Решение о помиловании Каупервуда и конкретное время его выхода из тюрьмы оставались тайной для него, хотя факт его скорого помилования или крайней вероятности такого исхода нельзя было отрицать, и все признаки указывали на это. Уингейт исправно сообщал ему о достигнутом прогрессе, и Стэджер делал то же самое, но когда личный секретарь губернатора подтвердил, что в определенный день они получат необходимые документы, то Стэджер, Уингейт и Уолтер Лейф договорились устроить сюрприз для Каупервуда. Стэджер и Уингейт намекнули Каупервуду на некую помеху в разбирательстве его дела и возможную отсрочку его освобождения. Каупервуд немного приуныл, но стоически принял это известие. Он внушил себе, что может подождать, сколько будет необходимо, поэтому был весьма удивлен, когда однажды в пятницу увидел Уингейта, Стэджера и Лейфа у двери своей камеры в сопровождении начальника тюрьмы Десмаса.

Десмас был рад думать, что Каупервуд наконец выйдет на свободу, так как втайне восхищался им и решил прийти в камеру, чтобы посмотреть, как он отнесется к своему освобождению. По пути он обратил внимание на то, что Каупервуд всегда был образцовым заключенным.

– Он завел садик на заднем дворе, – сообщил он Лейфу. – Там он выращивает фиалки, маргаритки и герань, и они замечательно прижились.

Лейф улыбнулся. Это было похоже на Каупервуда, даже в тюрьме сохранившего хороший вкус и трудолюбие.

– Очень незаурядный человек, – заметил он.

– Да, – согласился Десмас. – Это можно видеть с первого взгляда.

Они тихо подошли к зарешеченной двери и заглянули в камеру, где работал Каупервуд, не заметивший их прихода.

– Все трудишься, Фрэнк? – спросил Стэджер.

Каупервуд оглянулся через плечо и встал. Как всегда в эти последние дни, он думал, что будет делать, когда окажется на свободе.

– Что это, политическая делегация? – поинтересовался он. Он сразу же заподозрил, что происходит нечто важное. Все четверо заулыбались, и Бонхэг отпер дверь перед начальником тюрьмы.

– Ничего особенного, Фрэнк, – радостно произнес Стэджер. – Только теперь ты свободный человек. Можешь собрать свои пожитки и уйти с нами, если хочешь.

Каупервуд невозмутимо смотрел на друзей. После недавних известий он не ожидал, что это произойдет так скоро. Он был не из тех людей, кто ценит грубоватые шутки или сюрпризы, но внезапное осознание своей свободы обрадовало его. Вместе с тем он так долго ожидал этого, что прелесть освобождения несколько утратила свою остроту. Здесь он был несчастен и в то же время не утратил присутствия духа. Позор и унижение в самом начале были тяжким ударом. В последнее время, когда он стал привыкать ко всему, что его окружало, ощущение тесноты и униженности постепенно выцвело и стерлось. Его раздражало лишь осознание своего заключения и бесцельной траты времени. Если оставить в стороне его стремление к определенным вещам – в основном к успеху и возмездию, – он обнаружил, что может жить в своей тесной камере и чувствовать себя вполне уютно. Он уже давно привык к запаху извести (используемой для подавления более мерзкого запаха) и к многочисленным крысам, которые довольно часто попадались в его ловушки. У него даже появился интерес к плетению стульев, и он так наловчился в этом деле, что мог изготовить двадцать штук в день, если бы захотел, а также к работе в маленьком саду весной, летом и осенью. Каждый вечер он изучал небосвод в своем маленьком дворе, и впоследствии он подарил огромный рефлекторный телескоп одному прославленному университету. Он не видел себя в роли обычного заключенного и не чувствовал себя справедливо наказанным, даже если было совершено настоящее преступление. От Бонхэга он узнал множество историй о заключенных, сидевших в этой тюрьме, от убийц до мелких воров, и даже видел многих из них. В сопровождении Бонхэга он выходил в центральный двор, видел кухню, где готовили повседневную еду для заключенных, слышал о роскошествах в камере Стинера и так далее. В конце концов тюрьма показалась ему не таким уж страшным местом; лишь пустая трата времени была особенно тягостной для таких людей, как он. Он мог бы совершить многое, если бы находился на свободе и не боролся за себя на судебных слушаниях. Суды и тюрьмы! Он лишь покачал головой при мысли о том, сколько времени пропадает даром в таких местах.

– Все в порядке, – сказал он и неуверенно огляделся по сторонам. – Я готов.

Он вышел в коридор, почти не удостоив свою камеру прощального взгляда, и обратился к Бонхэгу, который был глубоко опечален потерей такого выгодного клиента:

– Уолтер, я прошу вас присмотреть за тем, чтобы некоторые вещи отправили ко мне домой. Вы можете забрать стул, часы, зеркало и картины, – в сущности, все, кроме моего белья, бритвы и туалетных принадлежностей.

Этот акт благотворительности немного утешил расстроенного Бонхэга. Они вошли в кабинет тюремного регистратора, где Каупервуд с немалым облегчением избавился от тюремной одежды. Грубые башмаки были давно заменены его собственной парой хорошей обуви. Он надел котелок и серое пальто, которое носил год назад, и объявил о своей готовности. У входа в тюрьму он повернулся и бросил последний взгляд на железную дверь, ведущую в сад.

– Не жалеешь об уходе, Фрэнк? – с любопытством поинтересовался Стэджер.

– Нет, – ответил Каупервуд. – Я думал о другом. Это была лишь видимость, не более того.

Через минуту они были у внешних ворот, где Каупервуд пожал руку привратнику. Затем они сели в экипаж перед большой, массивной аркой в готическом стиле. Тяжелые ворота захлопнулись за ними, и они уехали прочь.

– Ну, вот и конец, Фрэнк, – весело заметил Стэджер. – Теперь это уже не вернется.

– Да, – отозвался Каупервуд. – Лучше видеть, как это уходит, а не приходит.

– Думаю, нам нужно как-то отметить это событие, – сказал Уолтер Лейф. – Не стоит сразу же везти Фрэнка домой. Почему бы нам не отправиться в «Гринс»? Это хорошая мысль.

– Лучше не надо, если не возражаете, – с чувством произнес Каупервуд. – Мы соберемся немного позже. Сейчас я хочу попасть домой и переодеться.

Он думал об Эйлин и детях, о своих родителях и о будущем. Теперь жизнь значительно расширит свои дали, он был уверен в этом. За эти тринадцать месяцев он многое узнал, как нужно заботиться о себе. Он собирался встретиться с Эйлин и выяснить, что она думает об их будущем и о жизни в целом. Он собирался возобновить финансовые операции и подключиться к делам, которые вел с «Уингейт и Кº». Он собирался снова получить место на бирже через своих друзей; ради того чтобы избежать предубежденного отношения со стороны людей, которые не захотят вести дела с бывшим заключенным, он собирался действовать в качестве внешнего агента и простого брокера для «Уингейт и Кº». Его фактический контроль над ситуацией будет негласным и недоказуемым. Теперь осталось дождаться важного движения на рынке – биржевого обвала или чего-то в этом роде. Тогда он покажет миру, кто на самом деле является неудачником.

Они высадили Каупервуда перед небольшим коттеджем его жены, и он энергично зашагал в сгущавшихся сумерках.

Восемнадцатого сентября 1873 года в пятнадцать минут первого солнечным осенним днем в Филадельфии произошла одна из самых ошеломительных финансовых трагедий, которую видел мир с момента своего возникновения. Банковский дом «Джей Кук и Кº», ведущая финансовая организация в Америке со штаб-квартирой в доме 114 на Третьей улице в Филадельфии с филиалами в Нью-Йорке, Вашингтоне и Лондоне, приостановил свои операции. Те, кто кое-что знает о финансовых кризисах в Соединенных Штатах, хорошо понимают значение последующей паники. Во всех исторических справочниках о ней говорится как о «панике 1873 года», а всеобщий хаос и разорение вслед за ней было беспрецедентным в американской истории.

В то время Каупервуд, снова служащий брокером (якобы агентом брокера), вел дела на Третьей улице и представлял на бирже контору «Уингейт и Кº». За шесть месяцев, прошедших после освобождения из Восточной тюрьмы, он потихоньку налаживал финансовые, пусть и не открыто дружественные связи с теми, кто знал его раньше.

Кроме того, контора «Уингейт и Кº» процветала уже в течение некоторого времени, но лишь знающие люди понимали, кому она обязана своим процветанием. Для виду Каупервуд жил со своей женой в маленьком доме на Двадцать Первой улице. На самом деле он занимал холостяцкую квартиру на Пятнадцатой улице, куда время от времени наведывалась Эйлин. Разлад между ним и его женой уже был известен всей семье, и хотя предпринимались некоторые слабые попытки уладить дело миром, из этого не вышло ничего хорошего. Невзгоды последних двух лет настолько приучили его родителей ожидать неожиданного, что, несмотря на первоначальное изумление, это не потрясло их так сильно, как могло бы случиться несколько лет назад. Они были слишком напуганы жизнью, чтобы бороться с ее странностями. Они могли лишь молиться и надеяться на лучшее.

С другой стороны, семья Батлеров, или то, что от нее осталось, была равнодушна к поведению Эйлин. Братья игнорировали ее, как и Нора, которая теперь все знала, а ее мать настолько увлеклась религией и скорбными думами об утрате супруга, что вообще не следила за жизнью Эйлин. Кроме того, Каупервуд и его возлюбленная вели себя гораздо осмотрительнее, чем раньше. Они тщательно рассчитывали свои перемещения по городу, хотя это никак не влияло на их отношения. Каупервуд думал о переезде на Запад. После некоторого улучшения своего материального положения, когда у него будет капитал примерно в сто тысяч долларов, он собирался отправиться в бескрайнюю прерию, о которой так много слышал, – в Чикаго, Фарго, Дулут, Сиу-Сити, которые тогда считались в Филадельфии и восточных штатах будущими великими центрами городской жизни, – вместе с Эйлин. Хотя проблема брачных отношений с ней оставалась неразрешимой до того, как миссис Каупервуд даст ему официальное согласие на развод, это соображение не останавливало ни его, ни Эйлин. Единственное, что мог поделать Каупервуд, – это взять Эйлин с собой и надеяться на то, что время и его долгое отсутствие позволят его жене изменить свое мнение.

Пресловутая паника, обозначившая важную перемену в карьере Каупервуда, была одним из тех феноменов, которые естественным образом возникают из оптимизма американского народа и неудержимого прогресса страны. Ее источником были престиж и честолюбие Джея Кука, чьи деловые способности и последующие успехи были связаны с Филадельфией и который тогда стал ведущим финансистом того времени. Здесь будет бесполезно пытаться проследить восхождение этого человека к вершине власти и богатства; достаточно будет сказать, что его предложения и методы, которые он предложил американскому правительству в дни тяжких испытаний, помогли собрать деньги для продолжения борьбы с Югом. После Гражданской войны этот человек, который построил колоссальный банковский бизнес в Филадельфии с филиалами в Нью-Йорке и Вашингтоне, некоторое время пребывал в поиске какого-нибудь важного предприятия, конструктивной работы, достойной его гения. Война закончилось; единственным, чем оставалось заниматься, были мирные финансовые операции, и величайшие финансовые предприятия в Америке были связаны со строительством трансконтинентальных железных дорог. «Юнион Пасифик», основанная в 1860 году, уже находилась в завершающей стадии строительства; Северо-Тихоокеанская и Южно-Тихоокеанская железные дороги были мечтами, созревавшими в новаторских умах. Великим достижением представлялось соединение берегов Атлантического и Тихого океанов стальными рельсами для консолидации расширенного и упроченного союза штатов или создание огромного горнодобывающего проекта для пополнения запасов золота и серебра. Строительство железных дорог было главнейшей задачей, и акции железнодорожных компаний были самыми ценными и важными на каждой бирже в Америке. В Филадельфии шла свободная торговля акциями. Были люди, достигшие богатства и славы на операциях с этими бумагами, и такие гиганты, как Корнелий Вандербильт, Джей Гоулд, Дэниэл Дрю, Джеймс Фиш и другие на Востоке и Фэйр, Крокер, У. Р. Херст и Коллис П. Хантингтон на Западе, уже поднимали головы. Среди самых пламенных мечтателей из этого списка находился и Джей Кук, который, без хищной сноровки Гоулда или практических знаний Вандербильта жаждал опоясать северные пределы Америки лентой из стали, которая будет ему вечным памятником.

Проект, наиболее увлекавший воображение, был связан с развитием тогда почти неисследованной территории, расположенной между крайней западной оконечностью озера Сьюпериор, где нынче стоит Дулут, и той частью Тихого океана, куда впадает река Колумбия, иными словами, с окраиной северной трети США. Если построить железную дорогу, здесь возникнут крупные города и процветающие городки. В регионе Скалистых гор, через который должна была пройти эта дорога, шли изыскания различных металлов, и плодородные поля пшеницы и кукурузы сулили несказанное богатство. Продукты, покупаемые далеко на востоке, в Дулуте, можно будет доставлять к побережью Атлантического океана через Великие озера и канал Эри по очень низким ценам. Это было имперское видение, сходное со строительством Панамского канала в тот же период и обещавшее принести не меньшую пользу для человечества. Оно пробудило интерес и энтузиазм Кука. Благодаря тому, что правительство выделило грант на огромные участки земли по обе стороны от предполагаемой железной дороги для корпорации, которая всерьез возьмется за проект и осуществит его в разумные сроки, и из-за возможности стать выдающейся публичной фигурой, он в конце концов взялся за этот проект. Предприятие сразу же столкнулось с многочисленными возражениями и критикой, но гению, который смог профинансировать успешное завершение Гражданской войны, было вполне по силам профинансировать Северо-Тихоокеанскую железную дорогу. Кук взялся за дело с намерением предложить выгоду от этого предприятия гражданам США и продавать акции или доли, от которых он хотел избавиться, не через агентство или финансовую корпорацию, а непосредственно булочникам, мясникам и жестянщикам.

Это была блестящая идея. Его финансовый гений, организовавший продажу огромных правительственных займов США простым людям, работал именно по такой схеме. Почему бы не выпустить сертификаты Северо-Тихоокеанской железной дороги? В течение нескольких лет он проводил изыскательскую кампанию, исследуя осваиваемую территорию, организуя большие корпуса железнодорожных строителей, прокладывая сотни миль путей в самых неблагоприятных условиях и продавая крупные пакеты своих сертификатов с гарантированным процентным доходом. Если бы он сам не знал так мало о строительстве железных дорог и если бы проект не был таким огромным, что его нельзя было осуществить силами одного человека, – даже такого великого, как он, – предприятие могло бы оказаться успешным, как оно и вышло при других управляющих. Однако нелегкие времена, война между Францией и Германией, которая временно связала руки европейскому капиталу и отрезала от американских проектов, зависть и клевета конкурентов, определенные погрешности управления – все это вместе погубило великое начинание. Восемнадцатого сентября 1873 года в 12.15 банковский дом «Джей Кук и Кº» обанкротился с дефицитом примерно восемь миллионов долларов и потерял инвестиции, вложенные в Северо-Тихоокеанскую железную дорогу в размере около пятидесяти миллионов долларов.

Можно представить, каким был результат: одновременный крах самого влиятельного банкира и самого выдающегося железнодорожного проекта. «Финансовый гром посреди ясного неба», – написала «Филадельфия Пресс». «Никто не мог ожидать большего сюрприза, – написала „Филадельфия Инкуайер“, – это как снег, выпавший в солнечный летний день». Общественность, убаюканная предыдущими грандиозными успехами Джея Кука и считавшая его неуязвимым, поначалу ничего не могла понять. Это казалось невероятным. Джей Кук обанкротился? Невозможно, только не он! Тем не менее он обанкротился, и нью-йоркская фондовая биржа после серии обвалов, последовавших сразу же за банкротством, закрылась на восемь дней. Железная дорога «Лейк Шор» не смогла выплатить ссуду до востребования на миллион семьсот пятьдесят тысяч долларов, а «Юнион Траст Компани», связанная с интересами Вандербильта, прекратила операции после массового изъятия депозитов. «Нэшнл Траст Компани» из Нью-Йорка имела в своих сейфах государственные облигации на восемьсот тысяч долларов, но на них нельзя было взять взаймы ни одного доллара, и она временно прекратила операции. Подозрения ходили повсюду; слухи затронули всех и каждого.

Когда новость достигла фондовой биржи в Филадельфии, она сначала появилась в виде короткой депеши, адресованной биржевому комитету от нью-йоркской фондовой биржи: «Ходят слухи о банкротстве „Джей Кук и Кº“. Ожидаем ответа». Этому не поверили, поэтому не ответили. Никто и не подумал волноваться. Брокерское сообщество едва обратило внимание на такой слух. Каупервуд, следивший за успехами «Джей Кук и Кº» со значительным подозрением насчет блестящей теории президента компании о распродаже «народных ценных бумаг», вероятно, был единственным, чьи подозрения только усилились. Однажды он написал критическую статью для городской газеты, где утверждал, что ни одно предприятие такого масштаба, как Северо-Тихоокеанская железная дорога, до сих пор не опиралось только на один банковский дом, вернее на одного человека, и что ему это не нравится. «Я не уверен, что земли, через которые проходит дорога, являются такими идеальными с точки зрения климата, почвы, древесины, минералов и так далее, как убеждает нас мистер Кук и его сторонники, – написал он. – Я также не думаю, что в настоящее время и на протяжении многих лет дорога будет приносить прибыль, способную окупить проценты по огромному количеству ценных бумаг, которые находятся в обращении. Здесь имеются большие риски и опасности». Поэтому, глядя на уведомление, он гадал о том, какой эффект произведет возможное крушение банковского дома «Джей Кук и Кº».

Гадать пришлось недолго. Вторая депеша, полученная на бирже, гласила: «Нью-Йорк, 18 сентября. „Джей Кук и Кº“ приостановил свои операции».

Каупервуд не мог этому поверить. Он был вне себя от радости при мысли о такой грандиозной возможности. Вместе с остальными брокерами он устремился к дому 114 на Третьей улице, где находился знаменитый банковский дом, чтобы убедиться окончательно. Несмотря на сдержанность и прирожденное достоинство, Каупервуд побежал со всех ног. Если это правда, то великий час настал. Наступит всеобщая паника и катастрофа. Все акции ожидает чудовищный обвал. Он должен находиться в самой гуще событий. Уингейт должен находиться под рукой, как и оба его брата. Он должен объяснить им, как продавать и что покупать. Его великий час настал!