и мог предвидеть нечто подобное. Позор и скандал, неизбежно связанные с таким ужасным происшествием, вывели его из себя. Только подумать, что человек может вовлечь себя в такую бурю страстей! Только подумать, что Эйлин оказалась способной на такое! Только подумать, что должна была претерпеть Рита! Вполне возможно, что она была ранена или изуродована, возможно, даже находилась на краю смерти. Чудовищно! Какой поток общественного возмущения обрушится на его голову! А суд?! Вся его карьера будет разрушена страшным взрывом гнева, проклятий и смерти! Боже милосердный!

Когда дворецкий, сопровождавший Риту, поспешно вернулся назад, Каупервуд подозвал его к себе кивком головы.

– Как она? – со скрытым отчаянием спросил он. – Она серьезно пострадала?

– Нет, сэр… думаю, нет. Насколько я понял, она лишь потеряла сознание. Скоро с ней все будет в порядке. Я могу чем-то помочь, сэр?

Обычно Каупервуд улыбнулся бы при виде такой сцены, но сейчас он был холоден и серьезен.

– Не сейчас, – с некоторым облегчением ответил он, все еще крепко удерживая Эйлин. – Выйди отсюда и закрой дверь. Вызови врача. Когда он придет, сообщи мне.

Когда Эйлин осознала, что Рите собираются оказать помощь и сочувствуют ее состоянию, она попыталась вырваться и снова закричать, но у нее ничего не вышло. Господин и повелитель держал ее мертвой хваткой. Когда дверь закрылась, он снова заговорил:

– Может быть, теперь ты успокоишься, Эйлин? Ты позволишь мне встать и поговорить с тобой или мы просидим так всю ночь? Хочешь, чтобы я навсегда расстался с тобой сегодня? Я понимаю твои чувства, но сейчас я владею ситуацией, и так будет впредь. Ты должна прийти в чувство и вести себя разумно, иначе завтра я расстанусь с тобой, и это так же несомненно, как то, что сейчас я нахожусь в этой комнате, – его голос звучал твердо и убедительно. – Итак, будем ли мы говорить разумно или ты намерена и дальше валять дурака и выставлять себя и меня на посмешище слугам, соседям и всему городу? Сегодня ты устроила славное представление. Боже милосердный! Право же, настоящий спектакль! Скандальная ссора и драка в нашем доме! Я полагал, что у тебя больше здравого смысла и уважения к себе, я в самом деле так думал. Ты подвергла серьезной опасности мои пребывание здесь, в Чикаго. Ты тяжело ранила, а возможно, убила другую женщину. Тебя даже могут повесить за это. Ты меня слышишь?

– Ох, пусть меня повесят, – простонала Эйлин. – Я хочу умереть!

Каупервуд вытащил носовой платок у нее изо рта, освободил ее руки и позволил ей подняться на ноги. Она по-прежнему неистовствовала, пылала и была готова осыпать его упреками, но столкнулась с его холодным, властным взглядом, пригвоздившим ее к месту. Она еще никогда не видела такое выражение на его лице, – жесткое, обжигающее ледяным холодом, – которое не доводилось видеть никому, кроме его деловых конкурентов, и то лишь в редких случаях.

– А теперь молчи! – приказал он. – Больше ни слова! Ты меня слышишь?

Она дрогнула, заколебалась и отступила. Вся ярость ее бурной души вдруг улеглась, словно море в безветренную погоду. Слова рвались из ее сердца и вертелись на языке. Она была готова снова крикнуть «Подлец! Скотина!» и обозвать его сотней других отвратительных и бесполезных кличек, но под давлением его жесткого взгляда и непреклонной воли слова замерли у нее на губах. Какое-то мгновение она неуверенно смотрела на него, а затем повернулась и рухнула на кровать. Она царапала свое лицо, раскачивалась взад-вперед в невыносимой муке и наконец зарыдала.

– О господи! Боже мой! Я хочу умереть! Дайте мне умереть!

Стоя там и глядя на нее, Каупервуд с неожиданной остротой почувствовал глубокие раны, нанесенные ее сердцу и душе. Это тронуло его.

– Эйлин, – сказал он через несколько секунд, подошел ближе и ласково прикоснулся к ней. – Эйлин! Не надо так плакать. Я еще не бросил тебя. Твоя жизнь не совсем разрушена. Не плачь. Да, это дурное дело, но возможно, что-то еще можно исправить. Давай же, Эйлин, соберись с духом!

Вместо ответа она лишь раскачивалась и неудержимо стонала, будто не слыша его.

Озабоченный другими делами, Каупервуд повернулся и спустился вниз. Ему нужно было придумать оправдание для врача и слуг; узнать, что с Ритой, и придумать какое-нибудь сносное объяснение для Сольберга.

– Запри эту дверь и следи за ней. – обратился он к проходившему мимо слуге. – Если миссис Каупервуд попытается выйти, немедленно поставь меня в известность.